Охлотелесуггестия

Если обратиться к нынешней ситуации, то нетрудно убедиться в том, что в нашей стране над представления­ми о физиологическом механизме гипноза и внушения довлеет традиция, восходящая к некоторым высказыва­ниям И. П. Павлова. Под влиянием этой традиции возни­кают мифологемы, создаюшие видимость естественнона­учного, детерминистского объяснения явлений, о кото­рых идет речь.

С целью доказать, будто «только учение И. П. Павлова о внушении и гипнозе окончательно (курсив мой. — М.Я.) лишило гипнотические явления той нездоровой таинствен­ности, с которой они ассоциировались во все времена*, приводятся павловские слова: «Внушение есть наиболее упрощенный, типичнейший условный рефлекс человека». Неужто, подводя внушение под понятие об условном реф­лексе, мы причинно объясним (и к тому же окончатель­но!) этот сложнейший психофизиологический, межлич­ностный, социопсихологичсский, культурно-историчес­кий феномен, за которым скрыты различные — осознава­емые и неосознанные — уровни психической регуляции поведения? Как свидетельствует американский гипнолог Д. Ниемсн, современные клинические исследовании гип­ноза являются не более продвинутыми, чем проводивши­еся столетия или более того прежде. Известно, что с рас­ширением объема понятия падает его содержание. С уни­версализацией понятия об условном рефлексе теряется его детерминистское предназначение.

Не честнее ли было бы сказать, что о физиологических механизмах внушении и гипноза науке известно немно­гим более того, с чем столкнулся венский доктор Фрейд, когда в конце прошлого века предпринял попытку набро-

сать схему ней родинам ических процессов в головном мозге? К тому времени в качестве практикующего невропатоло­га он уже детально ознакомился с различными школами в трактовке и практике гипноза, с его использованием в терапевтических целях. Именно благодаря наблюдению за поведением лиц, проходивших лечение гипнозом (в част­ности, за феноменом постгипнотического внушения), он, воспитанный на идеалах естественных наук — гистоло­гии, физико-химической физиологии и др., круто изме­нил общее направление своего анализа невротических сим­птомов (главным образом у истериков). Отказавшись от физиологических объяснений (не отрицая их. а считая делом будущего), он обратился к психологическим фак­торам, к психодинамике и «психоэнергетикс» поведения личности¹. Эти факторы, как уже отмечалось, давно выс­тупали в различных пробах понимания клинических слу­чаев и причин благотворного воздействия на пациентов процедур внушения и гипноза.

Принципиально же новым во фрейдовском взгляде на психическое стал отказ от отождествления его с интел­лектуальными процессами. Ведь именно такого понима­ния придерживались в своей работе врачи, считавшие, что при гипнозе и внушении пациенты находятся под вли­янием внушаемых им идей, т. е. интеллектуальных образо­ваний. 3. Фрейд переместил акцент на скрытые, неосозна­ваемые влечения — «кипящий котел» аффектов как моти-вакионных зарядов, образующих остов личностных струк­тур, формирующихся в детстве по законам трансформа­ций либило, которое выступило в психоанализе в каче­стве главного объяснительного понятия. Это придало но­вое содержание и вопросу о характере межличностных отношений при гипнозе и внушении, которые включали механизм трансфера — переноса на психотерапевта эмо­ционального отношения к значимым для него другим людям (прежде всего родителям).

Тем самым пересматривалось традиционное отноше­ние врач — пациент, считавшееся диадическим. В структу­ре этого отношения оказывались представленными лругие персоны, неосознаваемо переживаемый образ кото­рых невротик переносит на врача, становясь благодаря этому восприимчивым к воздействиям последнего (будь то внушение или гипноз). Если 3. Фрейд, по существу, преобразовал идеи французских исследователей гипноза и внушения в концепцию, согласно которой в психичес­кой организации личности изначально представлена сво­его рода «малая группа», то Густав Лебон (1841-1931) в работе "Психология толпы» распространил эти идеи на большую, но неструктурированную группу, каковой яв­ляется толпа. В ней поведение индивида, согласно Лсбо-ну, отличается внушаемостью, родственной наблюдаемой при гипнозе. Вовлеченным в толпу присуши иррациональ­ная (инфралогическая) ментальность, игнорирование принципа противоречия, отсутствие критичности, под­верженность влияниям вожака.

3. Фрейд солидаризировался с Г. Лебоном, утверждав­шим, что, оказавшись к толпе, индивид подчиняется ее психологии, выраженной в регрессии к примитивному уровню поведения, который отличается повышенной вну­шаемостью, утратой рационального контроля, инстинк­тивным подчинением «вожаку», идентификацией с ним и др. Из этого явствовало, что гипноз и внушение пред­ставляют собой феномены своего рода социальной «-архе­ологии» поведения, снижающей в человеке индивидуаль­но-личностное начало.

Заметим, что 3. Фрейд, первоначально практиковав­ший (совместно с И. Брейером) гипноз как главное сред­ство лечения истерии, в дальнейшем отказался от этого метода. Возможно, что это произошло не только потому, что он не смог использовать его столь мастерски, как И. Брейер, но и по другим основаниям: при гипнозе внуша­ются команды, исходящие от врача, а это способно ока­зать блокирующее воздействие на спонтанные, свобод­ные от внешнего давления тенденции личности. Во вся­ком случае, в последующие десятилетия вновь и вновь вспыхивали споры о совместимости психоанализа и гип­ноза. Первый, безусловно, стал доминирующим направ­лением в психотерапии на Западе. В СССР после короткой вспышки интереса к психоанализу в 20-е гг. он оказался под запретом как несовместимая с советской идеологией

концепция. Думаю, что не только философские постула­ты фрейдизма (отнесенные самим 3. Фрейдом к области «метапсихологии») послужили причиной запрета. Эпоха сталинщины низвела человека до «винтика» огромной го­сударственной машины, для которой безразличны много-мсрность душевного мира индивида, конфликтное.™ от­ношений между желаемым и должным, роль психических травм и т. п. — все то. на чем сосредоточился фрейдизм.

Неудивительно поэтому, что в те времена психотера­пия была оттеснена на далекую периферию интересов, как психологии, так и медицины. Конечно, реальные обстоя­тельства вынуждали обращаться к проблеме неврозов, но официально одобренная версия требовала ограничиться павловским учением¹, поскольку механизм условного реф­лекса представляется адекватным идее машинообразнос-ти поведении², а разработанная И. П. Павловым новаторс­кая модель экспериментальных неврозов (кстати, возник­шая, по свидетельству самого И. П. Павлова, под впечат­лением одного описанного 3. Фрейдом клинического слу­чая) без остатка сводила психогенную конфликтность поведения к сшибке нервных процессов возбуждения и торможения.

В настоящее время с изменением в нашей стране со­циально-исторической ситуации нарастает процесс обо­стренного переживания личностью смысла своего бытия в утратившем стабильность мире. Идет поиск перспектив защиты и укрепления своей идентичности в сочетании со стремлением противостоять обрушившимся невзгодам путем выхода за пределы резко ослабленных официаль­ных структур. Обостряется интерес к отличным от тради­ционных представлениям о психике (в официальной на­уке ачьфой и омегой являлись понятия о сознании, об одномерной психике, об общественно полезной деятельно­сти).

Отныне множество людей обратили взоры к такому могучему средству коммуникации, как телевидение. На домашнем экране, наряду с колдунами, астрологами, де­вицами, общающимися с дьяволом, и другими фигура­ми, которые пришли в пек атома, космоса и компьюте­ров из средних веков (когда, кстати, в отличие от сердо­больного Гостелерадио. их сжигали), появились благооб­разные врачеватели. Они оперируют наукообразными вер­сиями о биополях, используют психологические термины (такие, например, как -установка») либо, безмолвно ма­нипулируя руками, внушают, что заряжают зрителей, а заодно и различные предметы, подносимые к экрану, це­лительной энергией.

Высокая чувствительность к их манипуляциям возни­кает в связи с движением, получившим звучное, но вряд ли адекватное название телепсихотерапии. Не будем спо­рить о термине, а попытаемся рассмотреть существо дела. Прежде всего следует отметить прямо-таки фантастичес­кую популярность сеансов телелечения. Конечно, она была бы недостижима без такого средства массовой коммуни­кации, как телевизор, благодаря которому А, Кашпировс-кий, А. Чумак и другие смогли войти в каждый дом. Но разве не очевидно, что самого по себе появления данных персонажей на телеэкране недостаточно для того, чтобы приконать к нему интерес миллионов людей различного уровня интеллектуальности, профессиональной подготов­ки, различных половозрастных характеристик и т. п.? Этот интерес, конечно, сопряжен с такой глобальной личнос­тной ценностью, как здоровье. Низкий уровень медицин­ского обслуживания, недоступность курирования со сто­роны специалистов высокого класса, отсутствие эффек­тивных лекарств и т. п. все это, казалось бы, можно ком­пенсировать простым включением телевизора.

Но для понимания сенсационного успеха «телецели-тельства» мы не можем ограничиться ссылкой на несос­тоятельность Минздрава. История преподает нам уроки, относящиеся не к соматическим, а к социальным аспек­там «эпидемической» популярности внушения и гипноза. Мы имели возможность убедиться в этом в связи с рас­пространением месмеризма, когда в Париж накануне ре­волюционного взрыва стекалось множество людей, уверовавших в целительную силу магнита и «намагничен­ных» рук. На явление «телепсихотерапии» следует взгля­нуть не только с точки зрения свойств целителя и ис­пользуемых им средств, но и под углом зрения психоло­гии, в частности психологии масс, социальной психоло­гии. Именно так обстояло дело во времена триумфа-мес­меризма при переходе от гипнотизации индивидов к мас­совому гипнозу: ему охотно подвергали себя лица, связи между которыми носили случайный характер. Если при­менить современный термин, то эту форму воздействия на людей можно было бы назвать групповой психотера­пией. Психология вовлеченных в нее лиц обусловлена про­цессами, которые происходят в общественном сознании в конкретных исторических условиях. Известно, что в на­шей стране оно десятилетиями было пронизано духом па­тернализма, верой во всемогущество «отца народов». Люди старшего поколения помнят, каким потрясением для боль­шинства стал март 1953 г., когда, лишившись этого «отца*, народ, казалось, остался беззащитным, беспомощным. И это несмотря на все ужасы сталинщины, о которых мил­лионы знали не понаслышке. Но и после этого патерна­лизм, поддерживаемый идеологическим аппаратом парток-ратии, по инерции давал о себе знать, хотя идентифика­ция с личностью, эту систему персонифицирующей, из-за неприглядных качеств этой личности становилась все менее влиятельным фактором. Нарастали цинизм, «двой­ная мораль», своего рода расщепление сознания с распа­дением его планов на «цензурный» и «для внутреннего пользования». Впрочем, и в этом случае работала само-цензура, неизменно сопряженная с одним из изученных 3. Фрейдом механизмов — рационализацией, в частности поиском «разумных» оправданий для неправедных поступ­ков, для молчания вопреки голосу совести. Все это созда­вало внутреннюю напряженность, снижало силу Я, де­зинтегрировало личность. Нарастало отчуждение от соци­альной жизни, от ее структур и норм, воспринимаемых как чуждые и враждебные личности, не желающей более служить объектом манипулировании и все более «взрос­леющей». Крушение прежних ценностей, утрата социаль­ной почвы, чувство одиночества — все это ведет к само­разрушительному поведению, последствия которого таят опасность душевной катастрофы, осознания своей жизни как неудавшейся. В таких условиях открывается широкий простор для возникновения различных психосоматичес­ких заболеваний. Отсюда и потребность избавиться от всего комплекса душевных и телесных расстройств, порождае­мых отчуждением, посредством идентификации с лично­стью) способной оказывать «магнетическое» воздействие на организм с целью исцеления¹.

Идентификация предполагает две формы отношений между индивидом и объектом-образцом, которому он упо­добляется: это проекция как наделение другого своими желаниями и чувствами и интроекция как вбирание в себя психического образа другого человека. Мы видим, что есть основания рассматривать идентификацию как способ пре­одоления отчуждения. Вместе с тем видится и иное. Иден­тификация и отчуждение, детерминируя события и со­стояния внутреннего мира личности (и, конечно, ее по­ведения), имеют глубоко социальный генезис, В эпоху, когда уважается несостоятельность прежних социальных норм и ценностей, придававших ожиданиям и поведению определенность, когда в силу этого возникают ошушения беззащитности, страха, тревоги (с их негативным влия­нием на соматику), появление на доступном всеобщему обозрению телеэкране личности, сулящей надежду на бла­гополучие, соответствует жизненной потребности в том, чтобы иметь опору в значимом другом, идентифика­ция с которым становится каналом преодолевающей от­чуждение связи. Следует, однако, отметить, что преодо­ление отчуждения индивида от других людей, достигае­мое путем раппорта (т. е. особой связи между гипнотизе­ром и гипнотизируемым), носит при гипнотизации осо­бый характер, поскольку в этом случае происходят суже­ние сознания (тогда как истинное преодоление отчужде­ния достигается путем всемерного расширения сознания),

Вводя к психоанализ понятие об идентификации. 3. Фрейд особое внимание уделил этому механизму при интерпретации про­цессов, посредством которых ребенок усваивает образцы поведения значимых других людей. Эти процессы происходят бессознательно и носят характер аффективной (эмоциональной) связи. Между иден­тификацией и патерпалистским сознанием (в систему которого вклю­чено ожидание защиты от "патера" - отца) просматривается связь.

Потеря чувствительности к любым воздействиям, кроме исходящих непосредственно от гипнотизера, в зависимость от которого попадает гипнотизируемый. Зависимость из­бавляет от необходимости самостоятельно принимать ре­шения и действовать, что является слишком дорогой це­ной для личности, для ее собственного Я. Идентифика­ция в этих условиях коррелирует с патерналистским со­знанием, поскольку возвращает личность к ранним ста­диям ее онтогенетического (и, возможно, филогенетичес­кого) развития, когда ее мир оберегался другими людь­ми, требующими от нее в обмен готовность к безапелля­ционному послушанию. Из опыта психологов, использо­вавших гипноз, явствует, что гипноз тренирует у больно­го пассивную установку, и, поскольку гипнабелькость возрастает от сеанса к сеансу, внушаемость становится устойчивым свойством личности, препятствующим тем самым ее самоутверждению и самоактуализации. Поскольку же творчество представляет собой глубоко личностный процесс, попытки его стимулирования путем гипнотичес­кого внушения вызывают сомнение.

Для преодоления отчуждения идентификация должна стать достаточно мощной и прочной. Телеэкран открыва­ет для этого возможность, поскольку, во-первых, он при­дает высочайшую социальную санкцию образу и голосу того, кому он предоставлен (ведь экран обращен к десят­кам миллионов людей, ко всему миру), во-вторых, теле­восприятие создает иллюзию самого непосредственного интимного общения с человеком, который обладает все­народно, а то и всемирно признанным авторитетом. Эта особенность «фамильярного» отношения зрителя к лич­ности на телеэкране иронически описана в одной из пе­сен В. С. Высоцкого:

Есть телевизор -

Мне дом — не квартира,

Я всею скорбью скорблю мировой.

Грудью дышу я, всем воздухом мира,

Никсона вижу с его госпожой.

Вот тебе раз — иностранный глава

Прямо глаз в глаз, к голове голова

Чуть пододвинул ногой табурет,

И оказался с головой тет-на-тет.

Как убедить мне упрямую Настю -

Настя желает в кино, как суббота.

Настя твердит, что проникся я страстью К глупому яшику для илиста. Ну да. я проникся, В квартиру зайду,

Глядь — дома Никсон и Жорж Помпиду. Вот хорошо, я бутылочку взял, Жорж - посошок, Ричард, правда, не стал... Этот авторитет и достоверность сообщаемой с экрана информации подкрепляются множеством зримых свиде­тельств: чтением писем и телеграмм, выступлениями лиц, искренне утверждающих о силе целителя, поведением присутствующих в зале лиц, впадающих в гипнотическое состояние от словесных внушений, которые к тому же сопровождаются расслабляющей музыкой.

Такое сочетание высокой социальной санкционирован­ное телеинформации с ее интимно-личностной адре-сованностью создает особый феномен. Его можно было бы назвать охлотелесуггестией. В этом неологизме - гре­ческое слово «охлосв (толпа) объединено с представле­нием о суггестивном воздействии телеинформации.

Г, Лебон в своей концепции психологии толпы пони­мал под толпой стихийно возникающую неструктуриро­ванную, гетерогенную социальную общность, образуемую индивидами, которые, увлекаемые вожаком, непосред­ственно «заражают», суггестируют друг друга. 3. Фрейд, развивая эту концепцию, акцентировал роль идентифи­кации с «высшей личностью», репрезентирующей систе­му ценностей.

«Охлос», создаваемый телеэкраном, подобно лебонов-скому образу толпы, неструктурирован и гетерогенен. Од­нако, в отличие от этого образа, он образуется лицами, между которыми нет никакого связующего звена, кроме ничего не ведающей о них телеперсоны, с которой они склонны себя идентифицировать и только поэтому оказы­ваются подверженными его суггестивным воздействиям.

Робкие попытки ученых- медиков противостоять этим воздействиям свелись к подсчету случаен, когда они либо позитивно, либо негативно сказались на соматике теле­зрителей. Однако без внимания научного сообщества ос­таются психологические эффекты охлотелесуггестии, зат­рагивающие весь строй личности, в особенности же ее глубинные, неосознаваемые структуры, безудержен поток мелькающих на всех телеканалах носителей «биоэнергии»,

будто бы излучаемой с экрана. Хотя очевидно, что не физическая природа этих волн, а передаваемые ими смыс­лы способны влиять на жаждущие чуда смятенные души. И дело не только в огромных мутных волнах обскуран­тизма, захлестывающих эфир. В условиях «экзистенциаль­ного вакуума», созданного крушением прежних обществен­ных идеалов, охлотелесупестия снижает силу Я, крити­ческое и рациональное отношение к миру, препятствует самоактуализации творческого потенциала личности. Воз­никают новые способы манипулирования сознанием, та­ящие опасность его социальной деградации. Примером может служить последняя избирательная кампания, когда приемы охлотелесуггестии умело использовал В, Жири­новский, хотя неграмотно было бы только этим объяс­нять итоги выборов. Он оперировал формулами, приме­няемыми в сеансах гипноза, а также ловко использовал созданный охлотелесуггестией образ А. Кашпировского как великого целителя, представив его как первого и главно­го члена своей партии, хотя сам А. Кашпировский от это­го отказался. Тем не менее Жириновский в качестве ак­компанемента к своим телеречам крутил ролик с Кашпи-ровским, что могло оказать влияние на определенную часть электората. Но разве без экрана этот персонаж., как и ос­тальные телецелители, телеппорицатели и телечудотвор­цы, мог бы войти в каждый дом на огромных российских пространствах?

Очевидно, что весь этот круг проблем, имеющих ог­ромную общественную значимость, психологическая на­ука игнорировать не вправе. Оставляя их без внимания, она своим безразличием к ним предоставила возможность новым «властителям дум» без страха и совести «решать» сложнейшие психотерапевтические и психодиагностичес­кие задачи, насаждая суеверие и нанося своим жертвам реальный вред. При этом вред наносится и самой науке психологии. Ведь рецепты биоэнергетиков, экстрасенсов и весталок от инопланетян прописываются «от имени и по поручению» психологии. Тем самым в общественном сознании насаждается ложный образ ключевой науки о человеке. До каких же пор профессиональные психологи, заняв удобную позу зрителей, безразличных к происходя­щему на экране, будут созерцать это социально опасное шоу?

X. Кентрил