Евгения Гранде

Евгения Гранде считалась самой завидной невестой в Сомюре. Отец её, простой бочар, разбогател во времена Революции, скупив за бесценок конфискованные церковные владения — лучшие в Сомюрском округе виноградники и несколько ферм. При Консульстве он был избран мэром, а во времена Империи его уже именовали только господином Гранде — впрочем, за глаза фамильярно звали «папашей». Никто не знал в точности, какими капиталами располагает бывший бочар, однако люди сообразительные поговаривали, что у папаши Гранде верных шесть-семь миллионов франков. Только два человека могли бы это подтвердить, но нотариус Крюшо и банкир де Грассен умели держать язык за зубами. Однако оба так откровенно лебезили перед Гранде, что город Сомюр преисполнился к старику глубочайшим уважением. Нотариус при поддержке многочисленной родни домогался руки Евгении для племянника — председателя суда первой инстанции. В свою очередь, жена банкира де Грассена ловко интриговала, надеясь женить на богатой наследнице сына Адольфа.

Сомюрцы с интересом следили за битвой титанов и гадали, кому же достанется лакомый кусок. Некоторые, правда, утверждали, будто старик собирается выдать дочь за племянника — сына Гийома Гранде, нажившего миллионное состояние на оптовой торговле вином и обосновавшегося в Париже. Крюшотинцы и грассенисты дружно это опровергали, заявляя, что парижский Гранде метит для сына куда выше и вполне может породниться с каким-нибудь «герцогом милостью Наполеона». В начале 1819 г. папаша Гранде с помощью семейства Крюшо приобрёл великолепное имение маркиза де Фруафона. Но это обстоятельство отнюдь не изменило привычный образ жизни старика: он по-прежнему в своем ветхом доме вместе с женой, дочерью и единственной служанкой Нанетой, прозванной Громадина за высокий рост и мужеподобную внешность. Тридцать пять лет назад папаша Гранде пригрел нищую крестьянскую девушку, которую гнали от всех дверей, — и с той поры Нанета за крохотное жалованье исполняла любую работу, неустанно благословляя хозяина за доброту. Впрочем, и Евгения с матерью целыми днями просиживали за рукоделием, и старый скряга выдавал им свечи по счету.

Событие, перевернувшее жизнь Евгении Гранде, произошло в первой половине октября 1819 г., в день её рождения. По случаю праздника папаша Гранде разрешил затопить камин, хотя ноябрь ещё не наступил, и преподнес дочери обычный подарок — золотую монету. На памятный всем сомюрцам ужин явились готовые к решительной схватке Крюшо и де Грассены. В разгар партии в лото раздался стук в дверь, и перед изумленными провинциалами предстал сын парижского миллионера Шарль Гранде. Вручив дяде письмо от отца, он стал осматриваться, явно поражённый скудостью стола и обстановки. Все убеждало молодого человека в том, что сомюрская родня прозябает в бедности — ошибка, которая станет для Евгении роковой. В двадцать три года эта робкая чистая девушка не ведала ни о богатстве своём, ни о красоте. Прелестный изящный кузен показался ей пришельцем из другого мира. В сердце её пробудилось ещё смутное чувство, и она упросила Нанету затопить камин в спальне Шарля — неслыханная в этом доме роскошь.

Парижский Гранде в предсмертном письме известил брата о своем банкротстве и намерении застрелиться, умоляя только об одном — позаботиться о Шарле. Бедный мальчик избалован любовью родных и обласкан вниманием света — он не снесет позора и нищеты. Утром в Сомюре уже все знали о самоубийстве Гийома Гранде. Старый скряга с грубой прямотой сообщил племяннику страшную весть, и нежный юноша не смог удержаться от рыданий. Евгения прониклась к нему таким состраданием, что даже кроткая госпожа Гранде сочла нужным предостеречь дочь, ибо от жалости до любви только один шаг. А Шарля до глубины души растрогало искреннее участие тётки и кузины — он хорошо знал, с каким равнодушным презрением встретился бы в Париже.

Наслушавшись разговоров о банкротстве дяди и прочитав украдкой письма Шарля, Евгения впервые задумалась о деньгах. Она поняла, что отец мог бы помочь кузену, но старый скряга пришел в ярость при одном лишь предположении, что придется раскошелиться ради жалкого мальчишки. Однако вскоре папаша Гранде смягчился: все-таки здесь было затронуто доброе имя семьи, да и с заносчивыми парижанами следовало поквитаться. Банкир де Грассен отправился в столицу, чтобы заняться ликвидацией прогоревшей фирмы, а заодно вложить сбережения старика в государственную ренту. Сомюрцы до небес превозносили папашу Гранде — такого великодушия от него никто не ожидал.

Тем временем Евгения упросила Шарля принять в дар её сбережения — золотые монеты на сумму примерно в шесть тысяч франков. В свою очередь Шарль вручил ей на сохранение золотой несессер с портретами отца и матери. Для обоих молодых людей наступила весна любви: они поклялись друг другу в верности до гроба и скрепили свой обет целомудренным поцелуем. Вскоре Шарль отправился в Ост-Индию в надежде обрести богатство. А мать с дочерью с трепетом стали ждать Нового года: старик имел обыкновение любоваться по праздникам золотыми монетами Евгении. Произошла ужасающая сцена: папаша Гранде едва не проклял дочь и приказал держать её в заточении на хлебе и воде. Этого не могла снести даже забитая госпожа Гранде: впервые в жизни она осмелилась перечить мужу, а затем слегла с горя. Евгения стоически переносила отцовскую немилость, находя утешение в своей любви. Лишь когда жене стало совсем худо, папаша Гранде сменил гнев на милость — нотариус Крюшо объяснил ему, что Евгения может потребовать раздела наследства после смерти матери. К великой радости больной, отец торжественно простил дочь. Но тут на глаза ему попался ларец Шарля, и старый скряга решил отодрать золотые пластинки на переплавку — лишь угроза Евгении покончить с собой остановила его. Для умирающей это оказалось последним ударом — она угасла в октябре 1822 г., сожалея только о дочери, оставленной на растерзание жестокому миру. После её кончины Евгения безропотно подписала отказ от наследства.

Следующие пять лет ничем не изменили однообразного существования Евгении. Правда, партия грассенистов потерпела полный крах; приехав в Париж по делам Гранде, банкир пустился в разгул, и его жене пришлось отказаться от планов женить Адольфа на Евгении. Папаша Гранде путем ловких махинаций с векселями брата сократил сумму долга с четырех миллионов до миллиона двухсот тысяч. Чувствуя приближение смерти, старик начал знакомить дочь с делами и привил ей свои понятия о скупости. В конце 1827 г. он скончался в возрасте восьмидесяти двух лет. К этому моменту Шарль Гранде уже вернулся во Францию. Чувствительный юноша превратился в прожженного дельца, разбогатевшего на работорговле. О Евгении он почти не вспоминал. Лишь в августе 1828 г. она получила от него первое письмо, к которому был приложен чек. Отныне Шарль считал себя свободным от всех детских клятв и извещал кузину о том, что хочет жениться на мадемуазель д’0брион, которая гораздо больше подходит ему по возрасту и положению.

Уже этого письма было достаточно, чтобы сокрушить все надежды Евгении. Масла в огонь подлила пылавшая жаждой мести госпожа де Грассен: Евгения узнала от нее, что кузен давно в Париже, но до свадьбы ещё далеко — маркиз д’Обрион никогда не отдаст дочь за сына несостоятельного должника, а Шарль оказался настолько глуп, что не пожелал расстаться с тремя тысячами франков, которые вполне удовлетворили бы оставшихся кредиторов. Вечером того же дня Евгения согласилась выйти за председателя Крюшо и попросила его немедленно выехать в Париж — она желала расплатиться по всем долговым обязательствам дяди вместе с процентами и ассигновала на эти цели два миллиона. Вручив Шарлю акт об удовлетворении финансовых претензий, председатель не отказал себе в удовольствии щелкнуть по носу глупого честолюбца: он сообщил, что женится на мадемуазель Гранде — обладательнице семнадцати миллионов.

Памятуя об условиях брачного контракта, господин Крюшо всегда выказывал величайшее уважение жене, хотя в душе горячо желал её смерти. Но всевидящий Господь вскоре прибрал его самого — Евгения овдовела в тридцать шесть лет. Несмотря на свое огромное богатство, она живет по распорядку, заведенному отцом, хотя, в отличие от него, щедро жертвует на богоугодные дела. В Сомюре поговаривают о новом её замужестве — богатую вдову всячески обхаживает маркиз де Фруафон.

Поэзия Блейка

Поэзия Блейка содержит в себе все основные идеи, которые станут основными для романтизма, хотя в его контрастах еще чувствуется отзвук рационализма предшествующей эпохи.

Блейк воспринимал мир как вечное обновление и движение, что роднит его философию с представлениями немецких философов романтического периода. При этом он был способен видеть только то, что открывало ему воображение. Блейк писал: «Мир есть бесконечное видение Фантазии или Воображения». Эти слова определяют основы его творчества. Демократизм и гуманизм его полнее всего воплотились в одной из «Пословиц ада»: «Самый высокий акт — поставить другого прежде себя». Восторг перед возможностями ума человека неизменен у Блейка: «Одна мысль заполняет безмерность (необъятность). Его знаменитое четверостишие из «Прорицаний невинности» содержит в себе чуть ли не все идеи романтизма:

В одном мгновенье видеть вечность,  Огромный мир — в зерне песка,  В единой горсти — бесконечность И небо — в чашечке цветка.

Противопоставлены час и вечность, песчинка и мир, горсть и бесконечность, цветок и небо. При этом «небо» может быть понято и как нечто, стоящее над всей вселенной, как указание на Творца. Но время, пространство, человек и Бог не только противопоставлены Блейком, но и соединены, как у немецких романтиков: в каждом единичном заключена частица всеобщего: как в зерне песка воплощена частица бесконечности, так в явлении отражена сущность.

Контрастность мира у Блейка особенно явно выражена в его циклах стихов «Песни невинности» и «Песни опыта». Очевидно, не случайно первый цикл появился в год свершения Французской революции, а второй — в период якобинского террора. Во вступлении к первому циклу дитя просит спеть песенку о ягненке, и поэт пишет веселые песни, чтобы у каждого ребенка был праздник в душе. В этот цикл входит стихотворение «Агнец».

Маленький Ягненок, кто создал тебя? — спрашивает автор в первой строке. Его «одежда из восторга», «нежный голос» умиляют поэта. Он видит в ягненке (агнце) близость с Иисусом Христом:

Маленький Ягненок, Я говорю тебе: Он назван твоим именем, Ибо Он называет  Себя Ягненком (Агнцем).

Прекрасные и светлые образы возникают в первом цикле, образом Иисуса Христа осенены они.

Во вступлении ко второму циклу чувствуется напряженность, неуверенность, возникшие за этот период в мире, автор ставит уже другую задачу, и среди его стихов есть «Тигр». В первых двух строках создается контрастный Агнцу образ:

Тигр! Тигр! Горящий ярко В лесу ночи...

Нежному голосу и дивной одежде противопоставляется огонь, горящий «в лесу ночи»: там он не только особенно ярок, но и создает чувство ужаса. Поэт снова задается вопросом, кто же создал этот ночной огонь? У кого хватило силы создать эту «страшную симметрию». В ответе сохраняется удивление: Тот, кто создал Агнца, создал тебя?

Но для поэта вопрос решен: Творец способен создавать всю вселенную, полную противоречий. Для Блейка мир един, хотя и состоит из противоположностей. Эта идея станет основополагающей для романтизма

Как революционный романтик Блейк постоянно отвергает главную идею Евангелия о смирении и покорности. Так, например, титан Лос восклицает: «Почему мы взываем о помощи к богу, а не к самим себе?» Тот же Лос говорит: «Ты — Человек, а бога больше нет! Ведь Человек — 8то и есть самый величественный из богов Вселенной!» («Вечносущее Евангелие»).

Наиболее значительными лирическими сборниками Блейка являются «Песни невинности» (1789) и «Песни опыта» (1794). Наиболее романтическая часть творчества Блейка — это его «Пророческие книги», написанные белым, нерифмованным стихом (которому впоследствии подражал У. Уитмен). В первую очередь здесь следует назвать поэму «Видения дочерей Альбиона» (1793), затем поэмы «Америка» (1793), «Европа» (1794), «Первая книга Юрайзена» (1794), «Книга Ахании» (1795), «Книга Лоса» (1795), «Валы, или Четыре Зоа» (1804), «Мильтон» (1808), «Иерусалим; эманация гиганта Альбиона» (1820). Большое значение для развития революционно-романтических взглядов Блейка имела его работа над поэмами «Французская Революция» (1790) и «Брак Неба и Ада» (1798).

«Тираноборческая тема проходит грозным лейтмотивом через все «Пророческие книги» Блейка. Знаменателен зловещий образ Юрайзена — холодного, мертвенно-жестокого деспота, который до поры до времени поработил себе все живое. Против него восстают силы огня, света, свободы—Лос, Орк, Фузон».

Блейк твердо верил, что народ в конце концов победит, что на зеленой земле Англии будет «возведен Иерусалим» — справедливое бесклассовое общество будущего.

ПРЕДИСЛОВИЕ «Прометей»

Греческие трагики, заимствуя свои замыслы из отечественной истории или

мифологии, при разработке их соблюдали известный сознательный произвол.

Они отнюдь не считали себя обязанными держаться общепринятого толкования или

подражать, в повествовании и в заглавии, своим соперникам и

предшественникам. Подобный прием привел бы их к отречению от тех самых

целей, которые служили побудительным мотивом для творчества, от желания

достичь превосходства над своими соперниками. История Агамемнона была

воспроизведена на афинской сцене с таким количеством видоизменений, сколько

было самых драм.

Я позволил себе подобную же вольность. Освобожденный Прометей Эсхила

предполагал примирение Юпитера с его жертвой, как оплату за разоблачение

опасности, угрожавшей его власти от вступления в брак с Фетидой. Согласно с

таким рассмотрением замысла, Фетида была дана в супруги Пелею, а Прометей, с

соизволения Юпитера, был освобожден от пленничества Геркулесом. Если бы я

построил мой рассказ по этому плану, я не сделал бы ничего иного, кроме

попытки восстановить утраченную драму Эсхила, и если бы даже мое

предпочтение к этой форме разработки сюжета побудило меня лелеять такой

честолюбивый замысел, одна мысль о дерзком сравнении, которую вызвала бы

подобная попытка, могла пресечь ее. Но, говоря правду, я испытывал

отвращение к такой слабой развязке, как примирение Поборника человечества с

его Утеснителем. Моральный интерес вымысла, столь мощным образом

поддерживаемый страданием и непреклонностью Прометея, исчез бы, если бы мы

могли себе представить, что он отказался от своего гордого языка и робко

преклонился перед торжествующим и коварным противником. Единственное

создание воображения, сколько-нибудь похожее на Прометея, это Сатана, и, на

мой взгляд, Прометей представляет из себя более поэтический характер, чем

Сатана, так как - не говоря уже о храбрости, величии и твердом сопротивлении

всемогущей силе - его можно представить себе лишенным тех недостатков

честолюбия, зависти, мстительности и жажды возвеличения, которые в Герое

Потерянного Рая вступают во вражду с интересом. Характер Сатаны порождает в

уме вредную казуистику, заставляющую нас сравнивать его ошибки с его

несчастьями и извинять первые потому, что вторые превышают всякую меру. В

умах тех, кто рассматривает этот величественный замысел с религиозным

чувством, он порождает нечто еще худшее. Между тем Прометей является типом

высшего нравственного и умственного совершенства, повинующимся самым чистым,

бескорыстным побуждениям, которые ведут к самым прекрасным и самым

благородным целям.

Данная поэма почти целиком была написана на горных развалинах Терм

Каракаллы, среди цветущих прогалин и густых кустарников, покрытых пахучими

цветами, что распространяются в виде все более и более запуганных лабиринтов

по огромным террасам и головокружительным аркам, висящим в воздухе. Яркое

голубое небо Рима, влияние пробуждающейся весны, такой могучей в этом

божественном климате, и новая жизнь, которой она опьяняет душу, были

вдохновением этой драмы.

Образы, разработанные мною здесь, во многих случаях извлечены из

области движений человеческого ума или из области тех внешних действий,

которыми они выражаются. В современной поэзии это прием необычный, хотя

Данте и Шекспир полны подобных примеров, - и Данте более чем кто-либо

другой, и с наибольшим успехом, прибегал к данному приему. Но греческие

поэты, как писатели, знавшие решительно обо всех средствах пробуждения

сочувствия в сердцах современников, пользовались этим сильным рычагом

часто. Пусть же мои читатели припишут эту особенность изучению созданий

Эллады, потому что в какой-нибудь другой, более высокой, заслуге мне,

вероятно, будет отказано.

Я должен сказать несколько чистосердечных слов относительно той

степени, в которой изучение современных произведений могло повлиять на мою

работу, ибо именно такой упрек делался относительно поэм гораздо более

известных, чем моя, и, несомненно, заслуживающих гораздо большей

известности. Невозможно, чтобы человек, живущий в одну эпоху с такими

писателями, как те, что стоят в первых рядах нашей литературы, мог

добросовестно утверждать, будто его язык и направление его мыслей могли не

претерпеть изменений от изучения созданий этих исключительных умов.

Достоверно, что если не характер их гения, то формы, в которых он сказался,

обязаны не столько их личным особенностям, сколько особенностям морального и

интеллектуального состояния тех умов, среди которых они создались. Известное

число писателей, таким образом, обладает внешней формой, но им недостает

духа тех, кому будто бы они подражают; действительно, форма есть как бы

принадлежность эпохи, в которую они живут, а дух должен являться

самопроизвольной вспышкой их собственного ума.

Особенный стиль, отличающий современную английскую литературу -

напряженная и выразительная фантастичность, - если его рассматривать как

силу общую, не был результатом подражания какому-нибудь отдельному писателю.

Масса способностей во всякий период остается, в сущности, одной и той же;

обстоятельства, пробуждающие ее к деятельности, беспрерывно меняются. Если

бы Англия была разделена на сорок республик, причем каждая по размерам и

населению равнялась бы Афинам, нет никакого основания сомневаться, что, при

учреждениях не более совершенных, чем учреждения афинские, каждая из этих

республик создала бы философов и поэтов равных тем, которые никогда не были

превзойдены, если только мы исключим Шекспира. Великим писателям золотого

века нашей литературы мы обязаны пламенным пробуждением общественного

мнения, низвергнувшим наиболее старые и наиболее притеснительные формы

ортодоксальных предрассудков. Мильтону мы обязаны ростом и развитием того же

самого духа: пусть вечно помнят, что священный Мильтон был республиканцем и

смелым исследователем в области морали и религии. Великие писатели нашей

собственной эпохи, как мы имеем основание предполагать, являются

созидателями и предшественниками какой-то неожиданной перемены в условиях

нашей общественной жизни или в мнениях, являющихся для них цементом. Умы

сложились в тучу, она разряжается своей многосложной молнией, и равновесие

между учреждениями и мнениями теперь восстанавливается или близко к

восстановлению.

Что касается подражания, поэзия есть искусство мимическое. Она создает,

но она создает посредством сочетаний и изображений. Поэтические отвлечения

прекрасны и новы не потому, что составные их части не имели предварительного

существования в уме человека или в природе, а потому, что все в целом,

будучи создано их сочетанием, дает некоторую мыслимую и прекрасную аналогию

с этими источниками мысли и чувства и с современными условиями их развития:

великий поэт представляет из себя образцовое создание природы, и другой поэт

не только должен его изучать, но и непременно изучает. Если б он решился

исключить из своего созерцания все прекрасное, что существует в

произведениях какого-нибудь великого современника, это было бы так же

неразумно и так же трудно, как приказать своему уму не быть более зеркалом

всего прекрасного, что есть в природе. Такая задача была бы пустым

притязанием для каждого, кроме самого великого, и даже у него в результате

получились бы напряженность, неестественность и бессилие. Поэт представляет

из себя сочетание известных внутренних способностей, изменяющих природу

других, и известных внешних влияний, возбуждающих и поддерживающих эти

способности; он является, таким образом, олицетворением не одного

неделимого, а двух. В этом отношении каждый человеческий ум изменяется под

воздействием всех предметов природы и искусства, под воздействием всякого

слова, всякого внушения, которому он позволил влиять на свое сознание; он -

как зеркало, где отражаются все формы, сочетаясь в одну. Поэты, так же как

философы, живописцы, ваятели и музыканты, являются в одном отношении

творцами своей эпохи, в другом - ее созданиями. От такой подчиненности не

могут уклониться даже высшие умы. Есть известное сходство между Гомером и

Гесиодом, Эсхилом и Еврипидом, Виргилием и Горацием, Данте и Петраркой,

Шекспиром и Флетчером, Драйденом и Попом; в каждом из них есть общая родовая

черта, под господством которой образуются их личные особенности. Если такое

сходство есть следствие подражания, охотно признаюсь, что я подражал.

Пользуюсь этим случаем, чтобы засвидетельствовать, что мною руководило

чувство, которое шотландский философ весьма метко определил как "страстное

желание преобразовать мир". Какая страсть побуждала его написать и

опубликовать свою книгу, этого он не объясняет. Что касается меня, я

предпочел бы скорее быть осужденным вместе с Платоном и лордом Бэконом, чем

быть в Небесах вместе с Палеем и Мальтусом. Однако, было бы ошибкой

предполагать, что я посвящаю мои поэтические произведения единственной

задаче - усиливать непосредственно дух преобразований, или что я смотрю на

них как на произведения, в той или иной степени содержащие какую-нибудь,

созданную рассудком, схему человеческой жизни. Дидактическая поэзия мне

отвратительна; то, что может быть одинаково хорошо выражено в прозе, в

стихах является претенциозным и противным. Моей задачей до сих пор было -

дать возможность наиболее избранному классу читателей с поэтическим вкусом

обогатить утонченное воображение идеальными красотами нравственного

превосходства; я знаю, что до тех пор пока ум не научится любить,

преклоняться, верить, надеяться, добиваться, рассудочные основы морального

поведения будут семенами, брошенными на торную дорогу жизни, и беззаботный

путник будет топтать их, хотя они должны были бы принести для него жатву

счастья. Если бы мне суждено было жить для составления систематического

повествования о том, что представляется мне неподдельными элементами

человеческого общежития, защитники несправедливости и суеверия не могли бы

льстить себя той мыслью, будто Эсхила я беру охотнее своим образцом, нежели

Платона.

Говоря о себе со свободой, чуждой аффектации, я не нуждаюсь в

самозащите перед лицом людей чистосердечных; что касается иных, пусть они

примут во внимание, что, искажая вещи, они оскорбят не столько меня, сколько

свой собственный ум и свое собственное сердце. Каким бы талантом ни обладал

человек, хотя бы самым ничтожным, он обязан им пользоваться, раз этот талант

может сколько-нибудь служить для р азвлечения и поучения других: если его

попытка окажется неудавшейся, несовершенная задача будет для него

достаточным наказанием; пусть же никто не утруждает себя, громоздя над его

усилиями прах забвения; куча пыли в этом случае укажет на могилу, которая

иначе осталась бы неизвестной.

.

Бальзак Оноре (Balzac Honoré) подписывавшийся Оноре де Бальзак, — французский писатель, крупнейший представитель критического реализма первой половины XIX века. В официальной литературной критике вплоть до начала прошлого столетия Бальзак объявлялся второстепенным писателем. Но в ХХ веке известность писателя стала поистине всемирной.

«Отец Горио». В 1834 г. замысел «Человеческой комедии» достаточно созрел, и Бальзак пишет роман «Отец Горио», который стал ключевым в цикле: именно в нем около 30 персонажей предыдущих и последующих произведений должны были сойтись вместе. Отсюда совершенно новая структура романа: многоцентровая, полифоничная. Один из центров связан с образом отца Горио, чья история напоминает судьбу короля Лира: Горио все свое состояние отдает дочерям, выдав Анастази за знатного графа де Ресто, а Дельфину — за богатейшего банкира барона Нусингена, а те стесняются своего отца, отворачиваются от него, не приезжают даже на его похороны, прислав лишь пустые кареты с гербами. Но это лишь одна, нисходящая линия сюжета. Другая, восходящая линия связана с образом Растиньяка, молодого человека из знатной, но бедной провинциальной семьи, приехавшего в Париж, чтобы сделать карьеру. С ним связаны еще три линии романа, каждая из которых обозначает возможный для него путь жизни. Вотрен, загадочная, одновременно притягательная и отталкивающая личность, предлагает путь преступления как самый быстрый способ обогащения и продвижения: Растиньяк должен влюбить в себя совершенно незаметную девушку Викторину и жениться на ней, в то время как другой, никак с ним не связанный человек убьет ее брата, и тогда она станет единственной наследницей своего отца миллионера Тайфера; расплата лишь одна: нужно будет поделиться с Вотреном миллионами Тайфера. Вотрен — своего рода философ. Он убеждает Растиньяка: «Если нельзя ворваться в высшее общество как бомба, надо проникнуть в него как зараза». Растиньяк колеблется, но не решается принять предложение: этот путь оказывается слишком опасным. Вотрена выслеживает и арестовывает полиция, он оказался беглым каторжником Жаком Колленом.

Другой путь, возможный для Растиньяка, представлен в образе Бьяншона, выдающегося врача. Это путь честной трудовой жизни, но он слишком медленно ведет к успеху.

Третий путь указывает ему виконтесса де Боссеан: надо отбросить романтические представления о чести, достоинстве, благородстве, любви, надо вооружиться подлостью и цинизмом, действовать через светских женщин, ни одной из них не увлекаясь по-настоящему. Виконтесса говорит об этом с болью и сарказмом, сама она не может так жить, поэтому вынуждена покинуть свет. Но Растиньяк именно этот путь выбирает для себя. Замечателен финал романа. Похоронив несчастного отца Горио, Растиньяк с высот холма, на котором находится кладбище Пер Лашез, бросает вызов расстилающемуся перед ним Парижу: «А теперь — кто победит: я или ты!» И, бросив обществу свой вызов, он для начала отправился обедать к Дельфине Нусинген. В этом финале все основные сюжетные линии соединены: именно смерть отца Горио приводит Растиньяка к окончательному выбору своего пути, поэтому-то роман (своего рода роман выбора) совершенно закономерно называется «Отец Горио».

Но Бальзак нашел композиционное средство соединить героев не только в финале, но на протяжении всего романа, сохраняя его «полицентричность» (термин Леона Доде). Не выделив одного главного героя, он сделал центральным образом романа, как бы в противовес образу собора из «Собора Парижской богоматери» Гюго, современный па­рижский дом — пансион мадам Воке. Это модель современной Бальзаку Франции, здесь на разных этажах живут персонажи романа в соответствии с занимаемым ими положением в обществе (прежде всего финансовым положением): на втором этаже (самом престижном) обитают сама хозяйка, мадам Воке, и Викторина Тайфер; на третьем этаже — Вотрен и некто Пуаре (впоследствии донесший на Вотрена полиции); на третьем — самые бедные, отец Горио, отдавший все деньги дочерям, и Растиньяк. Еще десять человек приходили в пансион мадам Воке только обедать, среди них — молодой врач Бьяншон.

Огромное внимание уделяет Бальзак миру вещей. Так, описание юбки мадам Воке занимает несколько страниц. Бальзак считает, что в вещах сохраняется отпечаток судеб людей, которые ими владели, к ним прикасались, по вещам, подобно тому как Кювье восстанавливал «по когтю — льва», можно реконструировать весь жизненный уклад их обладателей.