Религия и общество в современной Корее

Степень религиозности общества подразделяется на три главных показателя:

• устоявшиеся религии

• новые религии

• народные верования

Устоявшиеся религии занимают доминирующее положение среди прочих, тогда как новые религии стремятся достичь статуса доминанта. Автор статьи “Profiles of contemporary Korean Religions: The emergence of Neo-Ethnicity” [Chin Hong Chung, Korea Journal, Vol. 52 No.3 Autumn 2012] так описывает современную религиозную ситуацию в Корее: <Каждая религия главенствует в своей сфере. Например, буддизм, конфуцианство и шаманизм составляют основу корейской культуры, а католицизм и протестантизм находятся на вершине общественного признания. Первые управляют реальной жизнью общества снизу, изнутри, а вторые влияют на общество сверху, пользуясь завоёванной властью. Но при этом центральные религии стремятся достичь вершины, а те, что уже наверху, ищут стабильности, присущей центру. Каждая из религий пытается преодолеть собственную социо-культурную ограниченность.> Народные верования выражают представления большинства населения и обычно не имеют чёткой институциональной структуры и из-за этого занимают маргинальную позицию по отношения к другим религиям, однако именно народные культы являются религиозной основой для всех остальных. Все вышеперечисленные уровни взаимодействуют между собой и вместе составляют современную религиозную картину в обществе.

Буддизм и конфуцианство относятся к устоявшимся религиям Кореи. Сюда же входят достигшие значительного влияния за последнее пятидесятилетие католицизм и протестантизм. На 1995 год последователями протестантизма себя считали 15 млн. 761 тыс. 329 корейцев или 19,8% от числа верующих, которое в целом составило 51,1% населения. Католицизм на тот момент исповедовали 3 млн. 374 тыс. 308 человек, что составило 6,7% от числа верующих [Religious Culture in Korea, 1996, стр. 9]. Число последователей христианства растёт с каждым годом в связи с процессами мировой глобализации и, соответственно, вестернизации корейского общества. Буддизм представляет собой самую крупную религию Корейского полуострова, несмотря на то, что христианские верующие в последнее время в совокупности превышают число последователей этой религии. Более 80% населения Кореи официально признают конфуцианство в качестве своей религиозной принадлежности. Но в настоящее время конфуцианство уже не имеет чёткой структуры – сейчас оно скорее играет роль системы общественных ценностей, нежели полноценной религии. В системе «вершина-центр», предложенной Chin Hong Chung, оно, безусловно, занимает центральное положение, но сейчас конфуцианство с трудом справляется даже с задачей сохранения своего места в данной системе, не говоря уже о живом стремлении достичь вершины. Chin Hong Chung, доказывая всё уменьшающееся значение конфуцианства в современном корейском обществе, показывает, что религии-соседи не считают конфуцианство своим соперником: католическая церковь официально разрешила своим последователям проводить традиционные обряды культа предков, так как не считает их конкурентоспособными наряду с Всевышним. При этом конфуцианство уходит в прошлое тихо: приверженцев старых традиций с каждым годом остаётся всё меньше, однако конфуцианское общество будто бы не замечает реальности происходящего, не предпринимает ровным счётом никаких мер, чтобы подстроиться под новый мир, которые так сильно изменился с тех пор, когда это морально-этическое учение ещё шло в ногу со временем. Буддизм, в отличие от конфуцианства, видит перед собой проблему и ставит чёткую задачу достичь вершины в дополнение к своей центральной позиции, однако, правильно определившись с ориентирами, выбирает неправильное направление движения. Позиционируя себя в качестве бессмертного культурного наследия Кореи, буддизм призывает это наследие активно сохранять, а для этого разворачивает всё новые и новые кампании, заручается поддержкой всё новых и новых союзников и строит большое количество храмов по сей Корее, но едва ли при этом лучше вписывается в современную картину мира, чем конфуцианство. Причина неудачи, по мнению Chin Hong Chung, кроется в том, что корейский буддизм погружается с головой в прошлое, боясь встретиться с настоящим лицом к лицу. Шаманизм принадлежит сейчас к разряду народных верований, и поэтому не осознаётся в качестве отдельного религиозного института большинством населения. Однако исследования показали, что большинство корейцев до сих пор проводят ритуалы в честь духов своих предков, более 3 млн. человек так или иначе участвуют в шаманских ритуалах, тогда как официальное число приверженцев шаманизма насчитывает всего 20-30 тыс. человек. Число верующих в целом увеличилось с 60-х годов XX века по 80-е годы в несколько раз. Это объясняется быстрой индустриализацией и урбанизацией, которая привела к социальной нестабильности, а, следовательно, к общественным стрессам и потере опоры в жизни. В такой ситуации человек неизбежно начинает искать источник утешения: одним из таких источников и является религия. Эта проблема усугубилась политическими процессами, которые в то время происходили в Корее, а именно: режим военной диктатуры и противодействующие ему антигосударственные движения – всё это внесло серьёзный вклад в социальную нестабильность общества. Такая ситуация объясняет возросшую популярность христианских религий, которые проповедуют спасение, и появление многочисленных ответвлений, «новых религий», сект и религиозных движений. Особенно это было характерно для конца XX века. «Пиковое» положение в данный момент занимают католицизм и протестантизм, которые отчаянно ищут пути к центру, тесня тех, кто там уже находится.

Другой особенностью религиозной ситуации в современной Корее является специфическая взаимосвязь религий и политики. Как известно, одно неотделимо от другого, потому что и то, и другое, имеет власть и борется, прежде всего, за власть. Первой проблемой, с которой встретилось корейское общество, является осознание и принятие своей неисключительности. Каждая религия строит свою систему внутри себя, исключая возможность «легального» существования других таких же систем, однако в многонациональном обществе с мультирелигиозной ситуацией, такая идеология терпит поражение. Соответственно, религия теряет возможность опираться на свою вседержавность в попытке влиять на политическую ситуацию, и, как следствие, приходится искать сосуществования с другими представителями духовной среды. <Таким образом, взаимоотношения между корейскими религиями можно выразить как соревнование, основанное на борьбе за абсолют и выливающееся в межрелигиозные конфликты.> [Chin Hong Chung, Korea Journal, Vol. 52 No.3 Autumn 2012, стр. 18 (перевод мой)]. В мультирелигиозном обществе занять абсолютно доминирующую позицию ни одной из религий не дано, поэтому борьба эта имеет перманентный характер. Каждая из участниц соревнования пытается использовать политические силы в своих интересах, тогда как политики также рассматривают религию как средство достижения своих целей. Как справедливо замечает Chin Hong Chung, ситуация осложняется тем, что в демократическом обществе, где господствует принцип отделения церкви от государства, и политикам, и представителям духовной власти приходится скрывать свои взаимоотношения: политики отрицают свою связь с религией, а религия отрицает свои действия как политические. Идя на вынужденную уступку в качестве некоторого ограничения свободы общественного воздействия, религии пользуются разделением светской и духовной властей, дабы сдерживать друг друга на соревновательном поле. <В контексте современной реальности, фактического отделения церкви от государства достичь невозможно. Принимая во внимание нынешние отношения, каждая религия пользуется услугами политических сил внутри мультирелигиозной ситуации, а принцип разделения превращается в стратегическое прикрытие в целях самооправдания и получения преимущества перед соперником.> [Chin Hong Chung, Korea Journal, Vol. 52 No.3 Autumn 2012, стр. 19 (перевод мой)]. Невозможность открытого сотрудничества двух сил, религиозной и политической, открывает путь к посредничеству. Религия придаёт себе другую форму, чтобы не потонуть в реалиях современного мира. Сила влиять на политические решения или опротестовывать их открыто сменяется допущением зависимости от политиков в обмен на посредническую помощь последних. Зависимость и посредничество – вот две стороны современного сотрудничества политической и религиозной сфер в Корее. Примером такого альянса может служить государственная помощь в сохранении буддийских храмов, направленная на увеличении дохода от туризма. Буддисты прекрасно понимают истинные цели правительства, но охотно пользуются его помощью в надежде на то, что близость к светской власти поможет им привлечь большее число сторонников.

Исторически сложившийся религиозная взаимосвязь мешает точно определить, сколько человек действительно является последователями той или иной религии. Часто возникает ситуация, когда кореец не может определиться в своей религиозной принадлежности, потому что в его сознании буддизм, конфуцианство и шаманизм представляют элементы неразделимого целого. Эта тенденция в меньшей степени относится к христианским конфессиям.

Основным мотивом, по которому происходит обращение к той или иной вере, корейцы признают достижение социально-психологической уверенности в жизни. Ориентация на земное процветание всегда превалировала над всеми остальными стремлениями корейцев, остаётся она главной и поныне. Та религиозная картина, что сложилась к настоящему моменту в Корее, стала возможной только оттого, что местное население по мере надобности обращалась то к одной, то к другой духовной системе одновременно, порой, не делая между ними различий. Именно поэтому каждая из них в конечном итоге смогла оказать органичное влияние на каждого корейца в отдельности и на всё общество в целом.

Сосуществование религий в корейском обществе иллюстрирует следующее замечание: <Очень часто можно встретить семью, где отец так или иначе считает себя конфуцианцем, жена – последовательница буддизма, а дети – крещённые. Но что на самом деле поразительно, так это то, насколько все корейцы друг на друга похожи вне зависимости от вероисповедания. Прежде всего, корейцы – это корейцы. Они берут религию и перекраивают её под себя.> [Michael Breen, The Koreans, 1998, стр. 42 (перевод мой)]. И эта особенность корейского мышления заключается в примирении различных духовных систем между собой и стремлении найти каждому новому появляющемуся элементу своё место в общей картине, и эта картина базируется на трёх китах: шаманизме, буддизме и конфуцианстве. Сквозь эти духовные системы корейцы привыкли смотреть на большой мир и сейчас они с успехом продолжают делать это, как и несколько веков назад.

Идея дзэн-буддизма, заключающаяся в том, что нет никакого прошлого и будущего – всё сущее есть бесконечное течение настоящего, отпечаталась в нетерпеливости и непосредственности корейского менталитета, а концепция взимопроникающих миров определяет чувство сверхъестественного рядом во всех корейцах. Эти два аспекта, в частности, не позволяют корейцам прочувствовать концепцию жизни после смерти, Ада и Рая, доминирующие в христианстве – нетерпеливые, они то и дело обращаются к буддийским монахам или шаманским предсказателям, которые являются посредниками между мирами. Шаманское начало, в свою очередь, не даёт полностью осознать, что есть Сострадание в буддизме и что есть Любовь в христианстве, так как направление, по которому движется кореец, всегда горизонтально направлено на земные нужды и чаяния. Конфуцианство оказало большее влияние на обитателей данного региона, чем где бы то ни было в мире. До сих пор корейцы сильно привержены конфуцианским традициям, хотя в последнее время они стали терять свою актуальность в связи с разрушением классовой системы и признанием прав и свобод личности. И всё же, при столь глубоком и всеобъемлющем влиянии данного морально-этического учения, корейцы должны были быть сейчас очень закрытыми, строгими, отчуждёнными моралистами, стремящимися только к саморазвитию в целях постоянного улучшения общества и государства. Однако этого не произошло, и здесь следует принять во внимание смягчающую роль шаманизма, которому удалось сохранить живую, подвижную и открытую натуру корейцев. Изначально шаманизм представлял собой положительно целостную и толерантную духовную систему, которая не терпела противоречий и ограничений человеческого сознания, как было во многих религиях мира: <Противопоставления добра и зла, тела и духа, физического и духовного миров, совершенного Бога и простого смертного не имели никакого значения. Жизнь виделась бесконечностью. Человек был един со всем миром, женщина и мужчина были равноценны. Различиям между людьми не давали оценок, ни положительных, ни отрицательных, а это, в свою очередь, предотвращало возможности одним держать превосходство над другими. <…> Ты – это ты. Вот всё, что было известно.> [Michael Breen, The Koreans, 1996, стр. 43 (перевод мой)]. Живость и страсть, присущая шаманским ритуалам, нашла отражение в религиозной и общественной активности корейцев: восстания против режима диктатуры, бесконечная работа и учёба, сыновняя почтительность, борьба за независимость, вселенское преклонение северных корейцев перед вождём – эта любовь к преувеличению характеризует их отношение к жизни. С другой стороны, ориентированность корейской культурой внутрь породила представление о собственной уникальности и в XX веке под влиянием христианства вылилась в несколько новых религий, которые проповедуют уникальную роль Корейского полуострова в деле спасения мира.

В корейском шаманизме большое значение уделяется эмоциям и состояниям, которые влияют на окружающий мир и которые необходимо сдерживать, дабы не нанести вред. Эти установки, подкреплённые ориентированным на отношения конфуцианством, сейчас находят отражение в гиперчувствительности и эмоциональности корейцев. Ощущения чего бы то ни было вообще и, в частности, ощущения близости к духам в них невероятно сильны. Именно поэтому, например, корейское общество до сих пор с подозрением относится к переливанию крови, донорским органам и кремации. Шаманизм сегодня очень широко практикуется, несмотря на видимое его отсутствие. Он являет собой «андеграунд духовности» Кореи. Не только простые люди, верующие христиане и буддисты, обращаются к предсказателям, но и политики, крупные бизнесмены и чиновники бывают частыми клиентами шаманов XXI века. Всё это свидетельствует о том, насколько глубоко суть древних культов коренится в сознании этих людей.

Конфуцианство в своё время взяло на себя роль строителя «фасада общества» или регламентации его внешнего вида. Та чёткость, которой ему удалось добиться, постепенно размывается в наши дни, но руины былого величия сегодня можно наблюдать здесь и там. Прежде всего, это касается отношения к семье. Долг перед семьёй и стремление сохранить семейные ценности – вот то, что движет корейцами на протяжении всей их жизни. Почтение перед родителями, возведённое в абсолют, также порождает проблемы, такие как отчуждённость от «не своих», несвобода выбора и недостаток общения. Стремление во что б это ни стало отождествлять себя с узким кругом людей приводит к незначительности всего остального, т.е. внешнего мира. Есть то, что внутри, остальное – это не то, о чём вообще следует думать. Так обычно рассуждают корейцы. Конфуцианские нормы строго прописывали отношения между членами семьи, в том числе между матерью, отцом и их детьми. Получалось так, что слепое почитание преклонение возводило высокую стену между ребёнком и родителем. Отец до настоящего времени мало участвовал в воспитании детей, а мать признавалась практически святой. В такой ситуации не было места для любви и радости быть вместе с мамой и папой, поэтому дети обычно искали утешения в лице друг друга, но теперь, когда многодетные семьи ушли в прошлое, проблема детского одиночества встала наиболее остро. Установка на сохранение чистоты крови увеличивает шансы на трагедию в бездетных семьях, так как корейцы относятся к усыновлению крайне негативно, что, в конечном счёте, повышает число разводов в последнее время. Огромное внимание, которое традиционно отводится в конфуцианстве обрядовой стороне, в XXI веке проявляется в виде злоупотреблений различного рода улучшений внешности: косметика, пластическая хирургия, диеты и окраска волос в неестественные цвета.

Всё вышеперечисленное так или иначе является реальным отражением сознания современного человека, живущего в так называемом «обществе потребления», сложной и запутанной системе, где высшей ценностью признаётся собственная выгода. Чтобы сохранять конкурентоспособность религии тоже приходится принимать правила игры. Потребительская ценность – вот, что определяет облик религии в современном обществе. Всё, что не представляет собой готовый продукт к употреблению, не имеет шанса пережить эту эпоху. В мультирелигиозном обществе возможности монополизировать рынок духовных услуг нет, следовательно, необходимо формировать спрос на своё продукт. Как полагает Chin Hong Chung, чтобы привлечь потребителей, религии необходимо не только создать конкурентоспособный товар, но и подумать об удобстве, которое она может предложить своему клиенту, что также немаловажно. Chin Hong Chung называет два явления, которые возникли под влиянием «рыночности» современного общества:

1) Гигантизм: установка на постоянное привлечение последователей, построение сложных образований из более мелких единиц, техническое обеспечение руководства, строительство гигантских зданий, постоянное накопление богатств, превращение традиции в товар. В Корее этот тренд проявляется в основании религиозных центров образования, организации социальных служб, увеличение числа храмов, залов для медитации, мест духовных встреч, проведение миссионерских кампаний за границей и т.п. В погоне за увеличением во всех сферах трудно сохранить баланс между деловой и духовной составляющей современной религии. Всё чаще можно наблюдать, как одно превалирует над другим.

2) Экстремизм: <когда нам нечего выразить, кроме сильного эмоционального переживания, мы находим крайности и начинаем от них отсчёт> [Chin Hong Chung, Korea Journal, Vol. 52 No.3 Autumn 2012, стр. 25 (перевод мой)]. Этот тренд предлагает потребителю искомые удобство и простоту в неправильном сложном мире. Экстремизм стирает полутона между чёрным и белым, оставляя лишь два полюса, лишённых логической опоры. Например, каждая из ведущих религий считает своим долгом высказаться по поводу таких насущных проблем, как права человека, загрязнение среды, мира на Земле, абортов, достойной смерти, зарождения Вселенной, выступить против коммунизма и т.д. При этом каждая из религий старается сопроводить свою позицию как можно более «острым» антуражем. Chin Hong Chung приводит показательный пример выступления буддистов против сооружения скоростных железных дорог под эгидой охраны природной среды: дороги якобы должны были пройти по местности, где проживали саламандры. В современном обществе человека волнуют лишь необычные, неординарные, оглушительно возмутительные события. Но в попытке следовать трендам, религии противоречат сами себе: экстремизм вызывает и укрепляет поляризацию, а она в свою очередь никак не совместима с абсолютом, к которому стремится любая религия с самого своего зарождения.

Таким образом, современные корейцы унаследовали гораздо больше от своих предков, чем они себе могут представить. Однако с изменившимся ритмом жизни, с реформацией общественной структуры и жизненных ценностей под влиянием глобальных процессов и в результате успешного экономического развития Кореи, нынешняя молодёжь всё дальше и дальше уходит от тех стандартов, которые устанавливали для себя их родители. С приходом новой эры старые и новые религии встретились с проблемой приспособления к постоянно меняющемуся миру, а главное, к многонациональному и мультирелигиозному обществу, а также к реалиям потребительского общества. Все проблемы современности, имеющие отношение к религиозной сфере в Корее, проистекают из неподготовленности к сложившейся на сегодняшний день ситуации. Вопрос, сможет ли в будущем инновация ужиться с традицией, сохраняя духовный баланс в обществе, остаётся открытым.