Verbum personale – личный глагол (лат.).

Rara avis in terris, nigroque simillima cygno – птица, редкая на земле, похожая на чёрного лебедя (лат.).

Измерение времени по зарубкам на горящей свече было предложено королём англосаксов Альфредом Великим (IX в. н. э.).

Спикер – председатель Палаты общин.

Книга графа Честерфилда «Письма к сыну», в которой этот английский дипломат преподаёт сыну правила светской жизни, являлась настольной книгой для юношества в среде английской знати и крупной буржуазии XVIII в.

Орден Бани – один из высших английских орденов, основание которого приписывается франкам; он них саксы заимствовали некоторые начала, лёгшие в основу организации рыцарства. Среди этих «правил» был обычай совершать омовение перед обязательным для рыцаря «стоянием на страже». Отсюда и название ордена; уже в XIV в. учреждены были 3 степени рыцарства Бани.

Кетч – имя палача эпохи Стюартов (в конце XVII в. стало нарицательным).

Патены – деревянные подошвы, подбитые железом и прикрепляемые ремешками к обуви; заменяли калоши.

Летучий Голландец. Легенда о голландском капитане Ван-Стратене, обречённом за свои грехи вечно плавать по морям, огибая мыс Доброй Надежды, обязана своим происхождением германским мифам. Встреча с чёрным кораблём Голландца предвещала, по легенде, гибель встречным кораблям, если последние немедленно не изменяли курса.

Брандер – судно, нагруженное взрывчатым веществом, применявшееся раньше в морском бою для зажигания неприятельских кораблей.

Королева Бесс – Елизавета, дочь Генриха VIII.

Поли – уменьшительное имя от Мери.

Американские, английские и французские империалисты в марте ¹⁸ высадили войска в Мур­манске. В апреле ¹⁸ японские империалисты, а вслед за ними американские и английские оккупировали Владивосток. В конце мая на Средней Волге и в Сибири вспыхнул организованный Антантой антисоветский мятеж чехословацкого корпуса. В то же время началась английская ин­тервенция в Закавказье и Средней Азии. Германские империалисты, нарушив Брестский договор, захватили Прибалтику, Белоруссию, Украину и вторглись в область Дона. Декретом ВЦИК от 2.09.¹⁸ страна была объявлена военным лагерем, а 30.11.¹⁸ ВЦИК принял постановление об образо­вании чрезвычайного органа пролетарской диктатуры – Совета Рабочей и Крестьянской обороны во главе с Лениным. Декретами ВЦИК от 22.04.¹⁸ – об обязательном обучении военному делу и 29.05 – о мобилизации трудящихся в Красную Армию было положено начало строительству регу­лярной массовой РККА. 1.05 ЦК РКП(б) вынес постановление об обучении военному делу всех коммунистов. К концу ¹⁸ Красная Армия насчитывала в своих рядах около 1 млн. человек и одер­жала первые серьёзные победы над силами внешней и внутренней контрреволюции. В Поволжье она разгромила белочехов и белогвардейцев, оттеснив их к Уралу. На юге советские войска отра­зили наступление Краснова и сковали силы «добровольческой» армии Деникина. На севере части Красной Армии сорвали попытки интервентов расширить захваченный ими плацдарм и продвинуться к Петрограду и Москве. Под руководством Ленина с лета ¹⁸ начали проводиться та­кие мероприятия, как установление контроля не только над крупной, но и над средней и мелкой промышленностью, введение монополии хлебной торговли, запрещение частной торговли хлебом и установление продразверстки, введение всеобщей трудовой повинности. К весне ¹⁹ обстановка на фронтах гражданской войны значительно осложнилась. Контрреволюция бросила против республики Советов армию, насчитывающую более 1 млн. человек. Интервенты оккупировали ¾ Советской страны. Главным фронтом является Восточный фронт. На Восточный фронт было на­правлено свыше 15 тыс. коммунистов, более 60 тыс. членов профсоюза и 3 тыс. комсомольцев. Во второй половине ¹⁹ интервенты и белогвардейцы перенесли центр тяжести борьбы против Советской республики на юг. Главную опасность представляла теперь армия Деникина, основным стал Южный фронт. К середине октября при активной поддержке империалистов США, Англии и Франции Деникину удалось захватить большую территорию с центрами угольной и металлургиче­ской промышленности. Наступил критический момент социалистической революции. В июле ¹⁹ было опубликовано написанное Лениным по поручению ЦК партии письмо «Все на борьбу с Де­никиным!» На заседании Политбюро ЦК партии был принят план разгрома Деникина. Главный удар наносился по линии Харьков – Донбасс – Ростов-на-Дону. В боях с 10 по 30.10 Красная Ар­мия разбила отборные белогвардейские части, состоявшие из офицеров-добровольцев, освободила Орёл, Воронеж. Эти успехи позволили перейти в наступление по всему фронту. Освобождались Украина и Северный Кавказ. Разгром Деникина дал возможность ликвидировать другие звенья вражеского кольца вокруг Советской России.

Гипсофобия – боязнь высоты.

Одриссы- фракийцы.

Дельфийскому оракулу, согласно преданию, была обязана древняя столица македонян своим возникновением. Прежде она называлась Эдессой и была известна как город «богатый водой». Бо­лее прозаичные македоняне называли её просто Эги, что означало «козий город». Столица стала колыбелью народа, весьма могущественного впоследствии, того самого, который произвел на свет одного из крупнейших завоевателей всех времён – Александра Великого. Западную часть Балканского полуострова населяли иллирийцы, восточную – фракийцы. Однако здесь обитали и другие племена, занимавшие особое положение. К ним относились македоняне. Они были связаны с этими двумя крупными племенными союзами кровными узами, находились под влиянием их обычаев и постоянно подвергались опасности нападения с двух сторон. Македоняне представляли собой совершенно самостоятельный народ. Видимо, они принадлежали к той же ветви индоевро­пейцев, что и греки, однако слишком рано отделились от неё. Это были своего рода деревенские родичи эллинов. Их язык сохранил такую окраску, что его нельзя считать эллинским диалектом. Скорее это был язык, лишь близко связанный с греческим (так же как связаны между собой, на­пример, испанский и каталонский языки). Во всяком случае, македоняне легко понимали и исполь­зовали греческий язык как в устной речи, так и при письме. Эллины не признавали македонян своими родственниками, как, впрочем, и македоняне греков, особенно в те времена, когда благодаря Филиппу и Александру стали царить над миром. Быт македонян (за исключением фес­салийцев) также сильно отличался от эллинского. По своему характеру македоняне не отличались от своих балканских соседей, им тоже были присущи честолюбие и гордость, болезненная чувст­вительность, а иногда и враждебность по отношению к высокомерным чужеземцам, задиристость, скептическое отношение к другим семьям и родам, мстительность. У македонян во всех делах на­равне с мужчинами участвовали женщины. Мать и жена вообще играли у них значительную роль; по своей властности, энергии и характеру женщина не уступала здесь мужчине. Рассудочность ма­кедонян сочеталась с буйными страстями. Их боги также были, с одной стороны, блюстителями освящённых обычаем порядков, а с другой – мрачными демонами. С особым, священным трепетом почитался здесь фракийско-балканский Дионис. При отправлении его культа женщины и мужчины Македонии безумствовали больше, чем все греки, вместе взятые. Македония была разделена на от­дельные области. Самые западные – Эордея, Элимиотида, Линкестида, Орестида, Тимфайя. Каж­дая область представляла собой обособленную долину или ущелье. На востоке – Элатея, Боттиея, Пиэрия, Альмопия, расположенные на прибрежной равнине, окружённой с трёх сторон горами. Климат Македонии был более влажным, чем в соседней Элладе. В ноябре – обильные дожди, зи­мой в горах – глубокий снег, а летом частые грозы и бурные ливни. Болота, озёра и леса порождали туманы. Среди областей Македонии главенствовала Эмафия, т. к. её центр Эги благо­даря удачному географическому положению держал в своих руках путь из горных областей в при­брежные. Здесь же находилась резиденция Аргеадов. Местные властители довольно быстро рас­пространили своё господство на центральные и восточные области Македонии. Только князьки за­падных горных районов сумели отстоять свою независимость, лишь номинально признав верховную власть Аргеадов. Правители города Эги именовали себя «царями Македонии», хотя в западных областях они овладели только Линкестидой, Орестидой и Элимиотидой. Нередко проис­ходили кровавые столкновения враждовавших между собой мелких князьков и царей Македонии. Гордые жители Линкестиды при малейшем признаке слабости Аргеадов начинали плести против них интриги или даже открывали военные действия. Поэтому Аргеадам приходилось вести слож­ную политическую игру. Они сталкивали между собой владык отдельных горных областей, оказы­вая некоторым из них своё покровительство и не позволяя князьям Линкестиды объединить запад­номакедонские области. Положение на востоке страны было более благоприятным для Аргеадов. Они расширили свои владения, вытеснив пеонян с низовьев Аксия (Вардара) и присоединив об­ласти вплоть до реки Стримон. Им пришлось отказаться лишь от захвата Халкидского полуострова и части македонского побережья, т. к. выход к морю им преграждала цепь греческих городов. Ар­геады, двигаясь от Эмафии, копьём и мечом покорили Центральную и Восточную Македонию, превратили их в царские земли и раздали своим соратникам и сторонникам. И хотя эти земли дава­лись с правом наследования, македонские цари сохраняли над ними верховную власть. Маловероятно, чтобы цари брали с этих земель подати, но такие их требования, как военная служба в царском войске и поставка определённого числа конных воинов в зависимости от разме­ров полученного надела, выполнялись беспрекословно. Таким образом, в Македонии наряду со знатным сословием гетайров существовала также и «кавалерия» этих гетайров, состоявшая не только из знати, но и из общинников. При этом содержание войска царю ничего не стоило. Гетай­ры содержали не только себя, но и своих всадников, не получая за это никакого вознаграждения. Именно в этом и заключалась их повинность, которую они обязаны были выполнять за полученные от царя земли. Долгое время конница представляла собой главную военную силу Ма­кедонского царства. Тесные связи между царём, главным собственником всех земель, и гетайрами, владевшими ими, нашли выражение не только в несении военной службы, но и в личных взаимоотношениях. Цари, представители старой родовой знати, считались в своём замкнутом кругу primi inter pares (первые среди равных; лат.). Поэтому гетайры не только сопровождали царя в битвах, но были и его сотрапезниками на пиршествах. Как лица, приближенные к царскому двору, они составляли особый круг и имели постоянный доступ к царю. Если они появлялись при дворе, то их непременно приглашали к столу. Эти двойные узы – боевые и застольные – в Македонии сохранялись очень долго. Даже Александр считал само собой разумеющимся, что он должен сражаться во главе конницы гетайров и пировать с ними. Несомненно, что гетайры и были товарищами царя в буквальном смысле слова, и составляли его непосредственное и постоянное ок­ружение. Сюда входили его советники, соратники, другие придворные чины и телохранители. Не­которые из приближённых постоянно проживали в резиденции царя. Таким образом, среди гетай­ров кроме представителей сельской знати появилась прослойка придворной челяди. Назначение новых гетайров сопровождалось по усмотрению царя пожалованием им земельных отделов. При этом даже чужеземцы, и прежде всего эллины, не только становились македонскими землевла­дельцами, но и получали доступ в круг македонской знати. Хотя царь и гетайры практически жили за счет труда зависимых от них крестьян, классовые противоречия никогда не обострялись на­столько, чтобы вылиться в открытую вражду. Кроме того, привлечение крестьян к воинской службе в коннице создавало для них определенные выгоды, как хозяйственные, так и социальные: они образовывали как бы прослойку низшей знати. У нас есть все основания считать свободными общинниками и рядовых воинов-пехотинцев, т. к. они имели право участвовать в войсковом соб­рании. Правда, у них не было специальной воинской подготовки, необходимого вооружения и ор­ганизации и как военная сила стоили они немногого. Кроме того, требовались средства на их со­держание, что не соответствовало той реальной пользе, которую они могли принести. Поэтому всю эту массу редко призывали на военную службу. Значительную роль в македонском войске играло общевойсковое собрание. В нём принимали участие на равных правах как всадники, так и пехотинцы, т. е. и знать, и свободные общинники. И хотя к высказываниям знатных лиц старались прислушиваться, решающее значение имели здесь голоса более многочисленных простых людей. Поэтому для простого народа это войсковое собрание было своего рода палладиумом (палладиум – опора, защита) права и свободы. Вряд ли собрания решали вопросы мира и войны, однако в их компетенции было избрание нового царя и вынесение приговора, когда речь шла о серьёзных пре­ступлениях. В этих вопросах войсковое собрание стояло выше царя, т. к. оно представляло маке­донский народ, тот народ, который был сувереном при выборе царя и решал вопрос о жизни и смерти каждого члена общества. Не следует, однако, думать, что войсковое собрание представляло собой одновременно и государственную власть (как это было в греческих государствах). У маке­донян государство представлял царь со своими сановниками. Но в какой-то мере народ всё же был выше их и осуществлял власть через войсковое собрание. Вожди племён всеми силами содействовали сохранению этих древних обычаев. На примере соседей они не раз убеждались, чего стоят цари, опирающиеся исключительно на знать. Стремясь возвыситься над царями, ограничить их власть и, наконец, вообще упразднить её, лишив свободных общинников их древних прав, они ставили своей целью создать новую аристократическую республику и пользоваться там безграничными правами. Однако, хотя в то время всё зависело от гетайров, во внутренней политике решающее значение имели широкие народные массы. Это знали все – от царя до послед­него бедняка. Поэтому народ старался держаться вместе, для того чтобы обезопасить себя от пося­гательств знати. Это стали понимать и гетайры, которые в конце концов оставили попытки расши­рить свои прерогативы. Таким образом в стране сложилось равновесие политических сил. Для уп­рочения царской власти особое значение должно было иметь упорядочение системы наследования, основанное на твёрдых законах. Право престолонаследования ещё не существовало, нового царя избирало войсковое собрание. По древнему неписанному обычаю, на престол возводили старшего сына умершего царя. Если он был ещё мал, ему назначали опекуна из близких родственников, чаще всего брата умершего властителя. Конечно, по этому поводу бывали споры и всякие неурядицы; вот тут-то и проявляло свою власть войсковое собрание: оно могло, например, лишить малолетнего царя права наследования, если опекун проявил себя незаурядным государственным деятелем. Для династии Аргеадов были характерны внутренние разногласия, но не между македонянами и царским домом. Конечно, иногда возникали сомнения, кому из членов царского дома отдать предпочтение. Но одно было ясно всегда: преемник должен быть Аргеадом. Если же кто-либо из представителей знати был оскорблён царём, он считал себя свободным от обязательств по отношению к Аргеадам. В этом случае знать стремилась осуществить своё балканское право кровной мести и требовать смерти обидчика. Чаще всего месть распространялась не на весь цар­ский дом, а лишь на оскорбителя. Доверие, которое македоняне питали к правящему дому, было не лишено оснований. Вряд ли можно было найти в те времена правителей более энергичных и ода­рённых. Кто мог сравниться в дипломатии с Александром I и Пердиккой II, с блестящим организатором Архелаем или с энергичным и настойчивым Пердиккой III? Все эти цари были жес­токи и беспощадны, но в то же время показали себя заботливыми правителями своего государства. Они со свойственной им энергией боролись с Афинами и Спартой, с фракийцами и иллирийцами за независимое существование всё более крепнущей и ширящей свою мощь Македонии. Даже са­мому последнему из подданных было ясно, что без Аргеадов страна не могла бы существовать. Македоняне с самого начала отказались от мысли создать свою собственную письменность. Пере­няв греческую, они в качестве литературного языка переняли и язык соседей. Первый из наиболее энергичных македонских царей Александр I носил прозвище Филэллин («друг эллинов». Но он стремился к ещё большему: хотел сам со своей семьёй стать эллином в полном смысле этого слова. Ему удалость этого достичь. Для истории Македонии началась новая эпоха. Александр I принял участие в Олимпийских играх, хотя вначале коллегия эллинов запретила ему участвовать в состя­заниях. Однако благодаря аргосскому происхождению царя род его признали греческим, и посему он был допущен к состязаниям. Успехи Александра оказались на уровне достижений лучших эл­линских спортсменов. Аргеады, ссылаясь на созвучие имён, возводили своё происхождение к Ар­гусу, но это было исторической фикцией. Аналогичные подделки можно обнаружить во многих родословных. Но здесь нельзя говорить о сознательной фальсификации. Слишком сходны названия дома Аргеадов и одной из древнейших греческих областей – Аргоса. У эллинов было принято выводить из созвучия имён и названий происхождение того или иного рода. И в это ис­кренне верили. Поэтому македонские цари действительно считали себя потомками древних вы­ходцев из Аргоса, т. е. греками. Поскольку они сами являлись представителями правящего рода, то искали своих предков среди мифологических героев и возводили свой род к аргосским Теменидам и тем самым к могучему Гераклу. Они верили в это сами, и не менее их в этом были убеждены все македоняне, гордившиеся своим благородным греческим царским домом. Поверили легенде и греки, и даже Фукидид не высказал по этому поводу особых сомнений. Свою любовь к эллинам Александр I проявил, участвуя в героической борьбе греков с персами, закончившейся победой Эллады. Часть добычи, отнятой у мидян, он пожертвовал в Дельфийское святилище, а как участник Олимпийских игр, воздвиг свою статую на берегу Алфея. Часть изгнанных из Микен граждан Александр принял в Македонии, предоставив им земли. Он слыл покровителем искусств, и сам Пиндар гостил у него. Но наибольшее проявление филэллизма можно отметить полвека спустя, в связи с деятельностью царя Архелая. Его столицей была уже не Эги, а Пелла, располо­женная в бухте, глубоко врезавшейся в прибрежную полосу. Архелай поручил известному греческому художнику Зевксису украсить свой дворец фресками, превратив его в одну из прославленных достопримечательностей Македонии. Он привлёк в свой дворец самых известных греческих художников, скульпторов и поэтов. Пелла стала культурным центром, конкурирующим с Афинами. Не случайно последние годы Еврипид провел в Пелле. Его творческий гений, последний раз вспыхнувший в «Вакханках», несомненно был вдохновлен необузданным македонским духом. К самым ярким проявлениям деятельности царя Архелая следует отнести уч­реждение им проводившегося в Дионе пышного празднества в честь Зевса. Сочетание атлетиче­ских и художественных состязаний во время этих празднеств должно было объединить в Дионе славу Олимпийских игр и афинских Великих Дионисий. Не исключено, что Еврипид написал сво­его «Архелая» специально для такого празднества в Дионе. Среди последующих правителей Маке­донии особенно поклонялся греческой культуре и искусству Пердикка III. Здесь, как и во многом другом, он проявил, пожалуй, чрезмерную активность. Он попытался даже привлечь в Пеллу Пла­тона, но философ, сделав не слишком удачный выбор среди своих учеников, послал туда Евфрая. Последний стал играть при дворе значительную роль, но не пользовался симпатией. Его поведение вызывало толки: мол, на царские пиры приглашают только гетайров, знающих толк в философских материях и высшей математике. Так проявлялось стремление Аргеадов к эллинизации населения вплоть до вступления на престол Филиппа. Прежде всего это касалось искусства, философии, не­которых практических областей: медицины, техники, военного дела и даже налоговой системы. Заимствования затрагивали в основном придворные круги и земельную аристократию, но едва ли доходили до широких масс народа. Речь шла лишь об облагораживании «благородных». За преде­лами этой верхушки мало кто умел писать и читать. Даже Евридика, мать царя Филиппа, только в старости постигла это искусство. Был ли создателем фаланги Александр I, Архелай, или правивший в течение недолгого времени Александр II, или даже сам великий Филипп – неизвестно. Однако, поскольку до правления Филиппа для постоянного содержания этого нового типа войска цари не имели достаточных средств, фаланга не могла появиться до этого времени. Только Филипп, использовавший золото и серебро фракийских рудников, мог создать ту железную фалангу, которая превзошла все виды греческой военной организации. Греческие города, расположенные по обеим сторонам Фермейского залива, закрывали от македонян побережье, по­этому Аргеады считали необходимым либо подчинить себе эти города, либо уничтожить. И когда основанный выходцами из Аттики Амфиполь закрыл македонянам доступ к фракийским рудникам, это вызвало резко враждебное отношение к грекам. Отныне Македония стала использовать все возможности, чтобы пошатнуть положение греков на севере. Борьба с эллинами действовала на Аргеадов как своего рода возбуждающее средство: она не давала македонянам впа­дать в спячку, являлась хорошей школой для проводимой ими политики, сущность которой со­ставляли без конца заключаемые и вероломно нарушаемые договоры. В то же время эта борьба по­служила стимулом к окончательному объединению Македонии и превращению её в могуществен­ную державу. После смерти Архелая Македонию потрясали многочисленные внутренние неурядицы. Этим обстоятельством воспользовались иллирийцы, которые, создав государство на северо-западе Балканского полуострова, оказывали давление на горные районы Македонии и даже требовали от Аргеадов ежегодной дани. Пердикка III начал военные действия против иллирийцев, поставив на карту всё, но проиграл. После ожесточённой битвы (359 до н. э.) македонские войска потерпели сокрушительное поражение. 4 тысячи убитых легли на полях Линкестиды, и царь ока­зался одним из них. Казалось, эта катастрофа принесет Македонии гибель. Победители, овладев горными областями, пытались захватить центр страны. В это же время севера вторглись пеоны, а с востока Македонии угрожали фракийские племена. Македонским царём был провозглашён Аминта, не достигший ещё 6 лет. Всевозможные претенденты, поддерживаемые Афинами и дру­гими врагами Македонии, пытались завладеть незавидным наследством Пердикки III. Тучи, сгу­щавшиеся над Аргеадами в течение нескольких столетий, наконец разразились грозой и волны варваров с востока, запада и севера вот-вот должны были захлестнуть страну. Все эти бедствия пали на плечи юного Филиппа, который был назначен опекуном малолетнего царя, как единственный из Аргеадов, оставшийся в живых после смерти его брата Пердикки. Филипп, сын неукротимой Евридики, с детства опасался своей матери. Позднее, во времена великого стратега и реформатора Эпаминонда, он в качестве заложника попал в Фивы. Там он познакомился с Элладой столь основательно, как никто из македонян. Вплоть до гибели Пердикки Филипп был его спод­вижником. Теперь он в свои 23 года стал регентом государства, стоявшего на краю гибели. То, что произошло в действительности, можно отнести к самым удивительным событиям истории. Юноша, взяв в руки руль правления, сумел купить дружбу пеонов и фракийцев ценными дарами, а расположение Афин – дешёвыми обещаниями. Филипп выиграл время для того, чтобы вновь со­брать и вооружить войско. Прежде всего он призвал горных пастухов. До сих пор эти люди спус­кались с гор, лишь когда перегоняли скот на зимние пастбища. Филипп образовал из них войско, вооружил и вдохнул в них свою отвагу. С 10 тыс. пехотинцев и 600 всадниками он напал на Пео­нию, выступил против иллирийцев и разбил их всех в жестоких сражениях. Филипп выиграл больше, чем потерял Пердикка. Гордыня населения горных областей, расположенных на западе Македонии, была уже сломлена иллирийским кнутом. Поэтому Филипп предстал перед ними как освободитель от варварского ига. Благодаря этому он упразднил то особое положение, которым пользовались эти области, а местные правители отказались от власти и присоединились вместе со своими всадниками к македонской аристократии. Все реформы проводились Филиппом в столь обходительной и мягкой форме, что местные князья вскоре почувствовали себя опорой царской власти. Только одни македоняне негодовали. Филипп сумел укрепить своё царство так прочно, как только могли мечтать его предшественники. Удача сопутствовала ему и в столкновениях с балкан­скими соседями. В течение последующих лет ему удалось расширить владения Македонского го­сударства. Вмешавшись в дела Эпира, он сумел прийти так к власти. У иллирийцев он отнял доли­ну Охридского озера. Ему подчинились пеоны и агриане. Затем он начал готовиться к войне с фра­кийцами, в ходе которой отобрал у них земли до реки Нест и присоединил их к Македонии. В ре­зультате последующих походов Филипп захватил власть над всей восточной частью полуострова, вплоть до Хемуса (Балканские горы). Таким образом, Македония сделалась великой балканской державой, простёршейся от Ионийского моря до Понта. Доходы от фракийских золотых рудников позволяли Филиппу содержать самую большую и боеспособную армию, когда-либо существовав­шую в Европе. Перед Аргеадами издавна стояла цель выйти из-под опёки греческих городов и сде­латься хозяевами этой части побережья. И здесь Филипп превзошёл самые смелые замыслы своих предшественников. Полоса эллинских городов, союзных с Афинами, всё ещё преграждала выход к побережью Эгейского моря. Как только Филипп стал регентом, он сразу же задумал подчинить себе эти города и освободить от афинского влияния. Проследить все ухищрения этого гениального «шахматиста» мировой истории не представляется возможным. Расскажем лишь вкратце о тех ме­тодах, которые применял этот блестящий знаток Греции: это и договоры, которые он не соблюдал, так же как и его партнёры; и обещания, данные Афинам, с помощью которых он выигрывал время; и та дьявольская хитрость, с которой он сумел оторвать греческие города от Афин и Афины от греческих городов. С удивительным мастерством привлекал он с помощью звонкой монеты на свою сторону полисы, сеял измену в рядах своих противников и рано или поздно затевал с ними войны. Благодаря перевесу в военной силе он покорил их всех, причём Афины даже не успели на­чать войну. Он разрушил такие центры, как Потидея, Мефона, Аполлония, Олинф, а возможно и Стагиру. Остальные города, особенно важный для него Амфиполь, он включил в состав своего го­сударства в качестве подвластной территории. Часть жителей этих полисов была переселена во внутренние области Балканского полуострова, во вновь основанные поселения. К 350 до н. э. всё побережье оказалось в руках Македонии. Беспримерные успехи Филиппа дают возможность по­нять, почему народ решил облечь регента в царский пурпур. Общевойсковое собрание лишило трона малолетнего Аминту и передало царскую власть в руки наиболее достойного. Это, очевидно, произошло в 357 до н. э., еще до брака Филиппа с Олимпиадой и, во всяком случае до появления на свет Александра в 356 до н. э. Филипп относился к своему подопечному очень лояльно: оказы­вал ему почести, а позже даже породнился, выдав за Аминту одну из своих дочерей. Территория Македонии расширилась в западном направлении (за счёт Эпира и Иллирии) ненамного, но зато в восточном она распространилась до Неста и побережья Эгейского моря. Западная часть государства по-прежнему делилась на отдельные области, с той только разницей, что они уже не имели автономии. Тем не менее пехота горных областей, служившая в царском войске, распределялась по этим областям и подчинялась знати. В Нижней Македонии существовало деле­ние на более мелкие районы. Остальные области, покорённые Филиппом, нельзя было считать соб­ственно македонскими. Их население должно было нести военную службу, платить подати и пре­доставлять заложников. Ополчение их не принадлежало непосредственно македонскому войску и поэтому не имело права участвовать общевойсковом собрании македонской армии. Пеоны и аг­риане оставались в подчинении своих племенных вождей. Что касается Фракии, то Филипп заме­нил её вассальный режим провинциальным управлением под руководством назначенного им маке­донского стратега. Номинальную независимость сохранил и Эпир. Фактически же благодаря близ­кому родству с царским домом молосцев Эпиром управлял сам Филипп. Фессалийские области были объединены с Македонией личной унией. Фессалия единственная в Греции сохраняла архаи­ческие черты сельского быта и по своей политической структуре стояла ближе всего к македоня­нам. Филипп, призванный её знатью для оказания помощи, был избран пожизненным «тагом» Фессалийского союза. Гегемонии над Элладой добивались еще Перикл и Лисандр. В течение ряда столетий Греция представляла собой арену борьбы мощных, рвущихся наружу сил. Но с недавних пор она стала подобна вакууму, и по сравнению с ней Македония жила исключительно напряжённой жизнью. Со времени утраты Мессении Спарта оказалась обессиленной, а Афины, от­давшие Ионию персам, - слишком слабыми для того, чтобы поддержать финансами свои претензии на гегемонию в Элладе. Фивы же утратили всякое значение после гибели Эпаминонда. Таким об­разом, государства, до этого времени претендовавшие на гегемонию, не только были истощены, но и, что ещё серьёзнее, старая идея полиса, на основе которой они поднялись и расцвели, утратила свою жизненную силу. Центр исторической активности всё более перемещался из зоны городов-государств на север, в земледельческие области Фокиды и Фессалии, где власть носила совершенно иной характер. С одной стороны, здесь правили безжалостные и властолюбивые лич­ности вроде Ясона, жестокого правителя Фереса, подчинившего своим личным интересам страну и вмешивавшегося самым решительным образом в судьбы Эллады. С другой – ей грозила ещё более серьёзная опасность – выступления наёмников. Вследствие бесконечных раздоров между олигархами и демократами десятки тысяч греческих граждан были лишены родины. Кроме того, избыточное население Аркадских гор, крестьяне и пастухи, спустились в долины; эта достаточно большая группа людей без определённых занятий надеялась получить средства к существованию на военном поприще. В качестве профессиональных гоплитов они получили хорошую подготовку и во много раз превосходили гражданские ополчения. Эти искатели счастья готовы были наняться к кому угодно, лишь бы им больше платили: к самой ли Греции, к персидским сатрапам, к «царю царей», к египетским правителям или же к тем, кто замышлял отложиться от Ахеменидов. Ни одна война не обходилась без наёмников, которые своей численностью, воинской доблестью и необузданным нравом угрожали всему греко-персидскому миру. Вскоре после вступления Филип­па на престол произошло объединение двух сил: в Фокиде инициативные и алчные Филомел и Ономарх возглавили продажных и жадных наёмников. Не только греков, но и Филиппа страшило передвижение войск в северные районы Греции, находившиеся в близком соседстве с его владениями. Ему не нравилось, что командиры наёмных войск, действия которых предугадать было невозможно, сосредоточили в своих руках всю власть. Поэтому, исходя из интересов самой Македонии, чтобы предотвратить возможные осложнения, Филипп должен был превентивно вме­шаться в происходящие события, но по своей сути это вмешательство вышло за пределы местного конфликта. Филипп имел далеко идущие планы. Эллины подняли военную технику на такой высо­кий уровень, что сами уже не были в состоянии оплачивать связанные с нею расходы. Филипп же превзошёл самого Эпаминонда как реформатор, стратег и тактик: он привлёк к себе сицилийцев, известных своими военными изобретениями, и с их помощью создал сильную артиллерию с даль­нобойными орудиями и осадными машинами, каких ещё не знали в Эгеиде. В отличие от греков он имел возможность финансировать создание этой техники. Поскольку греческие государства не в силах были подняться над своими бедами, то, казалось, существовал лишь один путь к спасению – достичь объединения народа вокруг какого-нибудь «великого избавителя». Ещё Ксенофонт в своей «Киропедии» предугадал необходимость появления подобной личности. Однако совершенно чётко и ясно сформулировал только Исократ. Он сказал, что великая личность должна поднять мир горо­дов-государств над мелкими раздорами и взаимным недоверием и объединить их панэллинской идеей. Одержав победу в битве при Херонее в 338 до н. э. и став властителем всей Эллады, Филипп не стремился сразу же воспользоваться лаврами победителя. Он отказался даже от преследования разбитого противника. Хотя с Фивами Филипп обошёлся довольно сурово, к Афинам и всей ос­тальной Элладе он отнёсся довольно доброжелательно, словно хотел одержать ещё одну победу – уже над сердцами озлобленных эллинов. То, что впоследствии Александр предлагал персам, Фи­липп предложил грекам: пусть впредь не будет ни победителей, ни побеждённых. Филипп не на­меревался насильственно объединить в единое государство 2 народа, в его расчёты не входило расширение границ державы, которое было в равной мере нежелательным ни для самих македонян, ни для эллинов. Скорее всего он стремился объединить эллинские помыслы и возглавить их. Греческие города по предложению Филиппа заключили между собой вечный мир. Этот мир давал каждому из них автономию, исключал любую войну между полисами в будущем и гарантировал от насильственных политических переворотов, независимо от того, будет власть де­мократической или олигархической. Для соблюдения договора был создан совет – синедрион, со­зывавшийся в Коринфе регулярно, а также, если возникала необходимость, и на внеочередные за­седания. В синедрион входили представители городов-государств и областей. Как автономный представительный орган эллинских полисов, синедрион имел право судить нарушителей мирного договора и обсуждать все панэллинские дела. Для проведения в жизнь военных решений, принятых синедрионом, участники его заключили симмахию (нечто вроде военного соглашения) и избрали «навечно» гегемоном македонского царя, который стал главнокомандующим объединён­ных союзных контингентов. Он имел право собирать и в каждом случае определять размеры опол­чения, а также вносить различные проекты и назначать внеочередные заседания синедриона. Из­вестна ещё только одна такая идея государственного устройства, где также гениально объединя­лись, казалось, совершенно несовместимые принципы. Это принципат Августа. Подобно тому как в установлениях Августа существовали республиканские и монархические принципы, так и здесь были объединены партикулярная автономия, национальная самостоятельность и гегемония. Если подходить с формальных позиций, надо признать, что не только автономия полиса, но и национальная независимость выглядели почти неограниченными, ибо Филипп в Союзе представлял лишь исполнительную власть. Однако и этой властью Филипп обладал не как пред­ставитель Македонии. Несмотря на то что власть реально принадлежала македонскому царскому дому и была наследственной, греки считали, что ими правит не Филипп – македонский царь, а Ар­геад, ведущий свой род от Геракла. По-видимому, не существовало никаких союзнических обяза­тельств, непосредственно связывавших Македонское государство с эллинскими полисами. Оба на­рода объединяла лишь персональная уния между союзом греческих городов и Аргеадами. Только в плане этих личных взаимоотношений союзные города обязывались соблюдать «греческий мир» и не совершать никаких «военных акций», т. е. не поддерживать лжепретендентов на македонский престол. Так выглядел этот Союз с точки зрения правовых норм. Как же обстояло дело в действительности? Союз и синедрион были беспомощны, не имея исполнительной власти. Эта власть навечно принадлежала македонскому царю. Правда, он ничего не предпринимал без реше­ния синедриона, но и тот без Филиппа тоже ничего не мог сделать. Это был брак без права развода. Элладу обрекли на вечный мир, вечную самостоятельность, вечное безвластие. Только македон­ский царь распоряжался её судьбой. И Филипп всегда мог рассчитывать в синедрионе на твёрдое большинство, поддерживающее его планы, т. к. множество мелких государств и горных племён находились в зависимости от Македонии. Теперь против воли царя в Элладе уже не могли начаться какие-либо военные действия или произойти столь обожаемые греками мятежи и перево­роты. Таково было устройство Коринфского союза, названного так по месту заседания синедриона. В союз вошли все греческие города, кроме Спарты. Она одна воздержалась как от войны с Филип­пом, так и от участия в Союзе. Македонский правитель, проявив мудрую терпимость, не возражал против изоляционистской политики Спарты. Сравнивая руководство Филиппа и хищническую по­литику афинян в первом Афинском морском союзе, становится ясно, насколько умереннее и вели­кодушнее выглядели все постановления синедриона. В Коринфском союзе не взимались подати, синедрион не вмешивался во внутренние дела, отдельные государства не принуждались к проведению внешней политики, противоречащей их желаниям. В союзные города не вводились чужие гарнизоны. Во всяком случае, введение македонских войск на греческую территорию не предусматривалось параграфами соглашений, хотя в действительности такие случаи (в Фивах, Ак­рокоринфе, Халкиде, Амбракии) всё-таки наблюдались. Однако, учитывая неустойчивость поло­жения, вряд ли можно было избежать этих вторжений. Как бы то ни было, новый Союз предоставил эллинам безопасность, мир и благосостояние. Партикуляризм был преодолён не соз­данием единого государства, но скрепление отдельных полисов панэллинской рамкой. Что же ка­сается греков, то они, войдя в Союз, не только лишились возможности ведения агрессивной внеш­ней и внутренней политики и проявления характерного для них шовинизма, но и дальнейшего са­мостоятельного политического развития. Правда, это развитие давно уже лишь сохраняло видимость. Но теперь вдруг всё должно было остановиться. Хотя жизнь в новом Союзе казалась спокойной, но ничто так не угнетало греков, как необходимо постоянно действовать разумно. Сперва они сами создали культ разума и рационализма, а теперь хоть и старались, но не могли из­бавиться от своего собственного мировоззрения. Греки по своим убеждениям делились на два ла­геря. Одни выступали под лозунгом панэллинизма за Филиппа и Коринфский союз. Их можно на­звать приверженцами разумного начала. В Филиппе они видели благодетеля и носителя панэллинской миссии. Некоторые города удостоили его даже божественных почестей. Их противники затаили злобу, но молчали. Они тоже считали себя носителями панэллинской идеи, но эта идея была направлена прежде всего против македонян. Они рассчитывали на помощь Персии. Их убеждения основывались скорее на вере, чем на разуме. Они смотрели не вперёд, а назад, на­деялись на силы, которые давно исчезли. Но вера их была искренней. Согласно ей они и определяли свои поступки как в любви, так и в ненависти. Трудность, стоявшая перед Филиппом, в том и заключалась, что с этим противником невозможно было бороться в открытую. Филипп с са­мого начала видел это разделение среди эллинов, но оно его не смущало. Его цель – удовлетворить оба народа: Македония благодаря личной унии стала наконец частью греческого мира, не утратив при этом своей самобытности; перед Элладой же надо было поставить новые заманчивые задачи. Чтобы как можно скорее укрепить гегемонию и всех привлечь на свою сторону, Филипп сделал шаг по пути, указанному Исократом. Он решил поставить перед Коринфским союзом, порождён­ным рационалистическими соображениями, идеальную и романтическую цель: начать войну во имя отмщения за обиды, нанесённые грекам их старинными кровными врагами – персами. В своё время греки сообща отбились от Ксеркса. Победы при Саламине и Платеях считались не менее значительными, чем подвиги Ахилла и Геракла. Однако позднее, когда персидское золото повлияло на жизнь греков, когда рухнуло господство Афин и Спарты, когда греческие полисы всё больше клонились к упадку, греческий мир возродил из прошлого идею новой спасительной войны против азиатских «варваров». Эта война должна была ещё раз объединить эллинов и возродить те же силы, которые когда-то повергли гордую Трою и даже Ксеркса. Мысль о войне, высказанная совершенно в панэллинском духе Горгием, вдохновила Агесилая, который в 396 до н. э., подобно Агамемнону, намеревался начать из Авлиды свой поход против персов. К этому же сводилось об­ращение Исократа к Филиппу и к грекам. Национальное возрождение и македонскую гегемонию можно было бы совместить с самостоятельностью отдельных полисов, если бы объединяющая их великая идея новой войны против персов подняла их на совместные действия. Перед Исократом вырисовывались картины грандиозного похода и блестящей победы. Разве в завоевании новых зе­мель не заинтересованы все эти наёмники и изгнанники? Разве не следовало ради этого завоевать не только Малую Азию, но и всю Персидскую империю? Последнее было столь дерзким замыслом, что даже Аристотель призывал проявлять осторожность в этом вопросе. Несомненно, высказывания Исократа обсуждались не только в Элладе, но и в Македонии. Когда Филипп одер­жал победу при Херонее и стал гегемоном всей Эллады, на первый план выдвинулось ( с точки зрения македонян) укрепление наспех сколоченной Балканской империи. Войну с Персией следо­вало отодвинуть в интересах империи на более поздний срок, прежде всего в целях безопасности Фракии, проливов и всего Эгейского бассейна. Если Филипп сразу, без учёта положения на Балка­нах, принял идею Исократа о войне с персами, то это было сделано в первую очередь в общегреческих интересах. Филипп прекрасно понимал всю опасность панэллинской оппозиции, которая пока себя никак не проявляла, но возлагала большие надежды на помощь усилившейся и крепнувшей Персии. Лишь организация широко задуманного панэллинского похода против вели­кой азиатской державы могла предотвратить вспышку недовольства в Элладе. Поход и тем более победа могли оживить эллинский союз и гегемонию Македонии, оправдав эллино-македонский симбиоз. Одновременно он мог бы разрешить мучительную социальную проблему: лишние в своей стране люди и изгнанники не становились бы наёмниками персов и, таким образом, не укрепляли исконного врага. Для них завоевали бы землю, построили города в Малой Азии, где они могли вести обеспеченную жизнь. Это было немаловажным обстоятельством, т. к. после запрещения со­циальных переворотов в полисах у изгнанных греческих граждан не оставалось никакой надежды вернуться в собственный город. Таким образом, речь шла о войне в интересах не столько Македонии, сколько – и даже в большей степени – в интересах греков. Предложение Филиппа о военном союзе с греками сразу же привело к распространению слухов о возможной войне против Персии. После учреждения синедриона Филипп сам внёс такое предложение и мотивировал необ­ходимость вступления в войну. Причиной войны не следует считать военный конфликт Македонии с Персией, в который она была вовлечена со времён боёв за Перинф. Ведь между панэллинским союзом и Македонской державой, несмотря на личную унию, не был заключён договор о симмахии. Объяснять причину похода только тривиальными захватническими намерениями также нельзя. Успеху похода должны были способствовать религиозные мотивы: возмездие за разрушение святилищ богов, совершённые персами в 480 до н. э. Это подходило Филиппу, разыг­рывавшему роль блюстителя священных прав, которую он играл ещё в Фокидскую войну. Таким образом религиозные мотивы были созвучны идее Персидской войны. Ведь ещё в те времена ма­кедоняне шли вместе с греками против персов. Македоняне поклонялись тем же богам, что и греки, и, таким образом, повод для войны даже сближал два народа. В этом заключалась психологическая тонкость мотивировки похода, предложенной Филиппом. Коринфский союз со­гласился с Филиппом и вынес решение об объявлении войны. Более того он назначил гегемона Филиппа стратегом-автократором этого похода, т. е. ему вручили полномочия, далеко выходящие за рамки чисто военного руководства, и предоставили свободу судебных и внешнеполитических решений, которые в иных обстоятельствах находились в ведении синедриона. Это, впрочем, и не могло быть иначе, ибо Филипп как царь македонян и так принимал самостоятельные решения. Та­ким образом, устранялось ложное положение, при котором Филипп как царь обладал неограничен­ной властью, а как гегемон должен был согласовывать свои решения с синедрионом. В конечном счёте греки развязали руки полководцу, считая, что дело идёт не о внутригреческих делах, а о по­корении чужой державы. Для Филиппа была характерна быстрота действий. Он не медлил, нападая на греков, и так же стремительно выступил против персов. Македоняне (не говоря уже о греческом ополчении) не были ещё вооружены, а Филипп весной 336 до н. э. уже перебросил авангард из 10 тысяч воинов под командованием Аттала и верного Пармениона через Геллеспонт, чтобы начать захват ионийских берегов. Филипп давно втайне завербовал себе здесь союзников и друзей, на­пример, Гермия, который, правда, к тому времени уже успел пасть жертвой мести персов. Стремительность Филиппа была вызвана не желанием поддержать своих тайных сторонников, а стремлением укрепить дух колеблющихся греков. Теперь они считали предателем того, кто пре­клонялся перед персами. Филипп знал, что после первых же побед греки будут считать его поход своим собственным. В 337 до н. э. был заключён союз и объявлена война. Год спустя Парменион начал наступление. Но сам Филипп не успел отправиться в поход во главе объединённого войска эллинов и македонян: его поразил кинжал мстителя. Царю не удалось осуществить свои планы. Непосредственной целью войны следует считать освобождение западноанатолийских прибрежных городов. В геополитическом отношении это означало включение их в границы Эгейского бассейна. Вековой опыт учил, что закрепление на прибрежной полосе требовало овладения плацдармом на материке, т.е., для того чтобы освободить Ионию, необходимо было завоевать Малую Азию вплоть до Тавра. Это не только соответствовало программе-минимум Исократа, но и должно было прийти в голову Филиппу по ряду других соображений. Ведь Малая Азия по своему географическому по­ложению была необходимым дополнением к Балканам и Эгеиде: она вполне подходила для разме­щения избыточного населения Греции и Македонии. Таким образом можно было решить социальные проблемы – перенаселённость и устройство изгнанников. Малая Азия благодаря своим размерам могла быть полностью эллинизирована. Если план Филиппа завоевания Анатолийского полуострова не подлежит сомнению, то вопрос о захвате Сирии и Египта следует считать открытым. Однако можно предположить, что эти страны могли стать лёгкой добычей Филиппа или кого-либо из его наследников, т. к. они сами по себе склонны были искать культурного сближения с Западом и развивались в том же направлении. Филипп в своих замыслах никогда не выходил за пределы Средиземноморского ареала и плана захвата всей Персидской державы ему были чужды. Подобная цель была непосильна для греко-македонского союза хотя бы потому, что центр новой империи сместился бы на восток, далеко от Македонии. Это ни в коей мере не пошло бы на пользу её жителям, а скорее повредило бы им. Филипп на протяжении своего правления был представите­лем не только македонян, но и подчинившихся ему эллинов. Проявляя всегда умеренность и сдер­жанность, он вряд ли когда-нибудь отходил от своих принципов. Именно по этой причине Парме­нион и его друзья утверждали, что Филипп не простирал своих планов дальше Тавра или Евфрата. Поэтому Филипп, вдохновитель Персидской войны, остаётся для нас такой же героической лично­стью, каким он нам представляется как основатель Балканской державы и греческий гегемон, соз­датель основ македонско-эллинской общности. Отец и сын редко бывают одинаково одарёнными. Однако Филипп и Александр и как правители, и как полководцы оказались в одинаковой степени на высоте. И тем не менее Александр во многом не походил на своего отца. Способности Александра проявились совершенно иначе, и его стремления были другими. Между отцом и сыном лежала глубокая пропасть. Аргеады – племенные цари и полководцы – были тесно связаны корня­ми с патриархальными обычаями. Филипп сохранял верность обычаям предков и, как бы высоко ни подняла его судьба, никогда не порывал унаследованных от предков связей. Всё, к чему он стремился, не выходило за рамки традиционных понятий. Так же обстояло и с гегемонией над эл­линами, которой добивались еще Александр I и Архелай. То, чего достиг Филипп, неизбежно должно было случиться, и те проблемы, которые он решал, встали перед македонянами одновременно с его вступлением на престол. В силу этого Филипп никоим образом не опережал хода времени: он был жнецом уже давно созревшей жатвы. Вот почему Филипп не выходил за рамки традиции, а его этика и логика соответствовали требованиям и возможностям его времени. Величие Филиппа заключалось в том, что он никогда не стремился обогнать своё время, не вёл азартной игры с невозможным и не ставил перед собой неразрешимых задач. В этом и заключено различие между отцом и сыном, ибо Александр – человек, штурмующий всё и вся, не связанный ни с прошлым, ни с традициями, ни с национальными обстоятельствами, ни с общественным мне­нием, ни с возможностями и задачами своего времени. Его мировоззрение и логическая мысль уже не были отягощены представлениями, посеянными до него, из которых вышел он сам, они подчи­нялись только таившемся в нём внутренним силам. Александру были присущи представления о величии и о роли, которую он должен был сыграть. Если кругозор Филиппа ограничивался интере­сами Македонии и Греции, то Александр видел себя властителем безграничного мира, считая Ма­кедонию лишь небольшой его частью. Различие между Филиппом и Александром можно проследить на примере их полководческого искусства. Хотя Филипп был в этом отношении учени­ком Эпаминонда, а Александр – своего отца, и каждый из них совершенствовал тактику и стратегию своего учителя, тем не менее оба всегда находили собственное оригинальное решение. Можно ли научиться искусству полководца? Трудно ответить на этот вопрос. Во всяком случае, по сравнению с Эпаминондом Филипп далеко продвинулся вперёд. Это, во-первых, создание знаменитой фаланги и комбинированное использование её вместе с тяжёлой конницей и легковооружённой пехотой, что облегчало преследование врага. Во-вторых, проведение походов в тяжёлых условиях холодной и снежной зимы. В-третьих, характерная для Балкан война в горных условиях. Но особенно заслуживало внимания введение дальнобойной артиллерии, изобретённой ещё в Сиракузах для осадной войны. С помощью такого войска отец, а позднее сын, нанося мол­ниеносные удары, могли осуществлять свои планы сражений, искусно используя тактику «балканских обходов», умело предвосхищать планы врага. Как Александр, так и Филипп не раз был ранен, а под Мефоной он даже лишился глаза. Согласно древнемакедонскому обычаю, царь не должен был уступать никому в воинской доблести. Будучи похожем в этом отношении на отца, Александр как полководец принципиально от него отличался. В сражениях проявлялись его неза­урядные способные стратеги благодаря чему он всегда достигал намеченной цели и побеждал. Фи­липп же предпочитал сражаться с помощью дипломатии, пропаганды, не гнушался и подкупом. В отличие от Александра он предпочитал выискивать у врага самое слабое место. когда же дело до­ходило до решающего удара, то хотя в конечном счёте он и одерживал победу, то на пути к ней был готов и на отступление. «Я отступал, подобно барану, чтобы сильнее ударить рогами», - ска­зал Филипп, дважды побеждённый фокидянами. Даже потерпев поражение, он не падал духом, а продолжал военные действия и с блеском поражал врага. Филипп благодаря гибкости своего воен­ного искусства оправдал славу «истинного балканца». Александр нападал на противника, как бог войны, и в первом бою добивался успеха. Филипп же сражался с врагом как равный ему по силе. Филипп был великим мастером политической игры, он никогда не ставил на карту всё ради победы и предпочитал развязать тот или иной узел, а не рубить с плеча. Он напоминал гомеровского Одис­сея и как хороший воин, и как мастер хитросплетённой интриги. Недаром его отрочество прошло в Фивах. Став царём, он одолел греков острым умом и их же оружием. Будучи блестящим психологом, Филипп искусно сглаживал все шероховатости, поддерживал друзей, склонял на свою сторону колеблющихся и таким образом обманывал противника. Ни один политик не владел до та­кой степени искусством принципа divide – et impera (разделяй и властвуй. лат.), не умел столь вир­туозно использовать пропаганду, обман, отвлекающие манёвры. Он ловко и гибко приноравливал­ся к ситуации, будучи то простодушным, то хитроумным, гуманным или жестоким, скромным или величественным, сдержанным или величественным. Иногда Филипп делал вид, что отказался от своих намерений, но на деле просто ждал подходящего момента. Он мог казаться безучастным, но в действительности скрывал свои намерения. Он всегда точно рассчитывал действия противника, в то время как последний никогда не мог предугадать его планов. Всё это сложное искусство дипло­матии было совершенно чуждо натуре Александра, который вообще не признавал чужих государств, а следовательно, и дипломатических отношений с ними. Он не желал действовать по принципу «Живи сам и давай жить другим». Александр хотел всех осчастливить, но на свой манер: всё, что он считал наилучшим, должно было стать благом и для других. Для него существовал лишь один вид внешнеполитических отношений – безоговорочная капитуляция. Дипломатической ловкости Филиппа соответствовали его внешняя привлекательность и личное обаяние. В определённом отношении его можно было назвать «светским человеком», которого трудно было застать врасплох. В нём было что-то от ионийцев и что-то от деятелей Ренессанса, и только какое-то рыцарство выдавало в нём македонянина. Филипп слыл блистательным оратором, острота и блеск его ума вызывали восхищение. Он был остроумен с греками, обходителен с женщинами, а в сражениях увлекал всех за собой. Во время пиров Филипп умел вовремя пустить в ход шутку. Од­нако он всегда оставался верен себе. При всех перипетиях своей политики Филипп никогда не за­бывал о великих примирительных целях, служил им, добиваясь их разрешения, отличаясь при этом трудолюбием, прилежанием, терпением, настойчивостью и в то же время молниеносной реакцией. В противоположность Филиппу у Александра невозможно обнаружить склонность к маневрирова­нию, приспособляемости к обстоятельствам и самоограничения. Александр склонен был приспосабливать не себя к обстоятельствам, а обстоятельства к себе. По характеру Александр ни­как не напоминал Одиссея. Скорее его можно было сравнить с Ахиллом – его блистательными по­бедами, великим одиночеством и бешеным гневом. Филипп не был апокалипсическим разрушите­лем старого мира. Он лишь стремился усовершенствовать тот мир, из которого вышел сам, в нём оставаясь. Его можно назвать исполнителем движущих сил истории, которые таились в недрах ма­кедонского общества. Мечты Александра были направлены далеко в будущее. Он не нашёл объек­та для усовершенствования, поэтому ему оставалось лишь разрушить и уничтожить старое, чтобы его мечта стала реальностью. И тем не менее одно качество было свойственно им обоим – бесконечная преданность своим целям, своим широким замыслам, с той разницей, что у Александра сама цель и её творец слились воедино. Оба они при всём различии средств и целей были одержимы своей идеей – как Филипп, так и Александр. Филипп интуитивно ощущал ту опас­ность, которая таилась в жестоком произволе, порождаемом безграничной властью, и поэтому предпочитал по возможности обходиться без грубых форм принуждения. Александру же была уго­тована более тяжёлая участь – стать разрушителем ради насаждения нового, а это не исключало жестокости. Таким образом, в Александре на протяжении всей его жизни боролись две силы – лю­бовь к созиданию и дух разрушения. Из приближённых Филиппа первым заслуживает внимания Парменион. Он принадлежал к высшей знати и был на 18 лет старше Филиппа. Опытный, рассудительный и умный, Парменион считался лучшим советником Филиппа, который утверждал, что за всё время его правления Парменион был единственным, кого он мог назвать настоящим полководцем. Это был наиболее способный помощник Филиппа не только на поле сражения, но и в период организации новой армии. Вторым советником царя был Антипатр. Он служил ещё Пер­дикке, следовательно, был уже зрелым человеком, когда Филипп достиг власти. Царь на него пол­ностью полагался: в то время как Филипп спокойно спал или пировал, его верный друг был трезв и бодрствовал. Лучше всего он проявлял себя как политик и дипломат, и прежде всего в сношениях с греками. Эллинская культура была ему ближе, чем Пармениону: Антипатр имел связи с греческими философами и даже сам писал книги. Первого своего царя и господина он увековечил, написав книгу «Иллирийские подвиги Пердикки». При дворе каждый из этих вельмож имел братьев и сыновей, представлял своих родственников и тот род, к которому принадлежал. То же относится и к другим знатным придворным – ловкому Алкимаху, знаменитому Клиту и прежде всего гордому Атталу. Во времена Филиппа при дворе появилась и знать из горцев. Вместе со своими семьями они переселились в Пеллу, где играли важную роль. Жившую при дворе племенную знать больше всего волновали местные распри. Одни породнились, заключая браки, другие же, наоборот, рассорились из-за наследства и честолюбия. Филипп всячески приветствовал родство с горцами. Но ему не было свойственно действовать, пусть даже в государственных инте­ресах, так жестоко и грубо, как Александру, устроившему знаменитую свадьбу в Сузах. И всё-таки Антипатру пришлось отдать свою дочь линкестийскому князю Александру, в то время как Парме­нион выдал свою за представителя элимиотийской знати. Дом Пармениона был связан тесной дружбой с родом Андромена из Тимфайи, особенно важным оказалось его родство с древнемаке­донским родом Аттала. Филипп, компенсируя горцам утрату прежних привилегий, особенно щедро наделял их семьи землями. Так он склонил на свою сторону орестидов и тимфайцев. Скло­нил бы и элимиотов, если бы не расторг свой брак с Филой, дочерью князя из этой горной области. Жители Линкестиды неохотно подчинились Филиппу и всё ещё представляли угрозу. Царский двор объединял не только эти древние знатные дома. Аргеады постоянно увеличивали число слу­жилой знати раздачей новых и новых земель, привлекая таким образом ко двору недавно возвысившиеся семьи. Отличившихся греков уже давно награждали землёй и принимали в круг высшей знати. Эта система получила полное развитие лишь во времена Филиппа. Он располагал для раздачи большим количеством земли и призывал к себе тех чужестранцев, которые казались ему полезными. Теперь отбор уже не был чересчур строгим, и «рыцари удачи» действительно ста­новились рыцарями. Царь охотно производил в гетайры и греков – далеко не всегда наиболее спо­собных и деловых людей, нередко просто весёлых и приятных сотрапезников. Филипп любил ве­селье за столом и выбирал себе товарищей из тех, кто умел веселиться и пить. В этом отношении ближе всех к македонянам стояли фессалийцы, и вскоре они почувствовали себя при дворе Фи­липпа как дома. В этом беспутном времяпрепровождении день смешивался с ночью, вино подталкивало на дикие шутки, а игра разжигала азарт. Всё это вызывало ужас у философов и мора­листов. Случай выдвинуться представлялся людям компанейским, умеющим пить. Снова пришли в обычай привычные Македонии нравы, когда гетайры были не только сподвижниками царя в бою и на совете, но и его товарищами на пирах. При всей безалаберности Филипп, никогда не забывавший своих властолюбивых целей, окружал себя также и способными греками. Так к нему приезжали строители и техники, например знаменитый Евмен, который вскоре занял ведущее ме­сто в канцелярии царя. Отцы Неарха и Эригия получили земельные наделы и стали гетайрами царя. Одни сподвижники царя жили в столице, другие – в Амфиполе. Но, даже оставаясь у себя в поместье, они должны были в случае необходимости со своей дружиной примкнуть к войску царя. Филипп поддерживал тесную связь с духовной элитой Эллады. Больше всего он ценил Исократа и Академию Платона, считая их своими соратниками в проведении панэллинской политики. Исократ подготовил ему почву для воплощения на практике идеи гегемонии. Филипп был обрадован по­сланием к нему Исократа и тепло приветствовал посланника, отправленного к нему ритором. Дружбу с Платоном заключил уже Пердикка III; он сделал своим советником его ученика Евфрая. Узнав о смерти Платона, Филипп устроил в честь философа траурную церемонию. Несколько лет спустя он принял Антипатра, учёного из Академии. Его прислал преемник Платона – Спевсипп, вручив Филиппу послание, сохранившееся до нашего времени. Письмо это оставляет неприятное впечатление, т. к. в нём чувствуется явное недоброжелательство к Исократу. Приведено множество аргументов, оправдывающих нападение на Халкидику и Амбракию, более того, содержатся выпа­ды против Афин. Становится ясно, что школа платоников на реке Илисс далеко отошла от идеи полиса, защитником которой был Демосфен. Эти люди нужны были царю, но ценил ли он их на самом деле, мы достоверно не знаем. И, наконец, Феопомп – своеобразное явление при македонском дворе. Он хорошо относился только к одному Антисфену, враждовал со Спевсиппом и не всегда доброжелательно отзывался о своём учителе Исократе. Одно время Феопомп жил в Пелле, но постоянно был чем-нибудь недоволен. Правда, он поставил Филиппа в центр своего ис­торического труда и назвал его величайшим человеком в Европе, но со всем сарказмом, присущим ему, не пощадил ни гетайров, ни других близких к царю людей. Феопомп писал, что они подвержены всем порокам, да и самого царя называл пьяницей, игроком и мотом. Иногда создаётся впечатление, что движущей силой всех его обвинений явилось оскорблённое тщеславие. Филипп не походил также и на Архелая, для которого греческое искусство было важнее всего на свете. Правда, он охотно привлекал ко двору эллинских актёров, певцов и других служителей муз, но по натуре своей был скорее трезвым практиком и широким, великодушным человеком, чем мечтательным поклонником художественного творчества. Он не брал с собой на войну Гомера, не участвовал в разыгрывании пьес и не декламировал Еврипида. Несмотря на то что мир искусств был ему чужд, он хотел, чтобы подрастающая молодёжь воспитывалась в духе любви к прекрасному. Больше, чем кто-либо прежде, он привлекал сыновей знати на службу при дворе. Он создал для них нечто придворной школы «пажей». «Пажи» общались с царём, греческие учителя обучали их риторике, знакомили их с мифологией, с Гомером, но больше всего с Еврипидом. По­этому офицеры Александра отличались необычным знанием мифологии, философии и литературы. Посев, произведённый Филиппом, дал впоследствии богатый урожай. В неменьшей степени Фи­липп признавал служение музам, когда речь шла о пирах в Дионе. Он устраивал эти празднества с необычайным блеском, приглашая на них людей искусства и щедро вознаграждал их. Его уважение к науке ярче всего характеризует тот факт, что в учителя своему сыну Александру он взял Аристотеля, в котором безошибочно признал гения философии. В Македонии простой народ не ощущал греческого влияния и быт по-прежнему уходил своими корнями в глубокую старину, только знать и князья оказались как бы в свободном пространстве между Балканами и Элладой. Появились такие яркие личности, как Архелай, Евридика и Пердикка III, однако Архелай принудил своего фаворита стать его любовником, а Евридика, движимая жаждой власти, приказала убить собственного сына. Если они и обрели черты величия, то это было величие мрачных страстей. И тут на историческом небосводе засияли ещё три яркие звезды: Филипп, который порвал с традицией лишь в том, что касалось его личных пристрастий; Александр, принципиально отказавшийся от всего традиционного, унаследованного от предков; Олимпиада, безудержная и демоническая в своих увлечениях. Хотя её страсти были типичны для иллирийско-балканских женщин, однако полное отсутствие сдерживающих центров делало её непохожей на своих земля­ков. Она могла преступить любые границы, для неё не существовало ни каких-либо моральных принципов, ни традиций. Только любовь, ненависть или жажда мести могли побудить эту гордую и властолюбивую женщину к действию. Олимпиада была эпирской княжной. Она стала женой Фи­липпа и родила ему Александра. Склонности Филиппа носили сугубо индивидуалистический ха­рактер. Он нередко напивался, что было вполне в традициях его рода, и часто увлекался женщинами. Решительно во всём этот пышущий здоровьем властитель преступал традиционные рамки. Он требовал такой свободы в области любви, которая далеко заходила за границы старинных представлений о нравственности. По своей природе он больше, чем кто-либо другой был склонен к полигамии и не ограничивал себя женщинами, ибо ему казалось, что это может спо­собствовать и его политическим интересам. Злые языки говорили, что его свадьбы были связаны с очередными войнами. Историк Сатир, античный Лепорелло, насчитывает семь жён Филиппа, од­нако не все браки последнего считались одинаково законными. Можно назвать трёх жён, которых имел Филипп в первые два года правления. Фила, княжна из эмилиотийских горных районов, ма­кедонянка, стала женой Филиппа ещё до прихода его к власти. Аудата, иллирийка по происхожде­нию, была захвачена после победы над Бардимом наряду с михметийскими пограничными земля­ми. Став женой Филиппа, она назвала себя Евридикой. От брака с Филинной, фессалийской краса­вицей простого происхождения, на которой Филипп женился в интересах проведения греческой политики, родился Арридей. Как заключались браки, историки умалчивают. Женился ли царь по­следовательно сперва на одной, потом на другой или одновременно, мы не знаем. На третьем году правления Филиппа, который теперь уже стал не опекуном-регентом, а царём, был заключён его четвертый брак, имевший огромные последствия как для Македонии, так и для всего мира. Брако­сочетание с Олимпиадой, осиротевшей дочерью эпирского царя, было совершено торжественно и вполне официально. За несколько лет до этого Филипп увидел эту едва расцветшую девочку на острове Самофракий, в святилище карибов, когда они оба в праздничных одеждах совершали культовые обряды. Олимпиада, совсем ещё ребёнок, всей душой отдавалась чудесам таинственных церемоний. На впечатлительного юношу эта девочка произвела более сильное впечатление, чем сам таинственный культовый обряд. В 357 до н. э. были закончены дипломатические переговоры об этом браке. Избранница Филиппа прибыла в Македонию, и было совершено торжественное бракосочетание. Для Олимпиады брак с Филиппом был избавлением от мучительного положения. Она происходила из молосского царского дома Эакидов, владевших Эпиром и возводивших свое происхождение к Ахиллу. Её отец умер очень рано; Олимпиада не могла стать наследницей, а брат её был ещё моложе. Власть захватил дядя Олимпиады – Арибба, который вообще не хотел счи­таться с детьми умершего царя. Девочку обижали и унижали. Теперь же, благодаря браку с моло­дым победоносным царём, она достигла высочайшего положения. Нет никаких сомнений, что это был брак по любви и что вначале обе яркие личности неудержимо тянулись друг к другу с такой же силой, с какой впоследствии отталкивались друг от друга. Но Филипп не был бы самим собой, если б этот брак не отвечал бы одновременно и его политическим целям. Македония наконец по­лучила избранницу «царской крови», которая способна представлять страну и чей сын мог стать достойным наследником престола. Нам неизвестна судьба предыдущих жён Филиппа: развелся он с ними, или они остались побочными жёнами-наложницами. Их детей причислили к знати, но о том, чтобы признать их наследниками царя, не могло быть и речи. Мы не знаем, хотел ли Филипп возвести Олимпиаду на почётный пьедестал. Но царица, казалось, была рождена для такого поло­жения, которое она заняла. Филипп и Олимпиада прожили несколько счастливых лет, но самым счастливым был год рождения наследника – 356 до н. э. В честь Александра Филэллина, жившего во время персидского нашествия, наследник получил имя Александр. Вскоре родилась его сестра (354 до н. э.), которую назвали Клеопатрой. Общность интересов в вопросах политики способство­вала взаимопониманию супругов. Олимпиада родилась и выросла эпиротянкой и хотела оставаться ею, будучи македонской царицей. Преисполненная тщеславия и властолюбия, она рассматривала Эпир как личную вотчину и ставила своей целью восстановить власть своей семьи в этой стране. Это соответствовало и планам царя, который хотел через Олимпиаду и его брата поставить Эпир в зависимость от Македонии. По единому решению супругов в 351 до н. э. Филипп двинул войска на Эпир, и Олимпиада вынудила Ариббу выдать ей её несовершеннолетнего брата. В 342 до н. э., ко­гда брат подрос, Ариббу изгнали из Эпира, а юноша милостью Олимпиады и Филиппа стал его ца­рём. Через него Олимпиада могла управлять своей родиной. Чем дольше продолжался брак, тем сложнее складывались отношения между этими двумя яркими индивидуальностями. Олимпиаде, женщине сильных страстей, уже недоставало власти: она не хотела быть только царицей могущественной империи и супругой блестящего царя. В Филиппе же вновь взыграли страсти, тем более что перед ним постепенно раскрывался жуткий, демонический характер его жены. Трудно сказать, была ли она уже в то время тем чудовищем, которое спустя несколько десятилетий пыта­лось уничтожить весь род Антипатра, приказала замуровать живьём Арридея вместе с женой, ис­требила всех соперников, имевших право на наследство Филиппа, вплоть до детей, находившихся ещё во чреве. Пока до всего этого было далеко. Но чем старше становилась царица, тем откровеннее проявлялись в ней черты властолюбия и мстительности. Всё с большей страстью пре­давалась она религиозным оргиям. Как некогда, полная священного трепета, участвовала она в фаллических шествиях на острове Самофракий, так и теперь во время вакханалий выступала как первая менада (в античной мифологии спутницы бога Диониса. Так называли также участниц вак­ханалий) Македонии, неся на себе выращенных в её покоях и прирученных змей. Всё безудержнее была ненависть Олимпиады к жёнам Филиппа и их детям. Говорили даже, что именно ею сын Фи­линны, Арридей был доведен до слабоумия. Филипп отстранился от жены. С 346 до н. э. источники снова называют его побочных жён, например уроженку Фессалии Никесиполиду, кото­рая умерла вскорости после рождения дочери Фессалоники, и какую-то гетскую княжну, уступленную победоносному царю её собственным отцом. Олимпиада терзалась от ревности, но больше боялась потерять своё положение при дворе, чем супружескую любовь. Царь утратил её любовь, которую она перенесла теперь на сына. Её, а не Филиппа, должен был любить мальчик, к ней, а не к царю испытывать привязанность. Несмотря на возникшее отчуждение, официально их брак продолжался и Олимпиада оставалась царицей Македонии. Однако не только царь отдалялся от Олимпиады, её гордыня и властолюбие оскорбляли македонскую знать, которая считала, что в ней слишком сильно чувствуется эпирское происхождение. Придворные и раньше видели в ней чужестранку, а поскольку у царицы не хватало чувства такта, чтобы перебороть неприязнь знати, то это недовольство возрастало. Когда царь охладел к Олимпиаде, могущественная царица при дворе оказалась в совершенном одиночестве. Теперь с Филиппом и Македонией её связывал только наследник престола. К нему царица была привязана всей душой. Но сын был предметом гордости и отца. Даже знать не могла отказать Александру в любви, хотя и знала, как сильно он был привязан к своей матери. Но стоило ли терпеть Олимпиаду из-за наследника престола? И ко­гда Филиппа вновь охватила любовная страсть, на этот раз к девушке из древнего и знатного маке­донского рода, разразилась буря. Двух женщин знал Александр в младенчестве. Властную и стро­гую Олимпиаду, оказавшуюся очень нежной матерью, и кормилицу Ланику, женщину знатного происхождения, ставшую подругой его детских игр. Она иногда приводила с собой малолетнего сына Протея или молодого и красивого брата Клита, служившего командиром всадников в войске Филиппа. Отца Александр видел не слишком часто: войны и походы постоянно удерживали царя вдали от дома. Это привело к тому, что малыш привык смотреть на мир глазами матери. Наступило время, когда Александр, подобно всем царским детям, должен был получить воспитание по всем правилам тогдашнего педагогического искусства. Движимая своей ревнивой любовью, Олимпиада настояла на том, чтобы руководил воспитанием мальчика непременно эпи­рец, и это поручили Леониду – одному из эпирских родственников Олимпиады. Этот грубоватый человек вполне оправдывал своё имя и пытался воспитывать Александра в духе древних спартанцев, без всякой мягкости и нежности. Он был далёк от наук, и наукам обучали Александра другие. Леонид не был ни учителем, ни гувернёром, а взял на себя только руководство воспитани­ем. Он решил в первую очередь отучить Александра от изнеженности, привитой ему матерью. Лучшим завтраком Леонид считал ночной поход, а ужином – скудный завтрак. Т. к. мать и корми­лица постоянно старались подсунуть своему любимцу что-нибудь вкусное, то Леонид самолично обыскивал постель и ларцы своего воспитанника и отбирал спрятанные лакомства. Леониду под­чинялся гувернёр Александра, некий Лисимах, грек незнатного происхождения. Он был родом из Акарнании. Леонид, вероятно, привёз его из Эпира. Лисимах считал Александра Ахиллом, а себя Фениксом (Согласно Гомеру, Феникс – воспитатель ахейского героя Ахилла. Лисимах оказался ис­тинным другом своего воспитанника: к нему, матери и кормилице Александр сохранил любовь на всю жизнь. Леонид считал, что наследник должен воспитываться вместе с другими мальчиками, родственниками царя и сыновей придворной знати. Один из них, Леоннат, происходил из семьи дикой Евридики, горянки, отличавшейся гордой заносчивостью. Другой, Марсий, впоследствии ставший историком, был братом диадоха Антигона. Уже мальчиком он проявлял завидное приле­жание. Протей, ставший впоследствии самым стойким выпивохой в войске Александра. Наконец, Гефестион, которого Александр уже тогда любил больше других и называл своим Патроклом. Мальчики вместе посещали школу и играли, конечно, в войну. Между ними иногда происходили драки, и здесь Александр одерживал свои первые победы. Учителями Александра в большинстве случаев были греки. Филиск предостерегал учеников от войн и насилия и восхвалял мирное слу­жение на благо народа. Он излагал теорию о государстве благоденствия, соответствующую уче­нию киников. Именно он впервые познакомил Александра с этим направлением философской мысли. Слишком рано к преподаванию был привлечён платоник Менехм: Александру в то время было не более 10-12 лет. Менехм должен был обучать Александра геометрии, но, несомненно, преподавал также числовую метафизику Платона, которая, по тогдашним понятиям, была высшей и последней ступенью мудрости. Во время мусических празднеств мальчик часто восседал рядом со своим отцом. Иногда ему разрешалось исполнить какое-нибудь произведение. На этих праздниках Александр знакомился с приближёнными отца – гетайрами и ксенами. Александр больше всех любил ксена Демарата из Коринфа, происходившего, по-видимому, из рода Бахтиадов. Именно Демарат подарил ему впоследствии любимого коня – Буцефала. Не было для Александра лучшего подарка, чем прекрасный конь. В это же время Александр познакомился с персом Артабазом, который был изгнан из своей родины и жил в Пелле. От него Александр полу­чил первое представление о рыцарских обычаях Ирана. Мать, воспитатели, соученики, учёные, редкие встречи с отцом, придворные – всё это составляло окружающий Александра мир. Но каким был он сам? Чувствительный, легко возбудимый, он напоминал жеребёнка благородных кровей, упрямо вырывающегося из-под узды. Воспитателям было с ним и легко и трудно. Тот, кто пытался приказывать Александру, считал его непокорным, упрямым, злым. Тот же, кто воздействовал на него добром, вызывал в нём интерес, добивался послушания, а иногда и обретал его любовь, ибо Александр был страстным человеком, склонным к любви и восхищению, так же как и к презрению, и к протесту. Его легко можно было склонить как к согласию, так и к отказу, вызвать в нём радость или гнев. Часто страсти так потрясали его, что переживания становились для него невыносимыми, но и в эти моменты в нём проявлялся великий, царский и поистине гордый дух. При всей его мяг­кости была у Александра железная воля, даже непреклонность и неумолимость. Вероятно, эти ка­чества он унаследовал от матери. Всякое желание выслужиться было ему глубоко чуждо. Александр не гонялся за спортивными лаврами, не стремился быть первым в мелочах. Со своим главным воспитателем, Леонидом, он постоянно вёл войну – сперва из-за лакомств, которые давала ему мать, а позднее из-за денег. Александр слишком быстро растрачивал деньги, выдаваемые ему на содержание. Не то что Александр бессмысленно их транжирил, но он любил делать подарки и одаривал своих друзей даже слишком по-царски. У учителей он перенимал их знания и опыт, но по своим человеческим качествам был гораздо выше их. К тому же у него была своеобразная манера выражать свои претензии к учителям и задавать им вопросы. Преподавателям требовалось немало труда и сообразительности, чтобы тактично ему ответить, не теряя при этом чувства собственного достоинства. Какие же фантазии обуревали Александра, что интересовало его больше всего? Пре­жде всего это были подвиги его мифических предков, древние сказания и поэмы Гомера. Его вол­новала возможность повторить героические подвиги старины. Мы не знаем, куда заводила Алек­сандра его фантазия, но известно, что он боялся, как бы отец не завершил всех завоеваний, не ос­тавив ему места для его собственных. Однако наряду со склонностью к фантазии Александр трезво оценивал действительность. Однажды он так расспрашивал персидского посла о расстояниях меж­ду персидскими городами, путях сообщения и взаимоотношениях правителей, что могло показаться: спрашивает не мальчик, а сам Филипп. Так у Александра еще в детстве проявился ха­рактер будущего великого человека. Его романтические настроения уживались с трезвым рационализмом, потребность любви – неумолимостью, воинственностью и склонностью к наси­лию. Однажды он схватил меч и приготовился к бою лишь потому, что услышал воинственную песню великого Тимофея. Чем старше становился Александр, тем сильнее чувствовал Филипп от­сутствие у сына обычной сыновней любви. Что-то непостижимое и непонятное было в этом маль­чике; он был скрытен, особенно с отцом. В значительной степени это объяснялось всё более хо­лодными отношениями между родителями. И в детстве, и в юности Александр видел Филиппа гла­зами любимой матери. Поэтому он перенял от Олимпиады её ревность и то ожесточение, с кото­рым мать относилась к своему неверному супругу. Это произвело на Александра столь отталкивающее впечатление, что в юности он не признавал женской любви. Но Александр испы­тывал ещё и муки иной ревности. Он не радовался блестящим успехам отца, но следил за ними с плохо скрываемой завистью. Он мечтал, что в будущем он одержит победы, которые дадут ему возможность помериться с отцом славой. Филипп делал всё, чтобы завоевать доверие, привязан­ность и любовь Александра. Он пытался воздействовать на него словами, советом, а иногда и иро­нией, но великому ловцу человеческих сердец не удалось покорить сердце собственного ребенка. Царь видел, как велико влияние Олимпиады на сына, и знал, что Леонид и Лисимах стоят на её стороне. Т. к. такого рода обучение сына не соответствовало его желаниям, он решил направить его по совершенно иному пути. Ему казалось, что Александр достаточно подрос и вполне может жить без присмотра матери. Он думал также, что Александр не будет столь строптивым, если на его пути встретится по-настоящему крупный человек. Не колеблясь царь выбрал самого лучшего из известных ему учителей. Он послал приглашение Аристотелю на остров Лесбос и получил со­гласие философа. Это было тяжким ударом для ревнивых представителей греческой науки, счи­тавших воспитание юношей своей монополией, т. е. для таких людей, как Исократ, Феопомп и членов академического кружка Спевсиппа. Аристотель был истинным учеником Платона, более того, одним из самых выдающихся философов Академии. Но когда в 347 до н. э., после смерти Платона, руководство школой взял на себя его племянник Спевсипп, Аристотель покинул Афины и уехал а Асс (город в окрестностях Атарнея, на северо-западе Малой Азии). Здесь местный прави­тель Гермий из Атарнея, тоже платоник, предоставил ему условия для работы. Аристотель прожил в Ассе 3 года, а затем, стремясь к большей самостоятельности, переселился на остров Лесбос, на­мереваясь основать собственную школу. Но вскоре получил приглашение Филиппа. Для Аристотеля приглашение Филиппа было очень важным. Его отец, принадлежавший к роду Аскле­пия, при царе Аминте был придворным врачом в Пелле. Кроме того, семья Аристотеля происходи­ла из греческого города Стагира, который, хотя и был разрушен войной, находился те­перь на территории Македонского царства. Но главное – Аристотель видел в Александре будущего гегемона эллинов и, более того, самого могущественного властителя Европы. Поэтому Аристотель отнёсся к приглашению Филиппа с большой ответственностью. Философ сумел наилучшим обра­зом справиться со своей задачей. При этом он не стремился, подобно Евфраю, играть видную роль при дворе и стать влиятельным сановником царя. Его интересовали не двор и власть, а только до­веренный ему драгоценный человеческий материал – царственный юноша. Аристотелю в это время было около 40 лет. Он старался завоевать доверие ученика, хотел, чтобы он воспринимал своего учителя не как уже сложившегося, взрослого человека, а как мятущегося, формирующегося мыслителя, который только ещё ищет своё собственное «я». В своё время Аристотель принадлежал к школе Платона – Академии, потом был сторонником её реформы, а впоследствии и вовсе отка­зался от учения Платона. Он пытался создать новую метафизику и в противовес старой выдвигал на первый план точное исследование фактов, которое должно было лечь в основу всех наук. В это время он ещё не мог предложить своему ученику новое, устоявшееся учение. Он уже не был тем, чем раньше, и ещё не стал тем, чем ему суждено было стать. Находясь в начале нового пути, Ари­стотель переживал трудности роста. Какое значение в это время могли иметь для него влияние на царя, борьба за власть или положение при дворе? Разве не чудом должно было показаться Александру, что рядом очутился человек, продолжающий расти и искать новое, несмотря на уже достигнутое величие?! Он не принадлежал к тем тщеславным профессорам, которые выпячивают свои заслуги и делают вид, будто они всё знают. Аристотель был человеком, снедаемым той же жаждой, которая терзала и Александра, - жаждой познания неизвестного в бесконечном мире. Не­удивительно, что оба эти искатели нового – мечтательный мальчик и муж-мечтатель – обрели лю­бовь друг друга. Их дружбе способствовала и окружающая обстановка. Жили они не в столице Пелле, а вдали от суеты двора, вблизи небольшого селения Миеза, в посвящённой нимфам роще с уединёнными тропинками и укромными уголками. Здесь находилась царская вилла, где поселился Аристотель со своим воспитанниками и помощниками – Феофрастом и племянником Каллисфе­ном. Он привёз также из родного Стагира 13-летнего мальчика Никанора, сверстника Александра. Кроме того, здесь жили знатные македонские юноши, и их присутствие придавало совместному обучению живость; вместе с тем их было не так много, чтобы это могло мешать тесному общению Аристотеля с Александром. Аристотель передал Александру некоторый запас фактических знаний. Но гораздо важнее было то, что он сам служил ему примером. Глядя на философа, Александр учился ценить всё возвышенное и благородное, постигал греческую культуру. Они изучали не произвольно вырванные фрагменты различных наук, а гармонию духовного существования в це­лом. Узнавание и понимание красоты, трудолюбие, добро и его воплощение в лучших произведе­ниях – всё это теперь предстало перед духовным взором Александра. Во всём надо было стремиться к достижению наивысшего. Впервые Александр, самой природой предназначенный к великим делам, приблизился к тому, что впоследствии определило его жизнь, - к безграничному и бесконечному. Единственный раз Александр увидел эти качества в другом человеке, причём в са­мой благородной и чистой форме. Гармония, возникшая в отношениях между учеником и учителем, оправдала не только ожидания отца, но и мечты сына. Аристотель вывел Александра из полуварварского существования, приобщил к духовной элите Греции и дал представление об ис­тинном духовном величии. Преподавалась и этика. Специально для Александра читались лекции о добрых делах властителей. Но и здесь пример учителя был важнее всяких теорий. Достаточно на­помнить, как сильно потрясла Аристотеля горькая весть о пленении Гермия, его гордом нежелании отвечать персидским инквизиторам и его героической смерти. Александр из первых уст услышал поэму Аристотеля, посвящённую аретэ, т. е. добродетели и доблести. Философ излил в ней всю свою боль от потери друга. Для Александра благодаря этой поэме аретэ стала бессмертным дос­тоянием, более важным, чем богатство и высокое происхождение. Геракл, Диоскуры, Ахилл и Аякс рисковали жизнью, чтобы достичь аретэ, а Гермий отдал за это жизнь. В этой поэме Аристотель предпочтение отдавал Гераклу. Он называет его первым, уделяя больше внимания предку царевича по отцовской линии, чем Ахиллу. Это соответствовало не только желанию Фи­липпа, но и склонности Аристотеля. Философ и сам во всём, что касалось его собственного твор­чества, был подобен Гераклу и нисколько не походил на Ахилла. Если бы Аристотель был после­довательным платоником, он пробудил бы в ученике господствовавшее тогда в Академии восхищение Заратуштрой. Но философ был искренне озабочен национальными интересами греков и не хотел, чтобы на Александра оказало влияние учение этого мага, которого он весьма ценил. Поэтому, когда Александр впоследствии отправился в поход в Азию, то он сделал это для завоевания её, а не для того, чтобы ознакомиться там с мудростью Заратуштры. Обучение в Миезе не дало также ничего и для идей терпимости, которые Александр исповедовал позднее. Глубокому знакомству с Еврипидом Александр был обязан не только урокам Аристотеля, но в неменьшей степени и торжественным театральным представлениям в Пелле и Дионе. Известное значение при этом имела врождённая склонность Александра к театру. Ещё будучи наследником, он подружился со многими выдающимися актёрами. Александр ценил Пиндара, стал читать Ксенофонта. Наряду со столь актуальным для него «Анабасисом» он читал также и «Киропедию». В последней впервые перед ним предстал идеал властелина. Ктесий открыл ему сказочный мир Востока. По-видимому, Аристотель не очень ценил Геродота, однако именно благодаря именно ему (возможно, у Александра было сокращенное издание, составленное Феопомпом?) царевич получил представле­ние о персидских войнах. Особенно заинтересовала Александра медицина, и Аристотель, сам про­исходивший из семьи врачей, сумел так преподать царевичу теорию и практику медицины, что Александр, став царём, мог лечить больных друзей диетой и лекарствами. Аристотель сам путеше­ствовал мало, но мог познакомить Александра с картой. О том, что при обучении он широко поль­зовался этим пособием, мы знаем по его позднейшим урокам в Афинах, в Лицее (Лицеем [Ликеем] называли школу Аристотеля в окрестностях Афин, в роще, посвящённой Аполлону Ликейскому), где большие карты земли устанавливались на досках. Сам философ интересовался географией не отдельных стран, а землёй в целом. Александру было 13 лет, когда он прибыл в Миезу (343/342 до н. э.). Идиллические годы учения продолжались до 340 до н. э., пока Филипп не стал привлекать его к управлению страной. Но и тогда при первой возможности он продолжал обучение у Аристотеля то в Пелле, то в Миезе, то в Стагире. Аристотель принадлежал теперь к знати и полу­чил во владение святилище муз в Миезе, а на родине для него восстановили отцовский дом. Став гражданином Македонии, Аристотель ещё некоторое время оставался в этой стране. Особенно сблизился он с Антипатром. Возникшая между ними дружба продолжалась до самой смерти фило­софа. Аристотель сделал Антипатра своим душеприказчиком. Только в 334 до н. э., когда Александр начал свой поход, Аристотель переехал в Афины. Но и здесь философ продолжал со­хранять дружеские чувства к Македонии, хотя и не упоминал в своих лекциях и книгах об этой своей склонности. Отношения Александра и Аристотеля оставались дружескими. Когда Александр вступил на престол, философ посвятил ему свою работу о царской власти. Александр приказал всем пастухам, пасечникам, рыбакам, охотникам и птицеловам, лесничим и смотрителям царских озёр помогать исследователю при сборе им подручного материала. После захвата персидских со­кровищ он предоставил Аристотелю для тех же целей большую сумму денег. Исследовательской работе школы Аристотеля царь помогал и своими собственными открытиями, а также естественно научными исследованиями сопровождавших его учёных. Только во время походов взошли по-на­стоящему семена, посеянные некогда Аристотелем. В научном плане у учителя и ученика никогда не было расхождений. Аристотель сочувствовал быстрорастущим властолюбивым устремлениям своего воспитанника – во всяком случае, до тех пор, пока видел в нём гегемона эллинов. Правда, он никогда не говорил об этом в своих лекциях, но, но как показывают некоторые замечания в его работе о государстве, тайно мечтал о включении феномена Александра в своё политическое мыш­ление. Он старался даже оправдать требование царя воздавать ему божеские почести. И без на­ставлений мудреца Александр стал бы великим завоевателем; исходя из собственной природы, он открывал бы новые страны, покровительствовал искусствам. Однако обучение в Миезе облегчило ему понимание самого себя, укрепило волю и привело к обогащению его натуры и последователь­ности действий на избранном пути. Без обучения в Миезе он никогда не стал бы покровителем наук. Несомненно, без уроков Аристотеля связь Александра с греческой духовной культурой нико­гда не могла бы стать сильной и глубокой. Но самое важное: без Аристотеля концепция мирового государства не была бы выработана столь рано и в такой чёткой форме. Именно благодаря Аристо­телю Александр воспринимал мир как единое целое. В метафизическом, естественнонаучном и ре­лигиозном плане Аристотель перешагнул национальные рамки и был объективен до конца. Однако он избегал выходить за рамки общепринятого, если дело касалось отношения к другим народам, и не хотел идею эллинства подчинить более широкой общечеловеческой идее. Таким образом, у него сосуществовали две шкалы ценностей. Одной измерялся весь мир, а другой – эллинство. Он посвя­тил себя естественнонаучному и метафизическому миру, но не антропологическому, социалисти­ческому, политическому и этическому. Из его концепции выпадал фактор, который относился ко вселенной, а именно понятие о человечестве. Вместо этого Аристотель проводил резкое различие между эллинами и варварами, считая их совершенно различными типами людей, и постулировал преимущество эллинов столь безоговорочно, что серьёзная проверка этого постулата становилась невозможной. Он считал, что достичь небо можно, только поднявшись на вершину эллинской культуры. Аристотель различал и характеризовал целые народы, тогда как на самом деле надо было различать и характеризовать отдельных индивидуумов. Оба они стремились к универсально­сти, но Александр, который думал о пространствах как завоеватель и покоритель, применял прин­цип универсальности и к государствам, и к человеческому обществу, подчиняя всё неумолимым соображениям, направленным на пользу империи. У него возникло понятие о человечестве в це­лом. Для Александра перестало существовать различие между эллинами и варварами, в его дейст­виях появилась та логическая последовательность, которой так не хватало Аристотелю. И когда впоследствии Александр, управляя странами, стремился уравнять их, он имел все основания счи­тать себя более последовательным представителем идеи универсальности, чем его учитель. Фило­соф хотел познать весь мир, оставаясь духовным предводителем одних только эллинов. Александр же хотел завоевать весь мир и вместе с тем стать воспитателем всего человечества. Аристотель стремился организовать научное мышление людей. Александр при помощи той же организации хотел поднять человечество на высшую ступень развития. Александр отвергал как отживший предрассудок принципиальное отличие эллинов от варваров, победителей от побеждённых. Вместо этого он выдвинул новое требование: всегда и во всём следовать его диктаторской воле. Аристотелю и всем, кто гордился своей национальной принадлежностью к грекам, эллинские представления о божественном начале казались мерой всех вещей. Всем этим представлениям Александр противопоставил теперь свой диктат. Он один, будучи победителем, хотел быть мери­лом всех вещей. Этому диктату Александра противостояло представление Аристотеля об индивидуальной свободе. Правда, оно распространялось только на греков, но опосредованно отно­силось и ко всему человечеству. Исходя из этой точки зрения, и восстал впоследствии против Александра Каллисфен. Его протест, направленный против диктаторского высокомерия, свидетельствовал о более высокой нравственной позиции. Наступило время, когда Филипп решил, что Александр уже достаточно вырос и пора знакомить его с управлением государством. Это соот­ветствовало и той жажде деятельности, которую ощущал в себе рано созревший юноша. Уже в 340 до н. э., в 16 лет, пока Филипп ходил походом на Перинф, Александр управлял Македонией. Алек­сандру вручили царскую печать. Парменион и Антипатр ушли вместе с Филиппом, и только Ев­мен, по-видимому, оставался с Александром. Он использовал эту возможность, чтобы отличиться на военном поприще. В это время восстали непокорные меды, обитавшие в верховьях Стримона (Струмы). Александр подавил восстание, изгнал медов, переименовал их столицу в Александро­поль и заселил её жителями империи. После того как Александр столь удачно проявил себя, царь уже не колеблясь стал давать ему и другие поручения. В 338 до н. э. Александр уже входил в штаб Филиппа, а в битве при Херонее, когда ему было всего 18 лет, командовал – правда вместе с опыт­ными военачальниками – одним из флангов македонской армии. Во главе гетайров он разбил строй привыкшей к победам фиванской фаланги и тем самым решил исход сражения. Царь с гордостью смотрел на своего сына. Он отправил его вместе с Антипатром в Афины, куда, возглавив торжественное шествие, они должны были доставить пленных, а также пепел павших в сражении. В первый и единственный раз Александр вступил на священную землю Афин. Несомненно, Алек­сандр находился рядом с отцом и во время переговоров в Коринфе. Казалось, отношения между отцом и сыном некоторое время были безоблачными. Филипп, всегда любивший заказывать свои портреты, теперь приказал лучшим мастерам изготовить статуи и картины, изображавшие его вме­сте с сыном и на олимпийской колеснице, и с богиней Афиной. В дар городу Олимпии было пре­поднесено изображение Филиппа и Александра вместе с Олимпиадой и родителями Филиппа – Аминтой и Евридикой. Из этого следует, что Филипп хотел представить грекам Александра как наследника престола. Для художника задание изобразить Александра было приятным и лёгким. Он не был здоровяком, шея и плечи были несколько искривлены, но взгляд – орлиный, а волосы при­ятно контрастировали со светлым цветом кожи. Чаще всего теперь Александр жил при дворе в Пелле. Однажды ему поручили возглавить военную экспедицию против иллирийцев. Эту задачу он выполнил так же успешно, как и прежние. И всё-таки Александр не был бы Александром, если бы мог легко ужиться с придворной знатью. Из-за своей эпирской матери, которую он очень любил, а македонская знать ненавидела, Александр неминуемо должен был вступить в конфликт с влиятельной придворной кликой. К этому добавилось его гордое, порой даже дерзкое поведение и тот незримый барьер, который отделяет гения от остальных людей. Александр не сходился даже с самыми знатными приближёнными Филиппа и вёл себя не так, как этого можно было ожидать от македонского царевича. О его поведении при дворе лучше всего можно судить по тем людям, ко­торых он избрал себе в ближайшие друзья. В Македонии существовали товарищества молодых людей, сверстников. В современной Греции подобные объединения называются пареа. Кто же вхо­дил в этот тесный круг? Гефестион из македонской знати, Птолемей, представитель эордейской знати и Гарпал, происходивший из элимиотской княжеской семьи, которая вплоть до времени Фи­липпа не зависела от Македонии, да и теперь питала плохо скрываемую неприязнь к македонскому царю. Неарх, Лаомедон и Эригий были не македонцами, а греками и происходили из недавно воз­никшей служилой знати. Из известных придворных родов Пармениона, Антипатра и Аттала никто не входил в близкий круг друзей Александра. Александр, вероятно, почувствовал себя счастливым, когда отец предоставил ему возможность действовать самостоятельно. Однако Александр уже на­столько ощущал себя царём, что через короткое время воспринимал своё право на власть как нечто само собой разумеющееся. Скоро он стал тяготиться ролью наследника, к тому же ещё и такого деятельного и гениального человека, каким был его отец. Филипп говорил, что Македония слиш­ком мала для Александра, и эти слова вскоре стали весьма актуальными. Александру надоело быть просто помощником, он считал своё положение просто невыносимым. Более того, эпирская кровь в его жилах, эпирская мать, эпирский воспитатель, греческие профессора, учение Аристотеля, ко­торое привело к тому, что Александр стал рассматривать Македонию извне и как бы со стороны, вражда между родителями, вызванная неверностью отца, нелюбовь македонской знати к Александру и зависимость от отца – всё это усложнило отношение Александра к Македонии и сде­лало его чувства противоречивыми. Не только придворные ощущали неудовлетворённость, исхо­дившую от этого человека, который вскоре стал столь могущественным. Больше всего её ощущал сам Александр. И то, что произошло потом, в 337 до н. э., и то, как Александр на это реагировал, следует объяснить этим чувством, едва не приведшим к трагическому разрыву Александра с Ма­кедонией. Филиппа охватила в это время новая страсть. Её родные, прежде всего честолюбивый дядя и опекун Аттал, не преминули использовать любовь царя. Поскольку Филипп яростно стре­мился к обладанию прелестной Клеопатрой, они настаивали, чтобы он по всем правилам попросил её руки и возвёл в ранг законной супруги и царицы. До сих пор Филипп умел искусно сочетать свои увлечения с политикой, но на сей раз страсть привела его к серьёзным затруднениям. Аттал, один из самых уважаемых придворных царя, был тесно связан с родом Пармениона. Если бы вме­сто чужеземной и столь нелюбимой Олимпиады страна получила новую царицу-македонянку, то Филипп удовлетворил бы не только свою собственную страсть, но и желание придворной знати. Что же тогда ждало Александра? Можно ли оттолкнуть его так же, как его мать? Но как можно удержать его, если Аттал совершенно открыто говорил о праве детей от нового брака на престол и наследование? Филипп оставил этот столь важный для будущего вопрос открытым и по-прежнему считал Александра своим наследником. Состоялся ли официальный развод с Олимпиадой, или она номинально оставалась наряду с Клеопатрой царицей и супругой Филиппа, нам неизвестно. Свадьбу отпраздновали с большой пышностью. Александр вынужден был присутствовать на празднике и на пиру. Ему казалось, что люди стали его избегать, а когда с ним заговаривали, чуди­лись насмешка, участие и сострадание. 46-летний царь сиял от счастья рядом со своей 16-летней невестой. В этот день жених напился больше, чем обычно. Аттал торжествовал. Когда вино развя­зало язык и выявило скрытые желания этого человека, он перед всеми гостями, принеся жертву бо­гам, попросил их даровать македонскому царю законных детей. Можно только удивляться, как Александр до сих пор молча сносил всё это, но теперь его терпению пришёл конец. Стихийные силы пробудились в нём, он схватил то, что подвернулось под руку, - это оказался кубок – и швырнул его в обидчика. Тот стал защищаться. Тут Филипп вступился за Аттала. Царь поднял меч на юношу, но, будучи пьян, не удержался и упал. Тогда все услышали голос сына: «Вот человек, который собирался идти походом в Азию, а не в состоянии даже пройти от ложа к ложу». Александр покинул двор и страну, отвёз мать на её родину, а сам отправился в Иллирию. Олимпиада пыталась вынудить своего брата, правителя Эпира, пойти войной против Филиппа. Александр, видимо, тоже искал в Иллирии союзников для похода на Македонию. Вероятно, Алек­сандр хотел лишить отца престола: была ли это только месть за Олимпиаду, или он опасался поте­рять своё собственное право на наследство, мы не знаем. Но вероятнее всего, это было желание ос­вободиться от мешавшего ему отца. Однако желания матери и сына ни у кого не встретили под­держки. Ни иллирийцы, ни эпирский царь не пошли на эту военную авантюру. Однако Филипп по­чувствовал опасность, которую враждебно настроенный Александр представлял для задуманного им похода против Персии. С помощью коринфского ксена Демарата он начал переговоры с Алек­сандром и сумел уговорить его вернуться. Аттала и Пармениона Филипп отправил командовать македонским авангардом в Анатолию, чтобы предотвратить их столкновение с Александром. Александра по всей форме провозгласили наследником престола. Было достигнуто примирение с Эпиром. Олимпиада осталась жить у брата, который получил в жёны сестру Александра – Клеопатру, что стало залогом дружбы между обеими государствами. Так с помощью дипломатии Филиппу удалось преодолеть те трудности, которые он сам создал своей слепой страстью. Однако отношения отца с сыном продолжали оставаться напряженными. Их сближению мешала не только новая царица, но ещё больше стремление Александра к независимости, лишавшее его покоя. На собственный страх и риск он стал заниматься политикой. Он ищет точку опоры, чтобы независимо от царя и Македонии перевернуть весь мир. Его отношения с правителем агриан Лангаром не да­вали ему необходимой уверенности. Но когда Пиксодор, который только что стал правителем Ка­рии, отправил в Македонию посольство и предложил Арридею руку своей дочери, Александр без ведома Филиппа вмешался в эти переговоры и поручил своему другу, греческому актёру Фессалу, происходившему из новой знати, отправиться в Карию и попросить от имени Александра руки до­чери Пиксодора. Думал ли царевич, чуждый даже жителям своей родины, что таким образом он сможет утвердиться в Малой Азии, переселиться туда и обрести наконец долгожданную независимость от своего всемогущего отца? Видимо, 19-летний Александр надеялся на это, т. к. мог предполагать, что ему придётся ожидать власти ещё добрых два десятилетия. Филипп в то время был в самом расцвете сил. Македонский царь разрушил этот план Александра. Узнав о на­мерении сына, он решительно запретил ему всякое своеволие. Свидетелем этого разговора был сын Пармениона – Филота. Хотя Филота и был одним из друзей Александра, он представлял интересы своего отца и могущественного клана родственников. После этого разговора самые близкие друзья Александра – Птолемей, Гарпал и три грека (Неарх, Лаомедон и Эригий) – были высланы из страны. Очевидно, Филипп хотел, чтобы вокруг наследника были только люди, поддерживающие политику царя. Можно было опасаться, что напряжённые отношения между отцом и сыном вновь окончатся разрывом. Но судьба разрубила этот трагический конфликт одним ударом. Она милостиво избавила Филиппа от всех дальнейших бедствий, которые неизбежно навлек бы на его голову сын и нетерпеливый наследник. Это произошло летом 336 до н. э. Войска уже собрались выступить в поход против персов. В старинном престольном городе Эги готовилась свадьба сест­ры Александра с эпирским царём. Великолепие праздника должно было продемонстрировать всем балканским подданным, македонянам и эллинам восстановление семейного мира, блеск династии и могущество государства. На праздник прибыли ксены царя и его приближённые, а также послан­цы из всех областей Македонии, греческих городов, фракийских и иллирийских племён. Празднества продолжались несколько дней. Свадебный пир проходил торжественно, без споров и разногласий. Выступали эллинские актёры, гости и посланцы произносили речи с пожеланиями счастья, дарили золотые венки. На следующее утро ожидали апогея празднества: в нём должен был принять участие народ. После торжественной предполагались игры в театре. Уже ночью люди уст­ремились к театру, чтобы занять лучшие места. Великолепное шествие двигалось через празднично возбуждённую толпу. Шли гости, послы, высшие чины македонской армии. Участники процессии несли изображения 12 богов, а с ними и статую 13-го бога – гордого и могущественного царя Ма­кедонии. Затем шли придворные, гетайры (среди них Аристотель); сам царь шёл между наследником и женихом. Их окружала царская стража. Процессия вошла в театр. Филипп миновал ворота; раздались радостные возгласы. И тут словно сверкнула молния. Коварно спрятанный в складках одежды убийцы изогнутый меч пронзил царя. Филипп пал мёртвым. Убийца пытался бе­жать, но споткнулся; стража нагнала его и убила. Им оказался некий придворный офицер из гвар­дии гипаспистов. Безумие заставило этого необузданного человека совершить страшное преступление – прервать драгоценную жизнь Филиппа. В лице царя погиб великий созидатель, преждевременно оставивший своё гармонически прекрасное творение, которое оказалось незавершённым. Царь был умерен в средствах до тех пор, пока его не погубили страсти и судьба: любовь, вспыхнувшая к молодой красавице, и судьба, пославшая этому гению сыном и наследником Александра. Со смертью Филиппа умерла и надежда объединить греческие и маке­донские сердца в стремлении к общему будущему. Эта идея не нашла в Александре ни сторонника, ни защитника. У Александра вскоре появилась иная, титаническая цель: замыслы Филиппа оказа­лись слишком узки для него. Его задача была шире – объединить все страны и народы. Пока тело­хранители искали убийцу, Филипп скончался. По преданию, он умер на руках у Александра. Не­счастье, однако, не помешало ему решительно взять в руки власть. Как ни мало знал Александр о подготовке покушения, он сразу понял, откуда дует ветер. Его короне могла угрожать опасность со стороны князей Линкестиды или со стороны Аминты. Действовать надо было немедленно. Это по­нимал и ещё один человек, самый могущественный из приближённых Филиппа – Антипатр, от ко­торого теперь многое зависело. Он тоже сразу же оценил создавшееся положение. Новая жена Фи­липпа, не так давно разрешившаяся от бремени, родила девочку. Слабоумный Арридей не вызывал беспокойства. Следовало опасаться Карана, правда, когда он родился, Филипп не был ещё царём. Всерьёз могла идти речь о правах сына Пердикки III, Аминты, опекуном которого был когда-то Филипп. Но разве у Александра было не больше прав на трон? Ведь сам Филипп считал его на­следником. Лишь он один был в силах осуществить планы Филиппа, если бы захотел этого. Испы­тывая тёплые чувства к Аристотелю, Антипатр ощущал связь, объединявшую его с Александром. Решение пришло: Антипатр выступил перед собравшейся толпой с речью в пользу Александра. С преданными ему воинами Александр вернулся в город и занял крепость. Вскоре македонское соб­рание воинов провозгласило его царём. Теперь наступила пора подумать о наказании преступни­ков и об отмщении. По балканским обычаям у царя были для этого все основания. Труп убийцы прибили к кресту, но гораздо важнее было найти и наказать его сообщников. Александр воспользовался возбуждением, царившем в народе и армии, захватил, и более того, уничтожил всех, кто казался опасным для трона, независимо от их причастности к покушению на Филиппа. Следствие не дало почти никаких результатов. Официально пришли к следующим выводам: убийца хотел отомстить Атталу, надменному опекуну новой царицы, за то, что тот надругался над ним, будучи гомосексуалистом. Филиппа же он убил потому, что тот отказался дать ход судебному преследованию Аттала. Такое объяснение по балканским нравам было вполне правдоподобным, однако же казалось несколько странным. Дело в том, что прошёл слишком большой срок между преступлением Аттала и местью оскорблённого. Тогда последовало дополнительное разъяснение: политические противники Филиппа использовали жажду мести юноши в своих целях. В качестве политических противников прежде всего были названы братья из княжеского рода Линкестидов. Одного из них, Александра, простили, т. к. сразу после убийства он приветствовал нового царя и присоединился к его друзьям, кроме того, он был зятем Антипатра. Двух других братьев судило войсковое собрание и приговорило к смерти. Они были казнены. Неизвестно, сразу же или впо­следствии всплыло обвинение их в связях с Великим царём. К смертной казни были приговорены и многие представители знати; некоторые недовольные и заподозренные бежали к персам. Правители Линкестиды поддерживали дружеские отношения с Аминтой, наследником македон­ского престола, которого некогда обошёл Филипп. Это дало долгожданный повод уничтожить также и Аминту, хотя никто не мог обвинить его в какой-либо причастности к загово­ру. Александр приказал убрать и Карана. Других потомков Филиппа по мужской линии, по-види­мому, постигла та же участь. В живых остался только слабоумный Арридей. Женщин своей дина­стии Александр пощадил. Киннану, дочь Авдаты, близкую родственницу Александра, выданную Филиппом за Аминту, после казни последнего отдал своему другу Лангару. Судьба же молодой мачехи Александра, Клеопатры из рода Атталидов, и её маленькой дочки оказалась трагической. Если более терпимый и хладнокровный Александр пощадил её, всё равно Клеопатра пала жертвой его матери, жаждущей мести. Олимпиада вернулась в Пеллу и, когда на следующий год Александр ушёл в поход, велела убить маленькую Европу на коленях матери, а потом вынудила покончить с собой и несчастную Клеопатру. Впоследствии Александр выразил своей матери неодобрение по поводу этой жестокости. Цепь казней и убийств, начавшаяся с приходом к власти Александра, тя­нулась до самого выступления его войск в персидский поход. Если можно понять расправу Алек­сандра с представителями рода Атталидов, то его действия в отношении собственных родственни­ков объяснить очень трудно. Аттал пытался подорвать авторитет и влияние Александра в войсках, находившихся под его командованием в Малой Азии. Он вёл переговоры с мятежными Афинами, уступил персам ценные земли, а возможно, даже вступил с ними в тайные сношения. Всё это про­исходило против желания Пармениона. Однако, когда власть Александра укрепилась, Аттал стал притворяться лояльным. Но Александра ему провести не удалось. Александр послал в Азию новые войска под командованием верного ему военачальника (возможно, это был грек из новой служилой знати). Вскоре предатель был устранен. Т. к. можно было ожидать мести заносчивых Атталидов, Александр уничтожил всех представителей этого рода мужского пола. Такие поступки были вполне в обычаях страны и мотивировались государственной необходимостью. Парменион сразу признал Александра и стал опорой царского трона. Теперь раскроем истинную подоплёку заговора. Несомненно, Павсанием двигало чувство мести. Он был из Орестиды, а в горных облас­тях обидчикам не прощали. Павсаний, очевидно, надеялся сохранить свою жизнь и даже остаться в Македонии, если бы только ему удалось сразу же скрыться и избежать первых вспышек гнева на­следника и приближённых. Он, видимо рассчитывал на могущественных друзей. Спрашивается, кто же вдохновлял этого человека, который так долго и терпеливо ждал и решился наконец на месть, и при том почему-то не Атталу, а Филиппу? Официальная версия, направленная против правителей Линкестиды, по-видимому, не вызвала доверия. Подозревали более высокопоставлен­ную особу – Олимпиаду. Причём историки гораздо охотнее доверяют этой версии, чем официальной; более того, шли разговоры и о самом Александре. Представители современной науки не раз пытались проверить эту версию. Среди учёных преобладает мнение, что Александр не виновен в организации покушения: подобный поступок не сочетается с его гордым и царственным нравом. Он мог бы, наверное, выступить против отца, более того, даже сразить его в поединке, но приказать убить, а потом не сознаться в убийстве, т. е. совершить поступок столь же лживый, сколь и трусливый – на это Александр (как нам представляется), несмотря на всю свою жестокость, был не способен, ибо он был человеком смелым и рыцарем по натуре. Наиболее дос­товерным кажется нам подозрение, падающее на Олимпиаду. И не только потому, что в своём мщении царица не останавливалась перед преступлениями. В данном случае её ненависть была на­правлена против тех лиц, которых ненавидел и Павсаний, - Аттила и Филиппа. Зная её властный нрав, вполне можно предположить, что Олимпиада хотела помочь Александру, не ставя его в из­вестность о своих планах. Новая царица уже родила, и Филипп дал своей дочери гордое имя – Ев­ропа. А что будет, если впоследствии родятся мальчики? Чтобы её сын сохранил право на трон, Филипп должен был умереть. Момент был выбран благоприятный, т. к. Аттал и его могуществен­ный тесть Парменион находились далеко в Малой Азии. Все эти соображения позволяют подозревать Олимпиаду. К этому можно присовокупить и то, что, вернувшись в Македонию, Олимпиада позаботилась о могиле Павсания. Поэтому исследователи истории Александра считали вполне возможным подозревать Олимпиаду в организации убийства и уж, во всяком случае, в том, что она знала о его подготовке. Как же следует оценивать официальное обвинение рода Линкестидов? Возможность их соучастия в покушении маловероятна. Ведь после смерти Филиппа они не совершили ничего, что можно было бы расценивать как попытку осуществления подготовленного плана. Один из братьев к тому же незамедлительно примкнул к Александру. Спустя 3 года Александр утверждал, что в своих официальных письмах персидский царь похвалялся своими связями с убийцами. Однако теперь уже невозможно установить, насколько это соответствует действительности. Заявление Александра кажется тем более подозрительным, что царю в это время было особенно важно любой ценой обвинить персов. Также спорно утверждение, что позже, в 334 до н. э., Дарий предложил участвовать в заговоре единственному оставшемуся в живых Линкестиду. Это маловероятно хотя бы потому, что Линкестид после убийства Филиппа сразу же объявил себя сторонником Александра. Вопрос о справедливости обвинения Алексан­дром остаётся открытым. А ведь от решения этого вопроса зависит наше представление об Алек­сандре. Если выдвинутые обвинения против Линкестидов несправедливы, тогда их осуждение представляло собой узаконенное убийство, совершённое для устранения неугодных с целью отвес­ти подозрения от Олимпиады. Если же они виновны, то меры, предпринятые Александром, можно оправдать хотя бы частично. Даже в официальном сообщении не было сказано, что в заговоре за­мешаны члены царствующей семьи. В противном случае Александру угрожала бы опасность, что в какой-то степени снимало бы с него вину за убийство. Тем не менее царь начал своё правление с убийств и судебных преследований. Жестокость предпринятых им мер нельзя оправдать даже го­сударственной необходимостью. Никто из Аргеадов ранее не уничтожал всех родичей своих вра­гов по мужской линии. Этот поступок Александра нельзя также оправдать охватившим его при­ступом страсти и гнева, ибо гнев овладевал царём лишь на мгновение; вообще же он всегда оста­вался уравновешенным и беспристрастным. При решении этого вопроса не следует забывать, что и в позднейшие годы царь ни с кем не обсуждал своих действий. Он не желал делить с чиновниками, не хотел даже учреждать постоянную столицу империи. Он стремился управлять миром единолично. Александр стремился к абсолютной автократии. Кровавые события первых дней его правления по своим методам были ещё «балканскими», но цель их – отречение от принципа клано­вости, от родственных связей – «балканской» никак уже не назовёшь. Если для любого македонянина его род и традиции казались самыми важными, то Александр не был связан сердцем с Македонией. Теперь, после смерти Филиппа, царю были нужны эта страна и этот народ, ибо они давали ему ту Архимедову точку опоры, которая требовалась для его планов мирового господства. Иначе обстояло дело с царским домом. Он не был нужен Александру и, даже наоборот, в дальнейшем мог стать препятствием на пути к цели. Насколько ему были чужды семейные и дина­стические соображения, видно уже из того, что Александр категорически отказался от женитьбы до начала похода в Азию. Зачем ему нужен наследник? Александр легко жертвовал семьёй и дина­стией во имя собственного «я». В его семье оставались только женщины: горячо любимая мать и сёстры по отцу, которых он оставил в живых, т. к. в его глазах женщины не могли конкурировать в борьбе за власть. Их он пощадил и даже любил, в то время как мужчин безжалостно уничтожил. Вся жизнь Александра как бы непрерывное освобождение от впитанных с молоком матери связей и традиций. Эта свобода была ему необходима для создания нового мира. Большинство македонских царей пали жертвами убийств из-за угла. Александр получил трон тоже в результате такого убийства, хотя он и не был его инициатором. Не следует удивляться тому, что молодой царь всегда помнил об опасности коварного и вероломного убийства. Врагов он не боялся, наоборот, искал их. Он всегда был преследователем. Только в том случае, если Александр подозревал заго­вор, он становился беспокойным, почти боязливым, чувствуя себя в положении преследуемого. Возможно, этим и определялось его поведение. Филипп явился миру как великий маг и волшебник. Перед ним в конце концов склонились и Балканы и Греция, и тот факт, что этот могучий царь был убит одним из представителей знати, произвёл на всех большое впечатление. К тому же его преем­ником стал 20-летний юноша, трон которого, казалось шатался. У всех народов, побеждённых Фи­липпом, появился немалый соблазн сбросить опёку и господство македонян. На Балканах серьёзных беспорядков не возникло благодаря тому, что Лангар, князь агриан, остался верен Алек­сандру. Совсем иначе обстояло дело в Греции. Гегемония Филиппа держалась на 3 столпах: его личном авторитете, победах македонского оружия и доверии сторонников. Но царь умер, а уроки тирании были забыты. Правда, в Греции оставались ещё сторонники Македонии, но, потрясённые трагической судьбой царя, они были запуганы и малодушны. Во многих городах снова подняли го­ловы патриоты полисной системы. При известии о смерти Филиппа Демосфен надел праздничное платье и произнёс речь, где назвал нового царя дурачком. В Афинах царило праздничное настроение; вскоре начались переговоры с Атталом и Персией. Фивы и Амбракия выступили про­тив македонских гарнизонов. Большинство крупных греческих полисов отказались признать Алек­сандра. Греки снова обрели характерную для них особенность – радоваться раньше времени, под­даваться минутному настроению и строить неосуществимые планы. Они напрочь забыли о могу­чей армии своего великого соседа, об опытных македонских полководцах Антипатре и Парменио­не и даже не подозревали, какую силу таит в себе новый правитель. Александр твёрдой рукой повёл за собой страну. Армия и народ почувствовали его железную волю. Те, кто мечтал со­хранить великое наследие Филиппа, увидели, что оно попало в надёжные руки. Всю энергию Александр направил на укрепление и вооружение армии, на то, чтобы добром и благодеяниями за­воевать сердца македонян. Несмотря на окружающие опасности, первые недели правления Алек­сандра были самыми счастливыми, ибо, как никогда прежде, царь был связан со своим народом. Поскольку на Балканах было спокойно и Парменион в Азии сохранял верность Александру, под угрозой оставалась только гегемония в Греции. Прощаясь с послами, присутствовавшими на тра­гически завершившимся празднике в Эгах, Александр объявил им, что клятвы, произнесённые в Коринфе, относятся не только к Филиппу, но и к его преемнику на македонском троне. Тем самым он подчеркнул, что в силу наследственного права считает себя гегемоном эллинов. Когда из Гре­ции одна за другой стали приходить дурные вести, Александр понял: главное – предотвратить соз­дание против него общегреческого оборонительного союза. Он неожиданно прорвался со своей армией по труднодоступным тропам в Фессалию и, даже не пустив в ход оружия, добился того, что его избрали пожизненным стратегом. Вскоре он дошёл до Фермопил и был признан амфиктио­на­ми. Так же быстро, перейдя горы, он встал лагерем перед Фивами и послал ультиматум Афинам. Испуганные греческие города превзойти друг друга в выражении верноподданнических чувств и уверяли царя в своей лояльности. Добившись победы без боя, Александр, в свою очередь, не ску­пился на доказательства своего расположения. Он тут же собрал синедрион в Коринфе. Как и во времена Филиппа, туда съехались представители всех городов, за исключением спартанцев. Без всякого сопротивления Александр был признан гегемоном эллинов. Его, как и Филиппа, назначили стратегом-автократором в войне против Персии. Предполагалось, что Александр возглавит греков в этом походе. После того как было всё решено, царь приказал начать подготовку к выступлению и, увенчанный лаврами успеха, достигнутого миром, вернулся в Македонию. С точки зрения стра­тегии этот поход демонстрирует типичную черту военного искусства Александра – двойную вне­запность. Дело не только во внезапности его появления в Греции, но и в выборе самого неожиданного, считавшегося почти невозможным пути для вторжения. Таким способом Александр добивался деморализации противника и подавлял всякое сопротивление. Действия его были столь успешны, что ни Фессалия, ни Фивы даже не пытались выступить против него. Но как ни стремился Александр к новым подвигам, как ни хотел поскорее начать решающую войну против Персии, двинуться в поход, не обеспечив себе тыла, он не мог. Иллирийцы на северо-западе снова готовились к войне, трибаллы на Дунае после последней войны с Филиппом стали надёжнее, но кельты, переселившиеся на юго-восток, угрожали всем племенам в области Дуная и Балкан. Алек­сандр, который ставил перед собой большие цели в Персии, считал, что сначала надо продвинуть вперёд границы в Европе и тем самым продемонстрировать в пограничных областях мощь маке­донского оружия. Итак, наступающий 335 до н. э. должен был привести к окончательному подчи­нению трибаллов и разгрому иллирийцев. Александр тщательно подготовился к походу, собрал сильное войско и послал на Дунай эскадру для поддержки военных действий пехоты. Македоняне выступили из Амфиполя весной, и пройдя быстрым шагом вдоль Родопских гор, подошли к под­ножию Балкан. Сломив сильное сопротивление врага, они перешли через горы, разбили трибаллов и достигли Дуная. Правда, высадка на остров, где скрывался один из вождей трибаллов, не уда­лась, но Александр достиг своей цели другим, более удачным способом. Здесь мы впервые сталки­ваемся с потосом Александра, с его стремлением к необычным действиям в духе Аристотелева аретэ. Когда такой потос охватывает творческую личность, подобную Александру, то у неё появ­ляются гениальные прозрение и интуиция. Александра охватил азарт, и он решил форсировать Ду­най. Внезапный манёвр должен был потрясти и ошарашить противника. За ночь, использовав все подручные плавучие средства – надувные мешки, челны и долблёнки, он переправил через огром­ную реку часть своего войска. Внезапно, подобно молнии, нанёс он удар перепуганным трибаллам, показав северянам боевую мощь победоносной македонской армии. Этот бой был, пожалуй, схо­ден с действиями Цезаря по ту сторону Рейна и в Британии. Александр принёс жертвы своим бо­жественным предкам – великому Зевсу и Гераклу. К Гераклу Александр обращался ещё в Фессалии, когда претендовал на власть в этой стране. Теперь источники впервые упоминают о Ге­ракле как помощнике Александра, и с этого времени царь не только приносит ему жертвы, но и стремится уподобиться ему в своих подвигах. Напуганные внезапной атакой Александра, трибаллы сразу же сдались и подчинились ему. Теперь господство македонян распространялось вдоль до Дуная. Цель, поставленная в этой войне была достигнута: без боёв Александр прошёл по территории современной Болгарии, между Балканом и Дунаем, до того места, где теперь расположена София, а затем вторгся в район верхнего или, по крайней мере, среднего Аксия (Вар­дара). Его подгоняли события: иллирийцы организовали сильную коалицию и захватили пограничную крепость Пелион. Александр проник в долины с целью отвоевать потерянные земли. Однако иллирийцы удерживали все окрестные вершины, а македоняне, запертые между горами и вражеским войском, начали ощущать недостаток продовольствия. С большим трудом, только бла­годаря быстроте и ловкости маневра Александру удалось вырваться из окружения. Когда иллирийцы уже были уверены в своём успехе, Александр улучшил момент, и, поднявшись ночью в горы, внезапно напал на них, разбил и преследовал по горам и долинам до родных мест. Так побе­доносно закончился иллирийский поход Александра. За те несколько месяцев, в течение которых длился поход, юноша доказал, что обладает блестящим талантом полководца и способностью к ге­ниальным импровизациям. Мастерство, с которым он форсировал реки и горы, необыкновенное искусство во всех видах горной войны, быстрота решений, выбор выгодного момента, наконец, что особенно важно, умение психологически деморализовать врага – всё это давало ему возможность творить истинные чудеса. Александр превзошёл отца в умении использования созданной последним македонской армии. Этот юноша, которому только что исполнился 21 год, показал, что самостоятельно может выпутываться из самых трудных ситуаций и обходиться без помощи опыт­ных полководцев – оставленного в Македонии Антипатра и находившегося в Малой Азии Пармениона. Пока Александр торжествовал победу над иллирийцами, пришла страшная весть: восстала Греция, вступив в союз с Персией. Менее года назад греки, правда весьма неохотно, под­чинились решительным и быстрым на расправу македонянам. Чем же объяснить их мятеж? Несо­мненно это было связано с приходом к власти Дария (336 до н. э.). Новый царь сразу понял ту опасность, которую представлял для него Александр, и выступил против Македонии. Этот дально­зоркий правитель преследовал две цели: изгнать македонские войска из Малой Азии и склонить на свою сторону греков с материка. Если власть Александра ограничится балканскими владениями, а в тылу у него будут враждебные эллины, ему, несомненно, придётся отказаться от войны на Вос­токе. Первая часть этого плана удалась. Опытный Мемнон всё решительнее теснил македонян в Малой Азии и в конце концов изгнал их. Эти успехи были прекрасным подкреплением той пропа­ганды, которую персы вели в Греции. В своём послании Великий царь обратился ко всем грекам, обещая им финансовую поддержку за сопротивление македонскому войску и помощь в их борьбе за свободу. Возможно, именно в этом послании персидский царь хвалился своим участием в заго­воре против Филиппа и связью с его убийцами. Могучий ветер с востока раздул затаённый жар греческого национализма. Правда, государства, входившие в Коринфский союз, боялись идти на открытое нарушение договора и отказались от денежной помощи Персии. Тем не менее старая не­нависть обрела новую пищу в обещаниях персов. Больше всех волновались Фивы, которым при­шлось немало претерпеть от македонской оккупации, и Афины, где Демосфен продолжал агитацию против Македонии и даже решился на собственный страх и риск принять для борьбы за свободу персидское золото. Положение было весьма напряжённым, чем и объясняются те неслыханные события, которые затем последовали. Александр в это время сражался на Балканах и был окружён иллирийцами. Среди греков распространились слухи, что царь и его войско погибли. Желаемое принимали за действительное, и у патриотов уже не хватало терпения ждать подтверждения радостной вести. Поверили они на самом деле или же это была пропагандистская ложь во имя цели, но они объявили во всеуслышание, что Александр мёртв. Именно Демосфен первый разнёс эту весть, более того, он даже откуда-то раздобыл очевидца катастрофы. Ему пове­рили, и даже самые умеренные считали теперь, что положение теперь в корне изменилось, т. к. клятву верности союзники принесли только Филиппу, Александру и его законным наследникам. Но наследника Александр ещё не успел назвать. Да с подобным обязательством можно было и не считаться. Весь статус гегемонии основывался в конечном счёте на личности Филиппа, в крайнем случае Александра. После смерти отца и сына притязания Македонии уже ничем нельзя было оп­равдать. Другому царю, пришедшему к власти в Пелле, они не были обязаны повиноваться. Харак­терно, что даже придерживавшийся умеренных взглядов оратор Ликург выступил против Македонии. Фивы также восстали и окружили находившийся в крепости македонский гарнизон. Демосфен воспользовался персидским золотом, чтобы довершить вооружение армии. Афины от­правили официальное посольство к Дарию, пелопоннесские государства двинули свои войска к Истму! Когда Антипатр узнал о восстании, он тотчас отправил послов в Элладу, чтобы предостеречь союзников от необдуманных шагов; одновременно нарочный был отправлен к Алек­сандру. Мятеж грозил разрушить все надежды Александра на великую войну с персами, более того, на его стремление занять ведущее положение в мире. Если Александру придётся ограничить­ся только Македонией, то его власть будет не больше власти любого варварского владыки. Только соединение македонской короны с гегемонией в Элладе придавало его действиям истинное вели­чие. Ведь Александр ещё не был тем всепобеждающем героем, которым стал впоследствии. Лишь завоевав мир, он мог пренебречь своей ролью гегемона. Как и год назад, царь надеялся, что одно его появление удержит греков от открытой враждебности. В двух следовавших друг да другом во­енных походах его армия предельно устала, но Александр всё же сумел поднять дух воинов и за­ставил их двигаться форсированным маршем. Они шли «не останавливаясь» и в течение 2-х недель ежедневно проходили по 30км. Войско шло быстрее, чем поступали известия о его приближении. Внезапно оно оказалось в сердце Греции, под степами мятежных Фив. Царь рассчитывал, что его молниеносное появление образумит греков. Он хотел победить без оружия, не желая пятнать геге­монию кровопролитиями и насилиями. По-видимому, он учитывал тот факт, что эллинов обманули ложные слухи. И в самом деле, пелопоннесцы сразу же прекратили военные действия, да и Афины повели себя выжидательно. Таким образом фиванцы оказались без той поддержки, на которую на­деялись. Даже наоборот: фокидцы и жители малых городов Беотии, подобно жадным волкам, уст­ремились к Фивам, чтобы насладиться мщением и рассчитаться с угнетавшим их государством. На этот раз они исполнили свои союзнические обязательства с большей для себя выгодой. С их помо­щью Александр сумел созвать нечто вроде чрезвычайной сессии совета Коринфского союза и дей­ствовал как бы по воле союзников. Но упрямые фиванцы не уступали. Они помнили о своём ус­пешном сопротивлении Спарте и о былом союзе с персами. При этом они не хотели вспоминать, как их потом осуждали за разрушение Платей и Охромена и особенно за то, что они предложили тогда разрушить и Афины. Александру не оставалось ничего другого, как решить спор силой ору­жия. Он максимально приблизился к запертому в крепости македонскому гарнизону. От осаждённых его отделяли только укрепления. Если бы удалось прорвать их, он соединился бы с осаждёнными македонянами. Александр всё ещё колебался, вызывая этим недовольство как грече­ских союзников, так и наиболее честолюбивых македонских военачальников. Когда один из них, Пердикка, решил, что момент благоприятствует нападению, он дал знать своему войску, не дожи­даясь приказа юного царя. Этот смелый поступок вначале принёс Пердикке успех, но при продвижении его войско попало в клещи, а затем и вовсе было оттеснено за пределы укреплений в открытое поле. Между тем Александр подвёл свою армию к месту боя и поддержал наступление Пердикки только легковооружёнными воинами. Тяжёлую пехоту он не ввёл в дело. Когда воины Пердикки бросились назад, а торжествующие фиванцы перешли в наступление и даже открыли во­рота, чтобы преследовать отступающих, Александр понял, что пробил его час. Он ввел в бой все свои силы, оттеснил врага к воротам Фив, и вслед за бегущими фиванцами вошёл в город. Между тем не участвовавшие в преследовании македоняне поднялись на незащищённые стены и тоже во­рвались в город. Улицы, площади и дома превратились в поля сражения. Началась страшная резня отчаянно защищавшихся фиванцев. Больше всех зверствовали греческие союзники Александра, не щадя ни женщин, ни детей. 6 тысяч человек пали жертвой этого побоища. Затем Александр прика­зал прекратить эту бессмысленную бойню. Как и раньше, Александр делал вид, что военные дей­ствия ведутся по решению союзного совета, и предоставил синедриону вынести решение о судьбе Фив. Сами греки произнесли жестокий приговор: жителей продать в рабство, город разрушить до основания, а землю разделить между соседями. В крепости должен был остаться македонский гар­низон. Этот приговор не коснулся только дома и потомства великого Пиндара, а также македон­ских ксенов. Конечно, Фивы нарушили устав Союза. Их союз с Персией был величайшим предательством. Однако наказание превысило меру справедливости. Оно коснулось не только Фив, но и всей Эллады, а в конечном счёте и самого Коринфского союза. А едва ли следовало радоваться своему превзошедшему все ожидания военному успеху. Пусть греки, скованные ужа­сом, прекратили всякое сопротивление, а Александр простил остальные греческие государства и даже отказался от преследования афинских подстрекателей; какое всё это имело значение, если ге­гемон Союза стал теперь для греков символом смерти? Правда, Союз, как таковой, продолжал су­ществовать, но все надежды, которые возлагали на него Филипп и Александр, были теперь потеря­ны. Хотя на следующий год союзники и отправились с Александром в поход против персов, но до­верять их контингентам уже не приходились. Они стали просто заложниками, дабы предотвратить новые мятежи. Да и сам Александр хорошо понимал, что он больше уже не мил эллинам. Может быть, именно поэтому он особенно много говорил о панэллинском характере Персидского похода. Когда впоследствии Александр встречал рассеявшихся по миру фиванцев, он был с ними особенно милостив. Однако вызвать прежнее воодушевление греков было уже невозможно, скорее этого можно было ожидать от бывших греческих наёмников на персидской службе. Победоносный год не принёс желаемого успеха. Армии Александра удалось победить трёх противников подряд на да­лёких друг от друга театрах военных действий. Но моральная победа была достигнута только на Балканах. Там варвары всячески стремились завоевать милость и дружбу Александра. Трибаллы и иллирийцы охотно шли в его войско, и даже воинственные кельты отказались от своих опасных планов. Казалось, унаследованное Александром Балканское царство удалось укрепить. Труднее было утверждать то же о гегемонии в Союзе. Наоборот, отношения с эллинами стали более напря­жёнными, чем ранее. Огромное Персидское государство с социологической точки зрения включало две совершенно различные области: одну – по преимуществу городскую, другую сельскую. Город­ская культура преобладала в Анатолии, Месопотамии, Сирии, Палестине. К ней надо отнести также Переднюю Азию и Египет – страны, чья история в прошлом насчитывала немало блестящих страниц. Совсем иначе обстояло дело на Иранском плоскогорье. Жители занимались здесь ското­водством, а где позволяли условия, - садоводством и земледелием. Это было общество крупных и мелких землевладельцев. Они считались превосходными лучниками и наездниками, жили обычно в укреплённых замках, в бой вступали на конях в сопровождении конной свиты. Отношения зави­симости в первую очередь зиждились на имеющихся земельных наделах. На верху иерархической лестницы стоял местный князь. В области культуры Иран хотя и дал кое-что, но не более, чем лю­бое другое подобного типа сельское общество. Если сравнить иранцев [автор здесь и ниже называ­ет «иранцами» только жителей Центрального Ирана, не включая в это понятие персов и мидян (на западе) и бактров и согдов (на востоке)] с представителями городских цивилизаций, то, конечно, они стояли неизмеримо ниже, особенно в организационной и технической сферах, а также в облас­ти искусства. Как бы ожесточённо в течение полутора тысячелетий ни сражались вавилоняне и ас­сирийцы, в претворении в жизнь своих планов мирового господства они наталкивались на не менее фанатичное сопротивление своих соседей. Городской Восток постепенно растратил в этой борьбе всю свою энергию, точно так же как греки израсходовали свои силы в борьбе между олигархией и демократией. В Элладе это произошло в V-IV вв. до н. э., а в Передней Азии ещё до VII в. до н. э. Именно поэтому иранцам на 200 лет раньше, чем македонянам, предоставилась соблазнительная возможность выступить в качестве свежей, ещё не испытавшей себя силы против усталой городской цивилизации. Примерно один и тот же отрезок времени потребовался иранцам и маке­донянам для достижения успеха. Обе страны на протяжении нескольких поколений были в сфере влияния соседней городской культуры. Именно при таких обстоятельствах вступили на престол: у иранцев – Астиаг, а у македонян – Филипп. Оба пытались вначале решить задачу в умеренных и узких масштабах. Затем в Персии выступил Кир, а в Македонии – Александр: оба устремились к овладению безграничным миром. Кир, персидский царь из рода Ахеменидов, начал борьбу за гос­подство в мире при следующих предпосылках. Сама идея мирового господства была ему подсказана городами древнего Востока. Гигантские претензии Перса основывались на тех же предпосылках, что и Александра. Последний тоже заимствовал идею мирового господства у пер­сов. Он также хотел использовать слабость великого соседнего царства, ему тоже казалось, что мировое господство соответствует его титаническим силам. В распоряжении обоих правителей были ещё не израсходованные силы народа, готового служить их честолюбивым замыслам. В от­личие от Александра у Кира нашлись последователи, и если ему удалось подчинить важнейшие части Азии, то уже Камбиз решил завоевать Африку, а Дарий и Ксеркс – Европу. Всем последо­вавшим за Киром персидским царям недоставало той силы, которой обладал основатель династии. Поэтому замысел завоевания Карфагена, как и Скифии, Балканского полуострова и Гре­ции, оказался не выполнен. После этого персы ограничили свои притязания. Их империя только называлась «всемирной», а по сути дела это был лишь расширенный восточный мир от Инда и Як­сарта до Кирены и Ионии. Внутри этих границ персам удалось добиться того, что оказалось не по силам вавилонянам и ассирийцам: благодаря удачной организации управления нивелировать жизнь подданных. Правда, персы никогда бы не справились с этой задачей одни. Они признали равноправными членами управления родственные народы – иранцев, мидян, гирканцев, ариев, бак­тров и согдов – и на этой основе сумели удержать созданную ими империю на протяжении двух столетий. Создатель империи – Дарий I – разделил государство на 20 сатрапий во главе с наместниками (сатрапами). Сатрап располагал широкими финансовыми и судебными полномо­чиями и командовал войсками всей области. Однако расположенные повсюду имперские гарнизоны и крепости непосредственно подчинялись Великому царю. Наместники имели право че­канить серебряную монету, содержали в своих дворцах свиту и придворных. Хотя сатрапы были обязаны безоговорочно повиноваться приказам царя, но в пределах своей области каждый сам осуществлял гражданскую и военную власть. От своих вавилонских и ассирийских предшествен­ников Персидская империя отличалась не одной только организацией. Во-первых, Кир и его пре­емники завоёвывали земли и не только ради того, чтобы распространить свою власть на весь мир и подчинить все народы. Ахемениды воспринимали власть и как право творить насилие, и как серь­ёзную обязанность. С точки зрения этой династии существование империи должно быть нравственно оправдано творимым добром. Соответственно требованиям религии Ахеменидов, в которой особенно сильно проявлялось этическое начало, они стремились нести миру благоденст­вие и процветание. Ахемениды старались убедить подданных в выгоде существования империи и провести их включение в империю как можно безболезненней. Поэтому они способствовали раз­витию местного права, признали арамейский диалект языком – посредником для всей империи, а египетский и греческий – государственными в соответствующих областях. Повсеместно осуществлялось строительство, развивались земледелие, торговля, улучшались связи между от­дельными областями, строились дороги, ремонтировались оросительные сооружения. При этом нельзя забывать о религиозной терпимости Ахеменидов, об их уважении к чужим святыням и жре­честву. Первоначально персы намеревались присоединить обе подчинённые ими и стоявшие на высокой ступени культуры страны – Египет и Вавилонию – на основе личной унии. Лишь после того как население этих стран «отблагодарило» их за это непрестанными мятежами, Ахеменидам пришлось перейти к более строгой организации. Больше понимания персы встретили в Сирии, Па­лестине и Малой Азии. Здесь уже давно привыкли к чужеземному господству и умели ценить пре­имущество локальной автономии (например, деление на сатрапии). Не следует, однако, думать, что Ахемениды пренебрегали интересами Ирана и Персии. Ближе всего, конечно, им были потребно­сти своих соплеменников. Но они стремились по возможности соединить интересы своего народа с альтруистическими тенденциями. Они знали, что мягкие «режимы» оказываются более длительными и выгодными для правителей, чем те, которые основаны на применении силы. Одна­ко обстоятельства, взятые персидскими царями перед собственной совестью, не всегда выполня­лись. Это был только красивый фасад. Такова судьба любой морали господствующей вер­хушки. Власть над народами несёт с собой разложение, чванство и самомнение, жестокость и ог­раниченность. Лучшие намерения Ахеменидов не могли помешать моральному разложению гос­подствующего класса Персидской империи. Во-вторых, вавилонские и ассирийские цари считали, что обладают данной им богами абсолютной властью и являются их наместниками на земле. Обра­зование империй было лишь дальнейшим развитием уже существующего автократического прин­ципа. Здесь не могло быть и речи о принципе primus inter pares. Пропасть отделяла подданных от царя, данного им богом, и через неё не существовало никаких мостов. Совсем по-иному обстояло дело у иранцев. Ещё недавно у них были только племенные вожди, которые возвышались над дру­гими представителями знати лишь тем, что командовали войсками во время войны. В мирное время они, возможно, обладали высшей судебной властью. Однако вожди были ограничены ры­царскими обычаями, мнением знати и, наконец, традициями. В общественном отношении они были только primi inter pares, связанными клятвами взаимной верности с зависимыми от них людьми. В Иране в отличие от Македонии не существовало (или уже не существовало) войскового собрания, что ставило царей в зависимое положение от знати. Примерно через 150 лет после осно­вания империя стала буквально трещать по всем швам. Горные племена неоднократно отвоёвыва­ли свою независимость и даже заставляли Великого царя при переезде из Суз в Персеполь платить дань. Страны пограничных провинций вели независимую политику. Империя была уже не в со­стоянии подчинить их, т. к. опиралась исключительно на иранские войска. Ей понадобились наём­ники для удержания власти. Такими наёмниками чаще всего оказывались греки. Следует отметить значение, какое имела Персидская империя для формирования идей Александра. Строго говоря, империя Александра была основана не Александром, а Киром, а её организация восходит к Дарию I. Империю Александра правильнее считать не расширившийся Македонией, а выросшим Персидским государством. На её создание Запад не оказывал влияния ни в этническом, ни в куль­турном отношении. Вместе с тем идейное обоснование существования государства вышло далеко за пределы своего персидского образца. Вполне понятно, что Александр многое заимствовал в Персидской империи. Ахемениды, проведя нивелировку восточных народов и организовав своё го­сударство, значительно способствовали осуществлению планов мирового господства Александра. Поэтому он стремился захватить, а не разрушить Персидское государство и использовать его в своих целях. Конечно, Персидское государство попало в руки Александра сильно ослабленным. Он укрепил его, стремился ещё расширить, многое менял и улучшал и, если ему казалось необходимым, создавал новое. Причиной того, что он часто возвращался к персидским образам, служило их соответствие македонским воззрениям. В социально-политических вопросах Александр пошёл по тому же пути, что и Ахемениды. Как и персидские правители, он поставил перед знатью военно-политические задачи. Ахемениды опирались на иранскую знать, Александр – на македонскую. Впоследствии царь хотел соединить и слить их воедино. Персидские цари, как позднее и Александр, видели важнейшую опору империи в городах. Не следует, однако, думать, что аналогии в системе управления свидетельствуют об отсутствии у Александра самостоятельной концепции. Причина сходства лежала в совпадении условий и требований эпохи Кира и времени Александра. Царь вовсе не следовал персидским примерам в тех случаях, когда в этом не было не­обходимости. Александр самостоятельно создал свою важнейшую идею космополитизма, обосновав её и пытаясь полностью реализовать. Ахеменидам эта идея была совершенно чужда. Поистине притягательную силу имела эллинская культура почти для всех обитателей Средиземно­морья. Однако на Востоке Египет и Передняя Азия сами были областями зрелой и установившейся культуры городского типа. В одном, однако, сказывалось превосходство греков – в их вооружении и способах ведения войны. Дело было даже не в шлёмах и щитах, а в том, что греки отличались силой, тренированностью, способностью владеть тяжёлым оружием. Таких людей не было на Вос­токе, т. к. здесь не существовало палестр. Поэтому Левант и вербовал греческих наёмников. Благо­даря греческим тяжеловооружённым воинам, в частности, в VII в. до н. э. удалось сбросить асси­рийское господство на Ниле. Уже в 605 до н. э. гоплиты сражались в битве при Каркемише, и даже Навуходоносор во время его похода на Иерусалим (с 596 до 598 до н. э.) прибегал к их услугам. После возникновения Персидской империи греческие наёмники продолжали играть большую роль на Востоке. С их помощью вновь и вновь поднимался Египет и даже обретал самостоятельность на долгие годы. Сатрапы из западных провинций охотно брали к себе на службу эллинских наёмников и с их помощью пытались добиться большей самостоятельности. Кир Младший с 10 тысячами греков замыслил свергнуть Великого царя и при помощи эллинов восстановить могущество империи. Таким образом, в военных столкновениях, где решающая роль принадлежала пехоте. Запад обнаруживал превосходство над центральными областями Ирана. Однако духовное влияние эллинства, становившееся все ощутимее с Запад обнаруживал превосходство над центральными областями Ирана. Однако духовное влияние эллинства, становившееся все ощутимее с VI в. до н. э., оказалось вовсе не столь безобидным, как думали. Возникновение софис­тики привело к тому, что сами эллины вступили на путь самовластного индивидуализма. Персам уже мало было подражать греческим пирам, заводить греческих метресс, заказывать греческим скульпторам саркофаги, статуи и другие произведения искусства, перенимать греческие имена и одежду. Особенно привлекал их пример властной греческой сильной личности. Перед глазами вставали фигуры Алкивиада и Лисандра, кипрских царей и прежде всего военачальники греческих наёмников. Ведь эти военачальники вели себя надменно и величественно, как самые важные гос­пода. На них нельзя было положиться: они были опасны и заботились только о собственной вла­сти. Казалось, распахнулся занавес и Левант увидел перед собой сцену, на которой разыгрывались пьесы, проповедующие необузданную свободу. Вскоре и жители Востока стали принимать участие в этом представлении разыгрывать роли кондотьеров, меценатов, властных тиранов и вождей. Раз­рушение старых связей привело к великому восстанию сатрапов, которое произошло вскоре после 367 до н. э. Во главе восставших встали персидские вельможи, ведшие себя как греческие авантюристы. К ним присоединились царь финикийского Сидона, Таркмос из Киликии, Перикл Ликийский и, что особенно важно, Мавсол из Карии, который превратил Галикарнас в эллинскую столицу, сравнимую по красоте с позднейшей Александрией. Следует упомянуть и Египет, чей фа­раон с помощью греческих наёмников и полководцев в течение десятилетий отражал нападения персов. Таким образом, западная часть империи отпала от Персидского царства не только с помо­щью греческих наёмников, но и из-за проэллинских настроений властителей и склонности послед­них к греческим идеям господства и власти. Восстание длилось несколько лет. В своём эгоцентризме его участники не смогли сговориться друг с другом. Кроме того, богатство Великого царя, который имел возможность набирать греческих наёмников в большом количестве, тоже сыг­рало свою роль. Однако и после установления авторитета центральной власти отдельные области сохранили независимость типа греческой автаркии (автаркия – ведение самодовлеющего хозяйства). В духе этой автаркии действовали и кипрские цари, и Мавсол, признавший верховную власть персов. Так же вёл себя и Гермий в Атарнее. Повсюду развивался так называемый «просвещённый абсолютизм», связанный со своего рода меценатством, покровительством грече­скому искусству и философии. Так в местных рамках были подготовлены общественные отношения, которые впоследствии Александр и начавшаяся после него эпоха эллинизма сумели придать мировое значение. Хотя Великий царь и одержал победу, но преклонение западных про­винций Ирана перед всем греческим и превосходство греческой фаланги над персидской пехотой продолжали влиять на соотношение сил. Таким образом, Персидской империи приходилось вербо­вать за большие деньги греческих фалангистов. Это казалось ей менее опасным, чем мобилизация собственного народа. Поэтому для Великого царя беспрепятственный приток не нашедших у себя на родине применения эллинских наёмников был вопросом жизни и смерти. Для греков такой от­ток воинов тоже имел существенное значение. Он как бы служил предохранительным клапаном, спасавшим греческие государства от перенаселения. Возник очень странный симбиоз двух миров: Эллада посылала на Восток фалангистов, а персы на Запад – свои деньги. Обе стороны нуждались друг в друге и успешно дополняли одна другую. Теперь становится ясным, какое большое значе­ние для Персидского царства имели возникновение гегемоний Филиппа в Элладе и его политика, направленная против Великого царя. Македония стала препятствовать необходимому Персии при­току греческих наёмников. Она открыла перед избыточным населением Греции совершенно новый путь, предложив свой план завоевания Малой Азии. Трудно было представить угрозу более опас­ную для Персии. Дарий III носил титул Великого царя последним, потерял его и погиб от руки Александра. Дарий III, которого судьба поставила во главе армии, оказывавшей сопротивление Македонии, пришёл к власти в период упадка его родины, свою корону он получил вследствие всеобщего разложения государства. Нелёгкой была судьба его предшественников. Артаксеркс II (404-359 до н. э.) потерял западную часть царства во время великого восстания сатрапов; Артаксеркс III, которого называли также Охом (358-339 до н. э.), вернул эту часть царства, но лег­комысленно доверил власть в государстве одному из придворных – Багою. Этот страшный евнух был визирем царя. Типичный представитель задыхающийся от придворных интриг деспотии, Ба­гой был человеком грубым, жестоким, коварным и хитрым, великим специалистом в искусстве от­равления соперников. Он убрал со своего пути царя и его сыновей. Избежать смерти удалось лишь юному Арсесу: Багой пощадил его, чтобы беззастенчиво править его именем (338-336 до н. э.). В конце концов и этот юноша показался ему опасным: Багой уничтожил его и стал подыскивать себе более ничтожную креатуру. Таким, по его мнению, был Дарий. На самом же деле последний стал Багою судьёй. Он превзошёл его в коварстве, и отравитель сам умер отравленным. Дарий происходил из боковой линии царской семьи. Т. к. Багой устранил всех претендентов, имевших больше оснований занять престол, то никто не сомневался в наследственном праве Дария. Новый правитель обладал царственной внешностью, но в нём уже были заметны черты вырождения, ха­рактерные для последних Ахеменидов. Этот 44-летний человек был красив и высок ростом. Ещё будучи наследником, он отличался храбростью и как-то, представляя армию, выступил в поединке, из которого вышел победителем. Уже одно это свидетельствует о его рыцарском характере. Его родители были родными братом и сестрой. Такой брак в Персии считался особенно почётным. Сам Дарий тоже был женат на родной сестре и имел от неё детей. Новый царь не ориентировался на За­пад и не был похож на просвещённых персов, близких к эллинской культуре. Будучи раньше сат­рапом в Армении, он мало соприкасался с греками. Неудивительно, что, став царём, Дарий оста­вался иранским рыцарем; правда, к его рыцарскому облику добавилось самодовольство восточного паши. Дарий был весьма дальновидным политиком и немало сделал для того, чтобы предупредить и отразить нападение македонян. Не стоит удивляться тому, что он всё же не сумел одолеть маке­донского царя: не было в западном мире человека, подобного Александру. Дарий не мог победить его: противник имел огромное превосходство сил. Кроме того, военные решения зависели не от Великого царя, а от его греческого полководца. Спустя несколько столетий в Риме могуществен­ных военачальников, которым цезари поручали защиту Римской империи, называли Magistri militum. Командиры греческих наёмников на службе в Персидской империи не обладали положением и полнотой власти этих римских военачальников. Однако, если ограничиться только западными районами Персии, между ними можно усмотреть некоторое сходство. Артаксеркс II первый поручил грекам командовать на Западе, хотя некоторые из них оказались ненадёжными. С тех пор персидским царям более уже не удавалось обходиться без греческих стратегов, так же как и без наёмников. Какую роль могли играть эти полководцы, видно на примере Ментора и Мемнона. Оба эти кондотьера были братьями и происходили с острова Родос. Их судьбу интересно проследить, т. к. она прекрасно иллюстрирует персидско-эллинский симбиоз. Они были не только гениальными полководцами, но и талантливыми политиками. В своём стремлении разбить врага и достигнуть успеха братья не останавливались ни перед жестокостью, ни перед коварными уловками. При этом им было свойственно и известное величие, а их непоколебимая верность сво­ему клану даже трогательна. Во всяком случае, Мемнона нельзя было обвинить ни в предатель­ст­ве, ни в нарушении клятв. Ментор организовал оборону Ионии, а его брат довёл её до совершенст­ва. Даже для такого человека, как Александр, он оказался опасным противником. Во главе сатра­пии, названной Геллеспонтской Фригией, в течение ряда поколений стояла одна знатная персидская семья. Она отличалась добропорядочностью, рыцарскими правами и верностью царю. К этой сатрапии принадлежали греческие города Троады; дворец сатрапов в Даскилионе находился всего в нескольких часах ходьбы от греческих поселений. Правители сатрапии подружились с эл­линами и приобщились к их культуре. Во время вступления Филиппа на македонский трон главою этого рода и наместником был достойный Артабаз. Он женился на гречанке с острова Родос знат­ного происхождения. Артабаз приблизил к себе её юных братьев Ментора и Мемнона и передал им в управление несколько городов в Троаде. Братья стали родоначальниками правящих там династий. Благодаря этой милости сложились очень сердечные отношения между Артабазом и братьями его жены. Вскоре Артабаз оказался вовлечённым в водоворот великого восстания сатра­пов. После первых успехов ему пришлось оставить свою родовую область и бежать. Вместе с Мемноном и всей семьёй он нашёл убежище у Филиппа Македонского (352 до н. э.). Через 10 лет подросли 11 сыновей и 10 дочерей Артабаза, рождённые его Родосской женой. Дети получили гре­ческое образование, представлявшее собой удивительную смесь иранской и европейской культурных традиций. Александр познакомился с ними ещё мальчиком. Вспоминал ли он об этом позже, когда, став царём, стал пропагандировать в Сузах слияние македонской и иранской знати? Ментор не мог смириться со спокойной и безопасной жизнью в Македонии. Он покинул страну и предложил свои услуги в качестве наёмника мятежным египтянам. Однако, когда египтяне потеря­ли всякую надежду на успех, Ментор оставил их и поступил на персидскую службу. Он выдвинулся при покорении Египта, а могущественному Багою однажды спас жизнь. Так началась его карьера. Вскоре Ментор занял почётную должность, предоставившие ему большие права. Он управлял греческими городами и предводительствовал в войне за восстановление персидской вла­сти в прибрежной Ионии (342 до н. э.). Более того Ментору удалось добиться ещё одной милости – прощения и права вернуться на родину брату и шурину. Конечно, на первых порах Артабазу при­шлось отказаться от своей родовой провинции. Его направили в Сузы. Но вскоре он приобрёл та­кой авторитет, что его старшему сыну отдали в управление провинцию, некогда принадлежавшую их роду. Мемнон остался в свите Ментора, и братьям вернули их владения в Троаде. Как в воен­ном, так и в политическом отношении правление ментора было весьма успешным. Однако друга Аристотеля, Гермия, он не любил и стал истинным виновником его гибели (342/341 до н. э.). Спустя несколько лет Ментор умер, и командование перешло к Мемнону. Это произошло в весьма печальное для Персии время. Артаксеркс III Ох был убит Багоем, а Филипп, став гегемоном Гре­ции, решил начать поход против Персидского царства. Когда весной 336 до н. э. передовой отряд македонян под командованием Пармениона и Аттала из эфеса начал завоевание Ионии, Мемнон располагал лишь 4-тысячной армией и небольшим флотом. Через некоторое время Багой убрал но­вого царя Арсеса в Сузах (приблизительно май 336 до н. э.). Багой и Дарий, которого он возвёл на трон, вскоре поняли грозившую им с Запада опасность и начали вооружаться, но убийство Филип­па летом 336 до н. э. избавило их, как они думали, от забот. Не следует, однако, приписывать им беспечность: Александра все считали тогда неопытным юнцом, Аттал был ненадёжен, Греция го­товилась к восстанию, и многие македонские вельможи бежали, спасаясь от мести Александра, в Азию. Мемнон решил, что наступил момент для выступления против македонян. Он оттеснил про­тивника к побережью и, располагая небольшими силами, проявил себя как искусный полководец, превзойдя даже опытного Пармениона. Кария, которая при Пиксодоре не знала, на чью сторону встать, снова подчинилась Великому царю. Быстрые действия Александра в Греции осенью 336 до н. э. вызвали у персов первые сомнения в возможности мирного сосуществования с Македонией. Дарий, избавившись от Багоя, стал ещё более рьяно агитировать против македонского влияния в Греции. Когда же Александр объявил, что надеется продолжать наступательные планы Филиппа, в Сузах осознали серьёзность положения и приступили к довооружению армии и строительству флота в Леванте. Следующий год принёс Мемнону новые и, казалось, решающие успехи в Малой Азии. Македоняне были снова разбиты и отступили назад, в Европу. Мемнон в целях предосто­рожности начал оборонительные работы в Малой Азии. Оборона должна была держаться на грече­ских городах, в которых персы опирались на олигархов, с давних времён связанных с ними, и на преданных им династов. Огромное значение в запланированной обороне придавалось гарнизонам, расположенным Мемноном во всех важнейших пунктах. Казалось, всё подготовлено, следовало торопиться, ибо ожидали, что после разгрома восстания в Греции Александр на следующий год нападет на Азию. Ещё со времени своего пребывания в Пелле Мемнон хорошо знал, на что спо­собно войско Филиппа. Поэтому он больше, чем на сухопутные войска, рассчитывал на персидский флот. Македонская армия, созданная Филиппом и Парменионом, была величайшим достижением с точки зрения как организационной, так и военной. Великолепная кавалерия исстари состояла из гетайров (товарищей царя), т. е. из знати, но пехота была беспорядочным, плохо воо­ружённым сбродом. Многие цари пытались реформировать армию. Архелай улучшил кавалерию, а один из его потомков ввёл в пехоте педзэтайров и хотел образовать из них тяжёловооружённую фалангу. Однако дело не сдвинулось с места, т. к. у царя не было средств, твёрдого желания и творческой оригинальности. Только на долю великого Филиппа выпала честь совершить решающий переворот в организации армии, только ему это оказалось по плечу, ибо за время пре­бывания в Фивах он приобрел необходимый опыт и завладел сокровищами финикийских рудников. Но самое ценное было то, что, перенимая чужой опыт, он не терял самобытности. Как нередко случается в мировой истории, ученик превзошёл учителя. Греки создали фалангу, тяжелое вооружение и отряды пельтастов. Всем этим воспользовался Филипп. Не копируя своих учителей, он заимствовал лишь самое полезное и создал новое, не считаясь с традицией. Различные отряды войск согласовывали свои действия и поддерживали друг друга. В целом они образовали нечто но­вое – народную македонскую армию, которая сумела победить при Херонее своих учителей. Бое­вая сила македонян основывалась теперь прежде всего на группе педзэтайров. Фаланга состояла именно из них, из пастухов и крестьян – физически сильных, близких к природе людей. Связанные со страной и народом, педзэтайры определяли характер армии. От греков Филипп заимствовал только общую идею фаланги, но сделал этот строй новым, более опасным, подвижным и быстрым. Здесь всё было приспособлено к нападению: лес 4-метровых копий и глубоко эшелонированное расположение воинов не позволяли противнику вступать в рукопашный бой. Это давало возможность довольствоваться лёгким защитным оружием, что способствовало быстроте и манев­ренности войска. Македоняне могли выставить не меньше 20 полков педзэтайров, по 1500 человек в каждом. Это была большая сила. В политическом отношении педзэтайры иногда играли важную роль. Благодаря своему численному превосходству они определяли решения войскового собрания. В бою они демонстрировали силу, а при голосовании – волю македонского народа. Вторым новым подразделением македонской армии стали гипасписты – специально отобранные опытные бойцы. Они представляли элиту македонской пехоты. Их вооружение было легче, чем у педзэтайров, од­нако достаточно тяжёлым, чтобы при необходимости войти в сомкнутую фалангу. Гипасписты об­ладали неслыханной маневренностью, быстротой и способностью пробиваться через самые труд­нопроходимые области; особенно отличались они в условиях горной войны. Из этой пехотной гвардии создавались специальные отряды телохранителей, которые подчинялись непосредственно царю и несли службу при дворе. Исход сражений решался по-прежнему тяжёловооружённой ры­царской кавалерией – конными гетайрами. Всадники носили панцири и шлемы, да и кони были защищены бронёй. Гетайры даже могли сражаться с тяжеловооружённой пехотой; они врезались в её ряды и разбивали сомкнутый строй. Отряды гетайров состояли из подразделений (ил) по 200 че­ловек, набранных из одного района. Командовал отрядом обычно глава местной знати, из конной свиты которого и состоял отряд. Старая знать, правда, ещё не оправилась от происшедшей при Пердикке III иллирийской катастрофы, но всё же в армии Александра насчитывалось около 3000 гетайров. Немалое количество! Это в значительной степени объясняется увеличением при Филиппе числа служилой знати, которая получала земельные недели во вновь завоёванных облас­тях. Дополнением к тяжёлой кавалерии была продромой – лёгкая кавалерия, а к фаланге – лёгкая пехота – опытные метатели дротиков, лучники и пращники. Эти отряды отчасти набирались из жи­телей Балканского полуострова. Впереди вспомогательных войск двигались отборная пехота, аг­риане и лёгкая конница – пэоны и фракийцы. Со времени Филиппа в македонское войско входили и греческие наёмники; их использовали в основном для гарнизонной службы. В артиллерии были и катапульты, метавшие стрелы, - самое страшное из дальнобойных орудий того времени. Их ис­пользовали и в открытом поле, и при переправах через реку. Тяжёлые метательные орудия для стрел и камней, тараны, «черепахи», передвижные осадные башни применялись только во время штурма городов. Как правило, тяжёлые орудия устанавливались у стен осаждённого города. Дис­циплина и дух товарищества делали армию сплочённым, живым организмом. Народ, знать и царь способствовали этому в равной степени. Между ними не было расхождений, их связывала общая уверенность в победе. Боеспособность армии зиждилась на прекрасной системе обучения воинов. Пехотные офицеры, как и гетайры, происходили из знати. Они начинали службу при дворе царя в качестве пажей и там проходили первоначальное обучение. Постоянные войны перемежались уп­ражнениями и манёврами, что способствовало хорошей выучке. Как на марше, так и в битвах ма­кедоняне превосходили даже профессиональных наёмников. Таким образом, эта армия являлась самой лучшей, самой современной в тогдашнем мире. Она была всесторонне подготовлена и пре­восходила любую армию того времени, специализировавшуюся на каком-либо одном типе сраже­ний. Всё это было создано ещё Филиппом. Когда Александр весной 334 до н. э. начал поход в Азию, он взял с собой не всех воинов. Почти половина их оставалась в Македонии под командова­нием Антипатра для охраны Балканского полуострова и Греции. С Александром пошло 6 полков педзэтайров, около 3000 гипаспистов и 8 ил гетайров. Это только войско македонян. Оно насчитывало около 12 тысяч пехотинцев и 1800 всадников. К этому следует добавить 9 тысяч лег­ковооружённых воинов, выставленных балканскими государствами, и 5 тысяч греческих наёмников. А Коринфский союз? Поскольку он принимал участие в решении объявить персам «войну отмщения», союзные греческие государства тоже послали свои войска в македонскую ар­мию. Греки выставили всего 7 тысяч гоплитов и 600 всадников. Этого было мало, но Александр, по-видимому, и не требовал большего. Он не использовал их в сражении, т. к. не доверял им; одна­ко греков имело смысл держать в качестве заложников. Говоря о македонской армии, следует упо­мянуть и о фессалийской коннице. Она тоже состояла из крупных землевладельцев, сопровождае­мых конной свитой; иначе говоря, это войско напоминало македонский гетайров. Этот великолеп­ный отряд кавалерии насчитывал около 1800 человек. Фессалийцы воспринимали Александра не как навязанного им гегемона Коринфского союза, а скорее как фессалийского воеводу. Преданные Александру, они прекрасно ладили с македонянами и были надёжными, очень ценными воинами. Вся армия Александра насчитывала менее 40 тысяч человек. Из них можно было положиться при­мерно на 30 тысяч, но для такого полководца, как Александр, этого было достаточно, чтобы завое­вать весь мир. Как ни хорошо была организована эта армия, всё же отсутствие флота не могло не сказаться на её действиях. Для создания флота у македонян не хватало ни знаний мореходства, ни денег. Вообще, отсутствие средств являлось основной трудностью для осуществления всех планов Александра. Несмотря на большие доходы от рудников, государственная казна почти совсем опус­тела ещё во время войн Филиппа и при довооружении армии. В начале правления Александра в казне находилось не более 60 талантов. На первые походы и на подготовку войны в Азии Александру пришлось занять ещё 800 талантов. Когда армия двинулась в Азию, в казне оставалось всего 70 талантов. Расплачиваться со своими долгами Александр предоставил родне. Если самая современная армия того времени отправлялась в поход без денег, то это означало лишь одно: Александр надеялся на быструю победу. Такая бедность не могла продолжаться долго. Единственная возможность вести продолжительную войну – захват персидского золота. Такова была структура армии Александра. Если теперь разобраться во взаимоотношениях военачальни­ков, то окажется, что почти все они находились под контролем Пармениона. После неудачи в Ма­лой Азии в конце 335 до н. э. Парменион вернулся на родину. Он помогал царю довооружить ар­мию и отправился с ним в поход. Парменион встал во главе объединённой пехоты македонян, со­юзников и наёмников. Один из его сыновей, Филота, командовал гетайрами, а другой, Никанор – гипаспистами. Близкий друг Пармениона, Гегелох, командовал кавалерийской разведкой (продромой). Во главе союзной, а может быть, и всей кавалерии стоял, по-видимому, брат Пармениона – Асандр. Таким образом, под контролем Пармениона оказались все важнейшие без исключения важнейшие командные посты. Среди командиров фаланг также находились его дове­ренные лица. Среди них зять Пармениона – Кен; одним из друзей Пармениона был Аминта, сын Андремона. Монопольное положение Пармениона в армии тем более удивительно, что в решающем 336/335 до н. э. его даже не было в Македонии. По-видимому, Парменион играл веду­щую роль ещё во времена Филиппа, при создании и обучении всех видов войск, поэтому и мог по­ручать командные посты своим сыновьям и друзьям. При вступлении на престол Александр уже застал у руководства родню Пармениона. Т. к. и сам Парменион, и его близкие были верны царю, последний не стал ничего предпринимать против них, тем более что у него могло и не хватить для этого сил. Александру пришлось смириться с тем, что Парменион при всей его верности был более влиятелен в армии, чем сам Александр. Вообще, Александру пришлось отказаться от предоставле­ния руководящих постов друзьям из пареа, т. к. всем им, как и самому царю было немногим более 20 лет. Только другу своей юности Гарпалу Александр смог сразу же предоставить важный пост – казначея армии. Это весьма трудное дело не прельстило никого из приближённых Филиппа. Боль­шинство командных постов в армии находилось в руках знати, но ничто не мешало Александру выбирать сотрапезников по собственному вкусу. Естественно, он не мог приглашать к столу всю знать, входившую в кавалерию гетайров: её было слишком много. Получилось так, что образовался избранный круг гетайров, которых Александр всегда хотел видеть за своим столом, считал своими ближайшими соратниками, доверенными лицами. В Азиатском походе принимали участие многочисленные «гости царя». Это были главным образом литераторы и художники. Ни­кто не ждал, что они примут участие в военных действиях. За столом царя они появлялись по осо­бому приглашению, но иногда на царские пиры получали приглашение и люди, не принадлежав­шие к узкому кругу Александра. Организуя свой придворный лагерь как самостоятельное подразделение, Александр рассчитывал на длительное пребывание за пределами родины. Он взял с собой всех, чья помощь могла потребоваться ему при управлении большой империей. Начальник канцелярии Евмен постоянно следовал за ним, что означало, что правительство было теперь не в Пелле, а в придворном лагере, из чего можно сделать вывод: уже тогда Александр думал о распро­странении своей власти на весь мир. О далеко идущих планах царя говорило и то, что армию Александра сопровождала когорта учёных, исследователей, врачей инженеров и художников. Он учредил ведомство для управления вновь завоёванными землями. Армия стала своего рода ма­ленькой копией мира, способной своими силами удовлетворять свои духовные потребности и ин­тересы. Интеллектуальные интересы прежде всего соответствовали натуре самого Александра с его неиссякаемыми духовными запросами. Духовная жизнь Греции значила для него больше, чем для Филиппа. После смерти чуждого фантазиям отца эллинские философы и литераторы хлынули ко двору сына, жадно поглощавшего науки и искусства. Все они отправились вместе с Алексан­дром в Азию. К ним присоединились и прибывшие из Эллады выдающиеся представители грече­ской культуры. Все эти люди весьма ревниво относились друг к другу и находились в постоянных раздорах. Но и это ничуть не раздражало Александра: он навязывал людям свою волю, но в то же время любил споры приближённых, т. к. в споре каждый обнаруживал лучшие свойства своего ума. Александр милостиво относился к философам всех направлений. Он был рад тому, что к нему примкнул холодный, сухой рационалист, свободный от предрассудков, последователь Демокрита Анаксарх со своим талантливым учеником Пирроном. В не меньшей степени приветствовал он участие в походе Онесикрита и Анаксимена – представителей кинических воззрений, лишённых, однако, свойственного киникам недоверия и подозрительности. Александр особенно ценил их по­клонение Гераклу. Они считали нужным творить добро и полагали, что человечество в целом стоит выше, чем отдельные государства. Из платоников Александр пригласил Ксенократа, но тот отклонил его приглашение. Должно быть, Александр хотел, чтобы его сопровождал и Аристотель. Последний нужен ему был не как философ, а как естествоиспытатель. Но более высокая задача звала Аристотеля в Афины, поэтому он рекомендовал Александру своего племянника Каллисфена, однако, если бы он пригласил Феофраста, интересовавшегося естественными науками, выбор во всех отношениях был бы более удачным. Александру очень хотелось, чтобы в походе участвовали историки и поэты. Им предстояло оставить потомкам рассказы о его подвигах и поведать миру об их величии. Царь дружески относился к своим придворным риторам и историкам: кроме Анаксимена он пригласил ещё Эфора, но тот отказался. Александр надеялся, что Каллисфен суме­ет истолковать ход Персидской войны с политической точки зрения в духе панэллинизма и таким образом воздействовать на греков. Надежды Александра на прославление поэтами его подвигов не оправдались. Произведения придворных литераторов оказались довольно слабыми. При том боль­шом интересе, который Александр проявлял к изобразительному искусству, его, несомненно, должны были сопровождать художники и скульпторы. Неизвестно только, участвовали ли они в походе с самого начала или примкнули к нему в последующие годы. Александр любил общаться и обмениваться мнениями с талантливыми греками. Он находил их исключительно одарёнными, лю­бил их остроумие, манеру вести приятные беседы; ему нравился энтузиазм, их некритическое от­ношение к нему, можно сказать, ему вообще нравилась их лесть. Здесь не следует себя обманы­вать. Величие, основанное на автократии, часто желает видеть своё отражение приукра­шенным. Подобные слабости были присущи даже великому Александру. Греки умели льстить бо­лее тонко, каждый из них льстил по-своему: в этом, как и во многом другом, они соревновались друг с другом. И всё у них выходило очень умело. Да, это были стоящие люди! Разгадать планы Александра было по плечу немногим, но греки были по крайней мере способны талантливо льстить! Даже в более зрелом возрасте, уже победив весь мир, Александр всё ещё был падок на лесть, ну, а юношей он был, конечно, к ней ещё более восприимчив. По сути дела, в лагере Алек­сандра сошлись два различных стиля: старомакедонский стиль Филиппа с его грубостью и пьянст­вом и более культурный – Александра, образцом для которого служили греческие симпозиумы с их утончёнными развлечениями. Следуя первому стилю, грекам приходилось приспосабливаться к сельской старомакедонской грубости, от македонян стиль, введённый Александром требовал неко­торого образования и умения вести себя в обществе. Эти расхождения были не новы. Они возникли ещё во времена Архелая. Поэтому в первые годы похода, когда не преобладали ещё по­литические интересы, споры не порождали серьёзных разногласий. К тому же большая часть знат­ной македонской молодёжи, как и сам Александр, были страстными филэллинами, благодаря чему среди придворных царило известное равновесие. Поскольку придворный лагерь вместе с армией участвовал в походе, то очевидно, что в нём преобладали и играли важную роль военачальники. Особое значение имело, конечно, окружение Пармениона – его сыновья, родственники и друзья. Но среди придворных была также знать из горных областей: из рода Орестидов во главе с Пердиккой, Леоннатом и Кратером, сыновья Андромена из Тимфайи, элимиоты, к которым при­надлежали Гарпал и Кен; из рода Линкестидов в походе участвовал лишь один избежавший казни Александр. Ближе всех к царю был Гефестион, товарищ его юности, неразлучный с ним, мягкий и податливый Птолемей, чувственный Гарпал, а из греческих друзей – Неарх и Эригий. Родственни­ки доброй старой Ланики, Протей и Клит, тоже были очень близки к Александру, подобно Демара­ту из Коринфа, которого Александр любил как отца. Несмотря на преклонный возраст, Демарат не побоялся опасностей, связанных с войной и походом. И ещё один близкий к Александру старик не захотел оставаться в Греции: это был его домашний учитель Лисимах, добрый наставник, его «фе­никс». Вот всё, что известно о придворном круге Александра, собравшемся весной 334 до н. э. в поход и с началом его превратившемся в придворный лагерь. Если армия была детищем Филиппа и Пармениона, то этот лагерь был созданием Александра. Не имея достаточно кораблей, Александр должен был избегать морских сражений. В то же время нельзя было и медлить с ре­шающей битвой, т. к. царь почти не имел денежных средств. Залог успеха лежал в умении македонского войска побеждать в сухопутных сражениях, в кратчайший срок преодолевать боль­шие пространства и брать укреплённые города. Только таким путём можно было добывать необхо­димый провиант и деньги. Следовало быстро выложить на стол все козыри и не дать медлительно­му царю Персии сделать ход, который благодаря его превосходству во флоте и финансах мог бы оказаться решающим. Торопиться приходилось и потому, что в тылу у Александра находились греческие наёмники и следовало считаться с непредсказуемыми действиями гениального Мемнона. Кроме того, никто не мог гарантировать от нового восстания в Греции (несмотря на то что в рас­поряжении Александра находились контингенты греческих союзников). Понятно, что при этих об­стоятельствах особое значение приобретал оставленный в Македонии наместник Александра Ан­типатр. Он был лучшим дипломатом, прекрасным полководцем и верным, надёжным человеком. Антипатр представлял интересы Александра и в Греции и на Балканах. В его задачи входила забо­та о погашении долга и об отправке подкреплений Александру. Но самое главное, что он должен был сделать, - это заставить греков соблюдать союзнические обязательства. Поэтому Александр оставил под его командованием в Македонии сильную армию (почти половину всех имеющихся у него войск). Два обстоятельства делали положение Антипатра весьма затруднительным: ненависть Олимпиады и скудость материальных средств. Олимпиада, по-видимому, надеялась, что управление Македонией будет поручено ей. Разочарование ещё более усилило её ненависть к но­вому правителю, которого, как человека, близкого Филиппу, не любила она и раньше. У Олимпиады был собственный двор, и она хотела создать независимое от Антипатра государство в государстве. Царица постоянно вмешивалась в дела управления и в проводимую Антипатром про­греческую политику. Т. к., несмотря на все её выпады, этот сдержанный человек сохранял спокойствие и превосходство, она пыталась очернить его перед Александром. Когда Александр читал её письма, ему казалось, что одна слеза матери перевешивает все жалобы Антипатра. Однако Александр слишком хорошо знал мать и продолжал поддерживать Антипатра. Эта мелочная война тянулась годами. Наконец Александр произнёс решающее слово и запретил своей царственной ма­тери вмешиваться в государственные дела. Оскорблённая Олимпиада переехала в Эпир (331 до н. э.). Там только что овдовевшая дочь Олимпиады, Клеопатра, собиралась взять бразды правления страной в свои руки. Олимпиада вскоре вытеснила её. Клеопатра отправилась в Македонию, под защиту Антипатра, и Олимпиада стала неограниченной правительницей Эпира. Тем не менее она продолжала интриговать против Антипатра и других ненавистных ей македонян и жаловаться на них Александру. Вторая трудность, стоящая перед Антипатром, заключалась в отсутствии средств и наличии долгов. Используя доходы от рудников, можно было расплатиться с долгами, но Алек­сандр перед началом похода раздал царские земли и освободил их владельцев от взносов в госу­дарственную казну. Это привело к увеличению числа служилой знати и приобретению новых дру­зей. Не менее важно было и то, что таким образом Александр частично покрыл расходы, связанные с ростом армии. Из дальнейшего мы увидим, что Александр умел не только царственно награждать, но и царственно брать, когда у него не хватало денег для исполнения своих планов. У верных ему людей Александр взял последние наличные средства и за это отдал им, не считаясь с потребностями Антипатра, остатки царских владений, а следовательно, остался без текущих по­ступлений в государственную казну. Создаётся впечатление, что Александр хотел покончить с прошлым: он ничего не оставлял после себя. Огорчала его только разлука с матерью. В его семье не сохранилось ни одного родственника по мужской линии, и дома у него не оставалось ни жены, ни детей. За исключением Антипатра, на родине уже не было ни одного друга. Александра ничего не связывало с отчизной, и он пустился в путь, взяв себе девиз Omnia mea mecum porto – всё своё ношу с собой (лат.). Спустя несколько месяцев Александр решил, что исход похода должен опре­делиться в сухопутной битве где-нибудь на юго-востоке, и отпустил свои корабли из Ионии обрат­но в Грецию. Возможно, он сделал это, чтобы сжечь за собой мосты. Видимо, поэтому он так ре­шительно разделался и со своим имуществом в Македонии. Это, несомненно, означало, что Алек­сандр перестал считать Македонию центром своего государства. Он всё больше отдалялся от ро­дины (которая и раньше для него значила не слишком много), от царских владений и от придворного македонского круга. Тоска по родине не была ему свойственна, он взял с собой всё, что было ему дорого, всё, что придавало ему силы, - своих друзей и войска. Его сопровождало са­мое лучшее – великие, полные страстного ожидания планы и надежды. Поскольку Александр взял с собой в поход лучших чиновников, писцов, учёных и литераторов, то естественно, что в его кан­целярии накапливалось очень много записей. Там велись эфемериды – ежедневные деловые прави­тельственные и придворные журналы. При штабе хранились так называемые гипомнеуматы – вся­кого рода законченные и незаконченные проекты и планы, а также записки экспертов, произво­дивших разного рода исследования. Были ещё отчёты наместников и копии писем-распоряжений. Всё это собиралось в первой в Европе походной канцелярии. Во главе её стоял Евмен. Он хранил и возил с собой такую постоянно возраставшую массу документов, что многие были откровенно рады, когда они сгорели в Индии (если верить Плутарху, Александр приказал по возможности вос­становить все сгоревшие документы). Интерес к документации выражался не только в обилии кан­целярских бумаг. Благодаря заботам Александра количество писателей – участников похода было значительно большим, чем обычно во время войн. Таким образом были, созданы все условия для выполнения желания Александра достойно освещать его подвиги. Никакой другой поход не полу­чал ещё столь полного отражения в литературе ни по количеству написанного, ни по разнообразию сочинений. Раньше всех описал поход человек, которому Александр официально поручил эту за­дачу. Это был Каллисфен – родственник и ученик Аристотеля. С тех пор он приобрёл известность как историк, сумевший объединить свои панэллинские идеи с политическими целями Аргеадов. Каллисфен принимал участие в походе как придворный историограф, писавший не для Македонии, а для Греции. Он склонен был превозносить гегемона эллинов, пока Александр оставался в рамках панэллинских целей. В первую очередь Каллисфен был предан идее национального возрождения, которую, как он думал, нёс Александр, и, служа этой идее, он не считал нужным строго придерживаться правдивости изложения. На первый план он выдвигал греческие дела и не зная удержу восхвалял Александра, его подвиги и «божественность» его натуры. Даже после окончания «войны отмщения», когда в лагере македонян начались распри между царём и его старомакедон­скими приближёнными, Каллисфен всё ещё стоял на стороне Александра: он даже отрицательно отзывался об убитом Парменионе. Но затем мировоззренческие расхождения между национализ­мом и универсализмом породили личные трения и между Каллисфеном и Александром. Спор о проскинезе, за которым последовал заговор «пажей», подвёл к страшному концу жизнь Каллисфена. Поэтому Каллисфен осветил события только до боёв на Яксарте. Он, по-видимому, посылал свой труд в Грецию небольшими частями, по мере их написания. Сразу по получении они выходили там в виде отдельных книг. Содержание их в значительной степени сводилось к патрио­тической риторике, и эти книги мало походили на научные произведения. Сочинения Каллисфена основывались на военных отчётах штаба, достоверность которых часто вызывает сомнение, и на личных, достаточно субъективных впечатлениях автора. Однако чувство величия и необычайности происходившего пронизывало эти книги больше, чем любую другую историю Александра. По Каллисфену можно судить, каким хотел выглядеть царь в глазах греков, а возможно, и каким он видел себя сам. Был ещё один человек, близко стоявший к Александру, решившийся нарисовать образ царя и интерпретировать его действия. Это гениальный Онесикрит, в лице которого объединились мореход и философ. Его толкование личности Александра не было связано с пропо­ведью панэллизма. Писатель стремился передать непосредственные впечатления свежего человека, которые он вынес из общения с Александром. Придерживавшийся философии киников, Онесикрит ещё во время похода начал делать наброски к своей книге. Будучи во время плавания по Инду на­вигатором адмиральского судна, которым командовал Александр, он читал свои записи царю. Космополитические взгляды Онесикрита больше подходили ко второй половине похода, чем уста­ревшие взгляды Каллисфена. Александр уже давно поклонялся главному святому киников Ге­рак­лу, считая его своим предком и близким по духу. Со школой киников Александра сближало также отношение к Киру, которого превозносил ещё Ксенофонт (Ксенофонту принадлежит философский роман «Киропедия», рассказывающий о воспитании основателя Персидского государства Кира, которого автор рассматривает как идеального героя). Кроме того, киники, как и сам Александр, стояли выше национальных предрассудков. Поэтому Онесикриту Александр казался именно тем, кем он (как по внутренним побуждениям, так и из соображений государственной пользы) и хотел казаться, а именно благодетелем и пастырем человечества, стоящим над нациями, Гераклом и Ки­ром одновременно. Онесикрит решил дать своему будущему произведению название, сходное с «Киропедией». Ему хотелось, чтобы его книга напоминала роман о воспитании в стиле киников. Роман начинался с описания юности Александра, а его вершиной стала индийская экспедиция. Как и положено человеку действия, Александр познакомился с созерцательной и мудрой индийской культурой, идеализируемой киниками. Поэтому факиры, йоги и брахманы у Онесикрита подчёркнуто изображены в духе кинических идеалов. Таким образом, роман о воспитании превра­тился в философскую утопию. Однако автор всё-таки не отошёл полностью от реальности, т. к. пе­редавал рассказы участников похода; он охотно подтасовывал факты, чтобы их можно было ис­толковать в духе киников, а иногда лгал из тщеславия или просто выдумывал занимательные анек­доты, как, например, посещение Александра царицей амазонок. Всё это вполне допустимо в книге, само название которой говорит, что автор относит её к жанру беллетристики. В остальном же Оне­сикрит придерживался правды, брал материал из жизни, т. е. поступал как настоящий историк. В этом и заключалось своеобразное очарование его книги. Читателю трудно было определить, где кончается историческое описание похода и начинается вымысел. Ему и не следовало это знать! Свой окончательный вид эта исполненная дерзости и страсти книга приобрела только спустя не­сколько лет после смерти царя. Это была первая, столь удивительная монография об Александре, охватывающая всю его жизнь. Вскоре после смерти Александра один иониец, по имени Клитарх, живший в Александрии, начал собирать материал для большой книги об Александре. Сам он не принимал участия в походе, но был сыном известного историка и отличался незаурядной ловкостью. В первых главах книги Клитарх опирался на работу Каллисфена. Кроме того, от воена­чальников, солдат и придворных Александра Клитарх собрал множество сведений, рассказов, дневниковых записей. Т. к. он писал в Александрии, то встречался в основном с греками, а не с ма­кедонянами – участниками войны, т. е. с людьми, которые служили не только в македонской, но и в персидской армии. Всё это создало настоящий калейдоскоп из живых картинок походной жизни, боёв, переходов через пустыни и реки, празднеств, возведения городов и многого другого. Здесь можно встретить и описания дорог, и характеристики различных местностей – то, что скорее по­дошло бы для путеводителя, чем для исторического сочинения. Вся картина напоминает мозаику, составленную одновременно из благородных камней и пустой породы. Ни один камень не походил на другой. Всё описанное было пережито, всё сверкает яркими красками и отражает жизнь солдат и их странствия по свету. В отличие от Каллисфена Клитарх знал греков, начавших войну на сто­роне персов, и даже тех, которые служили в штабе Дария или, во всяком случае, хорошо знали сложившиеся там отношения. Во второй части своей книги, когда нельзя уже было опереться на Каллисфена, Клитарх писал самостоятельно, основываясь только на устном материале. В это время он познакомился с книгой Онесикрита, а возможно, и с книгой Неарха. Но они повлияли на него лишь в некоторых частях. По-видимому, он не смог, а может быть, и не захотел искать доступа к документам и достоверным источникам. По сути дела, это даже неплохо, ибо, ограничив себя по­добным образом, Клитарх сумел передать непосредственные переживания участников похода так, как ни один другой автор. Перед нами возникает картина бесконечно шагающих и непрерывно сражающихся воинов. Автор не отвлекается на какие-либо исторические экскурсы. Там, где Кли­тарх не располагал рассказами очевидцев или где они казались ему почему-то недостаточными, он без зазрения совести предавался фантазиям. В этом, конечно, его можно упрекнуть. Но ведь перед ним стояла не научная, а чисто литературная задача. Он хотел добиться новых эффектов и живой наглядности не в общей картине, а в описаниях мелких подробностей. Этот же эстетический прин­цип был использован при создании гробницы Гефестиона. Книга Клитарха как бы распространяла «азианический» стиль на литературу. Клитарх показал себя мастером умелой передачи напряжён­ности, подъёма духа и страстей воинов. При всей его ненадёжности в частностях он лучше других справился с описанием этого поразительного чуда – похода Александра. В отличие от Каллисфена и Онесикрита Клитарх не понимал идеалов царя. В Александре он видел, как и его простодушные подчинённые, прежде всего героя и историческую личность. Клитарх был далёк от желания проникнуть в тайну личности Александра и не впадал в плоский панегирический тон. Это не соответствовало бы его стилю. Клитарх любил и умел использовать острые контрасты: наряду с ослепительным светом он показывал и глубокие тени в характере своего героя. Если уж и есть в его произведении лесть, то Клитарх льстит прежде всего новому правителю страны – Птолемею. Иногда он делает это так явно, что сам Птолемей, должно быть, воспринимал такую лесть болезненно. Объёмистое сочинение Клитарха было закончено спустя почти 15 лет после смерти Александра, во всяком случае до 305 до н. э. В это время греческие воины Александра ещё помни­ли события похода и могли рассказать много интересного о дворе Александра в последние годы его царствования и в первые годы после смерти. Против Онесикрита вскоре выступил командую­щий флотом Александра – Неарх. Он возражал Онесикриту не как философу, а как навигатору, ко­торый в своей книге приписал себе роль адмирала. Неарх опубликовал описание путешествия по Инду и океану, где представил и географию Индии. Его произведение вполне удовлетворяет науч­ным требованиям. В своей работе он встаёт перед нами не только как замечательный мореход, но и как исследователь источников: для этого он использовал свой собственный отчёт, сделанный им для царской канцелярии. Впоследствии были литературно обработаны и другие отчёты и исследования, став, таким образом, доступными читателям. Это касается прежде всего отчётов о путешествии Андросфена и Анаксикрата, а также исследования Горга, посвящённого металлургии. Руководители созданной Александром комиссии по освоению новых территорий (боматисты, как их тогда называли) также опубликовали результаты своей деятельности. После смерти Александра в Египте появилась книга об эфемеридах, где были опубликованы наиболее интересные места из этих официальных дневников. Собрали также письма Александра, но в сборник попали многочисленные подделки, так что он оказался в основном составленным из апокрифов. Наряду с этими публикациями, основанными на документах, особое значение имеют три больших произведения, современные Александру, которым потомки обязаны самыми надёжными сведениями о нём. Это работы Хареса, Аристобула и Птолемея. Первый из них – Харес занимал при Александре пост эйсангелея, т. е. обер-гофмаршала или церемониймейстера, должность, вве­дённую в 330 до н. э. Александром в подражание персидскому двору. Его объёмистое произведе­ние посвящено лишь тому периоду, когда он занимал свой пост, и касается только придворной жизни. Харес был очевидцем убийства Клита, присутствовал при споре о проскинезе. Он сам орга­низовывал свадьбу в Сузах, а также большие дипломатические приёмы. Т. е. Харес хорошо знал всё, о чём писал. При этом он был лишён всякой лести тенденциозности, и его описания всегда красочны. Многие интересные, услышанные им при дворе разговоры он передал слово в слово. Вместе с тем в своей работе Харес использовал ценные источники. Он, бесспорно, сообщает очень важные сведения, ибо многое определялось в то время не внешними событиями, а жизнью при­дворного лагеря и распрями Александра со старомакедонской знатью. Не следует, конечно, счи­тать Хареса фанатичным приверженцем точности. Он абсолютно достоверен в описаниях придворного мира, но, когда переходит к военным действиям и другим вопросам, полагается только на свои воспоминания и на рассказы придворных. В его рассказы вплетены также анекдоты, заимствованные из персидской псевдоистории, что сближает его с Ктесием, но тем не менее не лишает его рассказ исторической ценности. Аристобул отправился в поход в качестве строителя и инженера. Его интересовали также вопросы географии и этнологии. Из похода он привёз кое-какие записи, но первоначально не думал их публиковать. Однако появившаяся об Александре литература вызвала у Аристобула раздражение и недовольство различными романтическими пре­увеличениями. 80-летний старик вскоре после 297 до н. э. решил сам написать правдивую книгу об Александре. Подобно Онесикриту и Неарху, а также менее значительному Поликлиту, Аристобул уделял особое внимание описанию новых стран. Как писатель он не обладал выдающимся талан­том. Критика Аристобулом предшествовавших авторов и добавленный им новый материал носят весьма заурядный характер. Так, Арриан в VII книге, основанной на работе Аристобула, в сущности, просто передает ходившие в придворном лагере рассказы. К памяти Александра Ари­стобул сохранил самое благоговейное отношение. Он старался нарисовать его образ без каких-либо отрицательных черт. Почти одновременно с этой книгой старый египетский царь Птолемей написал свой отчёт о походах Александра. Несомненно, он появился позднее, чем произведение Аристобула. Птолемей был другом юного царя, впоследствии его адъютантом и телохранителем, членом штаба и полководцем, самым трезвым, осторожным, изворотливым и лояльным среди при­ближённых царя. Именно таким он и предстаёт перед нами в своём труде. Это относится и к из­бранной им научно-литературной форме, и особенно к лежащей в основе этой книги тенденции. Труд Птолемея больше, чем какое-либо другое произведение об Александре, основан на документах. Автор широко использует документы царской канцелярии, эфемериды, личные вос­поминания, а возможно, и собственные записи. Много места в книге Птолемея отведено военным проблемам, административным вопросам, но описанием стран и народов автор не занимался. Главное же заключается в том, что Птолемей сознательно замалчивает все проблемы, связанные с личностью и целями Александра. Александр для него остаётся тем, кем был, когда Птолемей стал его адъютантом, - верховным военачальником, приказы и желания которого не подлежали критике. С удивительным мастерством Птолемей отодвигает на задний план всё, что проливает неблагопри­ятный свет на личность Александра, но при этом воздерживается и от панегирических преувеличе­ний. Александр остаётся для него основателем эллинистического царства, и, как таковому, Птоле­мей отдаёт ему ту дань уважения, которого сам требовал от подчинённых. Там, где по ходу изло­жения автор выступает как действующее лицо, он становится болтливым и нескромным мемуаристом. Птолемей, впрочем, не создаёт выгодных легенд и выступает против льстивых ис­кажённых фактов, свойственных Клитарху. Он корректен и извращает истину лишь в той мере, в какой её извращали штаб Александра и сам Александр. Встречаются, правда, отрывки, где Птоле­мей раскрывает кое-какие тайны, которые скрывать дальше уже не имело смысла. В остальных же случаях он придерживается официальной версии, даже если фантазии Александра при оценке вра­жеских войск оказывались поистине безудержными (а это случалось всегда при оценке численности противника). Хотя Птолемей часто цитирует официальные данные самого Александра, относиться к его сведениям нужно с такой же осторожностью, как и к данным, сооб­щаемым Цезарем. Опасаться следует не искажений, вкравшихся в традицию, а извращения истины, которое присуще диктаторскому режиму. К перечисленным произведениям можно добавить ещё много других, менее значительных полемических произведений, посвящённых смерти Александра и гибели и гибели Каллисфена. При всей тенденциозности в них встречается немало ценных лич­ных наблюдений. В современной Александру литературе преобладала панегирическая оценка царя, но иногда звучали и враждебные голоса. Негативное отношение к Александру многих перипатети­ков лучше всех выразил Феофраст. Не склонен был приукрашивать деспотизм Александра в по­следние годы его жизни и Эфипп, который был, вероятно, достаточно хорошо осведомлён. Неяс­ной остаётся точка зрения Марсия, одного из немногих македонян, написавших об Александре. В историографии не осталось, по-видимому, следов старомакедонского направления, с которым бо­ролся Александр. Пока царь был жив, он заставлял противников молчать, а после его смерти их протесты потеряли всякий смысл. К сожалению, больше нечего сказать о писателях-современни­ках Александра. Ни одно из упомянутых произведений не дошло до нашего времени. Это же отно­сится и к компилятивным работам эллинистического периода. Они имели бы для нас большое зна­чение, т. к. в распоряжении учёных того времени ещё находились подлинные сочинения современников, а такие историки, как Сатир и Гермипп, используя имеющуюся литературу, по-ви­димому, внесли много существенного в рассказ о жизни Александра. Литература об Александре, дошедшая до нас, и служащая нам источником, относится ко времени римских императоров. К счастью, в ряде случаев можно проследить, к каким современным Александру авторам восходят эти свидетельства, и в зависимости от этого определить их ценность. Так, XVII книга «Всемирной истории» Диодора состоит из небрежно сделанных выписок из Клитарха. К этому же автору вос­ходит и основная часть книги об Александре Курция Руфа. То же можно сказать и о книге Юстина, только в ней передача сведений шла через посредников и добавлены враждебные выпады против Александра. У Курция (возможно, также через промежуточные источники) встречаются добавления, восходящие к Птолемею. Источником, относящимся ко времени императоров, являет­ся «Анабасис» Арриана. Во всём, что касается военных дел и вопросов управления, Арриан осно­вывается на Птолемее, а в остальном – на Аристобуле. В его книге широко использованы общепринятые традиционные версии, а также эллинистические компилятивные сочинения. Ари­стобул (так же как и Онесикрит) оказал огромное влияние на «Географию» Страбона. С нашей точки зрения, особое значение имеет биография Плутарха, т. к. он использовал в основном все важные первоисточники, а кроме того, мог, хотя бы опосредованно, брать материал небольших эл­линистических сочинений-памфлетов, писем и т. п. По этим же причинам большое значение имеют отрывки из Элиана и «Пирующих софистов» Афинея. Эти авторы, как и Плутарх, донесли до на­ших дней и некоторые сообщения Хареса, но, к сожалению (если учесть ценность этого источника), лишь в небольшом количестве. Отдельные данные из первоисточников проникли бла­годаря посредству эллинистических авторов и в «Роман об Александре». К концу зимы 335/334 до н. э. войска собрались в районе Пеллы, а корабли – в устье реки Стримон. Флот насчитывал 160 греческих военных кораблей, одну часть которых предоставил Коринфский союз, а другую – поко­рённые города балканского побережья. Сами македоняне вряд ли поставляли корабли в Коринфский союз. Для союзного контингента характерно, что даже Афины, владевшие могучим флотом, после некоторых колебаний предоставили всего 20 кораблей. Таков был «энтузиазм» по­лисов! В конце марта Александр приказал выступать. Войско двигалось походным маршем вдоль побережья к Геллеспонту и собралось в Сесте. Флот беспрепятственно шёл в том же направлении. Наводившие страх эскадры финикийцев ещё не появлялись в Эгейском море. Поэтому снаряжение войска и даже целые соединения были переправлены в Сест из Стримона на кораблях. Наряду с военными кораблями зафрахтовали и грузовые. Македоняне знали, что при переправе через пролив не встретят никакого сопротивления. Абидос и Ретей в Азии находились в их руках. Противник не держал гарнизона и в крепости по соседству. Персы собирали силы, но не в Троаде. Александр по­ручил Пармениону переправу войска из Сеста в Абидос в том месте, где некогда переправлялся через Геллеспонт Ксеркс. Александр не рвался всё делать своими руками. И пока Парменион усердствовал, сам Александр решил принести жертвы богам. В сопровождении друзей и немногочисленной охраны он отправился из Сеста в Элсунт. Здесь пыл похоронен Протесилай, ко­торый в Троянской войне первым поставил ногу на вражеский берег и первым принял смерть. Александр, теперь единственный потомок и наследник Ахилла, совершил возлияние на священном холме. Затем принёс жертву за благополучную переправу и поднялся на ожидавший его корабль. Уже тогда влюбленный в море Александр сам повёл корабль. Когда он достиг середины пролива, разделявшего континенты, глазу открылось Эгейское море. Здесь Александр опять совершил мо­литву, торжественно принёс жертвы богам моря, заколол в честь Посейдона быка и из золотой чаши произвёл возлияние нереидам. После этого флотилия взяла курс к бухте, недалеко от Трои, где когда-то ахейцы пристали к берегу и устроили пристань для своих кораблей. Когда Александр приблизился к берегу, он бросил копьё, и оно вонзилось в землю Азии. Затем он спрыгнул на берег и первым ступил на землю. Копьё издавна считалось оружием, которое использовали боги для вы­ражения своего отношения к поступкам людей. Поэтому «завоёванные копьём» земли считались даром богов. Так думал и Александр. Копьё, вонзившееся в землю, служило для него великим сим­волом. Он откровенно поклонялся морали сильного и перед лицом богов выражал свои притязания на землю врагов, а возможно, и на всю Азию. Когда, принеся уже на берегу жертвы Зевсу, Афине и Гераклу, Александр со своими спутниками вступил в Илион, он почувствовал себя вторым Ахил­лом. Принеся жертвы богине Афине, посвятив ей своё оружие, он счёл возможным взять из сокро­вищ храма щит для будущих сражений. Таким образом, Александр поставил свою судьбу под за­щиту священного города. Он принёс искупительную жертву Приаму и возложил дары на могильный холмик своего предка Ахилла. Гефестион сделал то же самое на могиле Патрокла. Илиону подарили свободу и освободили от налогов. Город ожидало блистательное будущее. Алек­сандр запретил грабить территории, подчинённые Мемнону. Должно быть, это касалось и других завоёванных земель, т. к. любую территорию врага Александр теперь считал своей. Затем он вер­нулся к войску, ожидавшему его уже на азиатской стороне пролива, под Абидосом. Как только Александр присоединился к войску, оно двинулось на восток, навстречу персам. Мемнон успешно воевал в последние годы. Однако со смертью Багоя он лишился могущественного друга. Отсутствие покровителя сказывалось и в других отношениях: весной 334 до н. э. Мемнон уже не был главным военачальником, руководившим обороной. Судя по всему, к обороне были привлечены большие силы. Сюда входили сатрапы Геллеспонтской Фригии, Лидии и Ионии, Ве­ликой Фригии, Каппадокии, даже далёкой Киликии. К ним примыкали значительные контингенты вооружённых всадников из Гиркании, Мидии и Бактрии, весь цвет рыцарства, и среди них значи­тельное число членов царской семьи. Возможно, сюда входил и Мемнон со своими контингентами: он был среди вождей, но уже не осуществлял верховного командования. Решения принимал объе­динённый военный совет. Естественно, что в таком совете последнее слово принадлежало не гре­ческому выскочке, а крупным военачальникам. Персидская пехота чувствовала себя слабее маке­донской фаланги, поэтому персы и не пытались защищать переправу через Геллеспонт. Ведь в го­ристой местности использовать всадников нельзя. Т. к. защитить эту часть побережья было невоз­можно, персы предпочли встретить врага на фригийской земле, в том месте, где дорога, вероятно единственная, находившаяся в распоряжении македонян, из горной Троады переходила в широкую равнину Зелеи. Именно вокруг Зелеи, собрались персидские войска. Персы хотели у реки преградить путь противнику и дать ему здесь бой. Александр, конечно, не сумел бы выбить их от­сюда. На военных совещаниях постоянно возникали противоречия между Мемноном и персидской знатью. Грек ещё со времён ссылки знал превосходную выучку и вооружение македонских всад­ников. Поэтому он отговаривал знать от открытого сражения и рекомендовал прибегнуть к страте­гии, которой пользовались дикие предки иранцев – саки – и которую позже применил Фабий Кунктатор против Ганнибала: избегать встреч с вражеским войском, уничтожать все запасы. Тем самым создавались трудности со снабжением, враг терял силы, отступая без боёв и делая большие переходы. При этом Мемнон советовал использовать флот, перенести войну на острова, даже в ма­териковую Грецию и таким образом вынудить Александра отступить. Этот план приводит в вос­торг всех современных стратегов своей неоспоримой гениальностью, но в то время предложения Мемнона оказались неосуществимыми, не только из-за недоверия чужеземцу. Достаточно представить себе тогдашнее персидское общество. Оно было основано на взаимозависимости мел­ких и крупных землевладельцев. Открыть путь врагу, да к тому же уничтожить собственные посе­ления, было равносильно экономическому краху в первую очередь более мелких землевладельцев. Таким образом, этот план основывался на нарушении принципа взаимозависимости и поэтому для иранцев был совершенно неприемлем, пока существовала хоть малейшая надежда найти другой выход. К тому же Мемнон требовал не только отказа от этого принципа, но и пренебрежения ры­царской честью, которая не позволяла рыцарю уклониться от сражения с другим рыцарем. Рыцарь мог отказаться от сражения с вражеской пехотой, с вражескими фалангами, ибо такие битвы были не предусмотрены кодексом чести. Но уступить поле битвы другому рыцарю, не скрестив с ним оружия, - этого нельзя было требовать от персидской знати. Для Ирана не так важен риск проиграть сражение, как боязнь разрушить этический фундамент, на котором держалась империя. Прежде чем принять план Мемнона, следовало попытаться исчерпать все возможности честного рыцарского боя. И персы решили дать сражение. Они ждали Александра у Граника. Первый заслон на широком фронте составляли отряды всадников, защищавшие крутой берег реки. За ними распо­ложилась как бы вторая линия обороны, образованная пехотой наёмников, хотя она не имела осо­бого смысла. Всадники считали, что они сами в состоянии отразить атаку и отбросить врага к реке. План персов укрыться на другой стороне реки был неудачен потому, что всадники могли добиться успеха только наступая. В выбранной же ими позиции река преграждала путь к атаке и лишала возможности использовать своё численное превосходство. На четвёртый день марша, после обеда, македоняне подошли к Гранику и увидели на другом берегу блистательный фронт персов. Не мешкая Александр отдал приказ о начале боя. Парменион пытался возражать. Разве по правилам военного искусства можно было бросать в бой усталых воинов? Он считал, что переход реки и на­чало сражения следует перенести на утро: условия будут более выгодными. С точки зрения здраво­го смысла старик был прав. Но Александр в решительные моменты не терпел возражений. Он пре­небрёг ими ещё с другой целью: дал понять, что впредь намерен сам руководить битвами и выиг­рывать их. Однако для его решения были и разумные основания. Александр придерживался желез­ного принципа: нападать на врага там и тогда, когда тот меньше всего ожидает, даже если обстоятельства дают при этом противнику некоторые шансы на победу. Персы, вероятно, были по­ражены тем, что стройный юноша в сверкающем панцире – его можно было узнать издали по бе­лым перьям на шлеме – без промедления прямо с марша готовил войска для битвы. Атака македонян развивалась поначалу по общей схеме: справа и слева, на обоих флангах, стояла кавале­рия. Пармениону досталось левое крыло. Сам Александр намеревался вести правое. И тем не менее это была атака, проведённая не по правилам стратегии греческой школы. Противник предложил рыцарский стиль битвы. Александр собирался ответить в том же духе. Так, он взял с собою только всадников в бой, пехотинцев же ровно столько, чтобы помогать им. Об атаке сомкнутыми фалангами не могло быть и речи. Александр послал сначала через реку отряды лёгкой кавалерии против левого фланга противника. Неприятель энергично отражал атаки македонян, последние по­несли большие потери и были отброшены. Тогда в бой вступил сам Александр во главе гетайров, в сопровождении подразделений легкой пехоты. Он перешёл через реку и попытался вклиниться между центром и левым флангом врага. Появление самого Александра соответствовало желаниям персидских всадников. Если противник шёл в атаку, они шли ему навстречу. Вперёд бросались са­мые сильные и ловкие, искавшие единоборства с Александром. Его смерть означала бы окончание войны. Рассчитывая на это, персы действовали неосторожно. Забыв о превосходной маневренности своих войск, они слишком быстро подошли к врагу, нарушив выгодную дистанцию, когда их копья достигали македонян, а сами они находились вне опасности. Теперь противники сблизились, ору­жие македонян оказалось более действенным. Копья персов и раньше не всегда могли пробить прочные панцири македонян. Теперь копья были израсходованы, и в их распоряжении оставались только кривые сабли; македоняне же могли использовать своё самое страшное оружие – длинные пики, которыми они кололи незащищённые лица врагов. Туда, где между всадниками открывалось свободное место, сразу же устремлялись легковооружённые пехотинцы и наносили снизу вопреки всяческим «рыцарским кодексам» удары по лошадям и всадникам. Тем не менее, несмотря на пре­восходство оружия, лучшую подготовку войск и военный опыт, Александр не мог добиться быст­рого успеха. Не численное превосходство персидских всадников, а скорее их готовность биться до последнего воина лишали Александра возможности одержать победу в продолжительном бою. Снова и снова Александру приходилось подстёгивать своих воинов и, невзирая на опасность, лич­ным примером гнать их вперёд в эту ужасную схватку. Наступил критический момент: у Александра сломалось копьё, и он попал в окружение вражеских солдат. Один из вражеских всад­ников разрубил его шлем, а другой готовился нанести смертельный удар сзади. Но тут Клит, брат Ланики, бросился между Александром и персом и мощным ударом отрубил занесённую над Алек­сандром руку. Постепенно упорные атаки македонян сломили сопротивление врага. На помощь выдвинутому Александром клину переправилась остальная кавалерия; на поддержку Пармениона подоспели отлично сражающиеся фессалийцы. Предводители персов не остановились перед опас­ностью и, подобно спартанцам, предпочитали смерть поражению. Потерявшие руководство всад­ники обратились в бегство, оставив на поле сражения около 1000 лучших воинов. Отважно сра­жавшийся Мемнон тоже оказался среди отступающих. «Рыцарский кодекс» не выручил персов. Нерыцарский план, разработанный Мемноном, был бы гораздо лучше. Второй отряд греческих на­ёмников, мимо которых промчались отступающие всадники, остался без предводителя и готов был сдаться. Однако Александр бросил против них свою фалангу, одновременно нанося удары конни­цей сбоку и с тыла, и уничтожил большинство греков. Это должно было послужить примером эл­линам, готовым пойти на службу к персам. 2000 греческих воинов Александр взял в плен, заковав в кандалы, отправил в Македонию на каторжные работы. В его глазах они были предателями, ибо нарушили общеэллинское решение и отказались от идеи отмщения. Потери в войсках Александра были незначительны, всего 30 пехотинцев и менее 100 всадников (правда, в их числе 25 гетайров). Однако много было раненых, о них Александр проявил особую заботу. Родных убитых он приказал освободить от всех налогов. Таким образом, Александр зарекомендовал себя настоящим «отцом воинов». Не только своим героизмом, славой победителя, но и добрыми делами он приоб­рел среди них популярность. Особое значение имела победа при Гранике для колеблющейся Элла­ды. Хотя в сражении принимали участие только греческие всадники, Александр отправил в Афины 300 комплектов воинских доспехов с надписью: «Александр, сын Филиппа, и эллины, за исключением лакедемонцев, от варваров Азии». Битва при Гранике на четвертый день похода ясно показала, что македонская конница превосходила иранскую. То, что македонская фаланга оказалась сильнее не только восточных пехотинцев, но и греческих гоплитов, было известно уже после битвы при Херонее. Иранская же кавалерия до сих пор оставалась непобедимой, и именно ей персидские военачальники были обязаны превосходством своих войск на равнине. Теперь этот этап оказался пройденным. Для победителей была открыта вся равнинная территория Персидской империи. Оставались только города. Окажут ли они сопротивление? Даскилий, резиденция геллес­понтских сатрапов, оказался незащищённым. Главный город Лидии, Сарды, сдался, а вместе с ним и комендант крепости, выдав македонянам все доверенные ему сокровища. Можно предположить, что персидские вельможи испытали нечто вроде шока. Особенно характерно в этом отношение по­ведение сатрапа Геллеспонтской Фригии. Оставшись в живых, он отказался от дальнейшего сопро­тивления и покончил жизнь самоубийством. Битва при Гранике оказалась катастрофой для иран­ской знати, которая до этого времени господствовала в Малой Азии. Теперь с ней можно было не считаться, и жители Малой Азии не знали, на кого им ориентироваться. Если продолжать войну против Александра – а Мемнон требовал этого, - то она велась бы силами греческих наёмников, финикийских кораблей и поддержали бы её лишь греческие метрополии. Господство персов в Ма­лой Азии основывалось на зависимых от них землевладельцах. Они составляли многочисленное сословие, которое на востоке полуострова частично вело своё происхождение от иранцев, а час­тично формировалось из местной знати. На западном побережье Великий царь наделял землёй даже греков, а некоторым давал в управление крупные города. С точки зрения управления это была в высшей степени разумная организация. Её члены зависели друг от друга. Вышестоящие старались угодить нижестоящим, а последние за это поставляли войско и платили дань. Для греков же весь этот жизненный уклад с его несправедливым, принудительным господством, порождён­ным произволом власти, был принципиально неприемлемым. Греки называли его «тиранией» и от­носились с недоверием и презрением к правителям, назначаемым Великим царём. Таким образом, здесь сошлись два совершенно различных мира, сошлись не для того, чтобы прийти к взаимопо­ниманию и объединиться, а для того, чтобы вести борьбу и разделиться. Правда, среди знати гре­ческих городов господствовали проперсидские настроения. Олигархи, всё ещё придерживавшиеся жизненного уклада бывшей аристократии, видели в поставленных персами наместниках своего рода партнёров. Как и в греческой метрополии, где всегда процветали личные связи, так и под пер­сидской эгидой между олигархами и тиранами возникали мостики взаимопонимания. Неприятие введённой персами общественной организации исходило не от олигархов, а от демократов. Пер­сидские власти тоже меняли свою политику. Они перестали наделять отдельных лиц городами и создавать «тирании». Персы предпочитали теперь передавать власть в этих городах олигархиче­ским семьям. С их точки зрения, это было лучше, чем демократия. Суверенная власть народа плохо согласовывалась с авторитетом Великого царя. Правители в городах Малой Азии оставались оли­гархами, коих больше уже нельзя было считать тиранами. Конечно, и они так или иначе зависели от персов. Во всяком случае, персидская верхушка в желательной для себя форме утверждала свои жизненные принципы, которые теперь уже не казались чужеродными. Лишь демократы метали молнии, но не только руководствуясь национальным чувством, сколько выступая против самого института олигархов. Возникло странное противоречие с политикой, проводимой в Греции. Там Филипп поддерживал олигархов и даже тиранов, т. к. они были в большей степени доступны маке­донскому влиянию, чем широкие слои народа. В общественном отношении македонская знать больше сочувствовала олигархии и из всех контингентов Коринфского союза могла положиться только на всадников, поставляемых олигархическими кругами. Но в Ионии олигархи уже были подчинены персам и лишь демократы сопротивлялись им. Поэтому Македонии было выгодно под­держивать именно демократов. И для македонской знати это ничего не стоило, и для Александра такое изменение политики, вероятно, было ещё более приемлемым, поскольку уклад, существо­вавший в Македонии, был ему чужд. Мы говорит обо всём этом, чтобы сделать понятным последующее изложение. Если исходить из панэллинистических целей Александра, то следовало ожидать, что после победы при Гранике он начнёт освобождать ионийские города. Ситуация для этого была весьма благоприятной. Мемнон отступил далеко на юг, в Галикарнас; теперь он уже не был уверен так в своих силах. Даже сама его власть стала сомнительной. Давно ожидаемый фини­кийский порт всё ещё не пришёл в Эгейское море. Таким образом, на море господствовали эскадры Коринфского союза, поддерживая сухопутные войска Александра. Александр не встретил в грече­ских городах сопротивления. Когда, возвратившись из Сард, он занял Эфес, армия наёмников уже бежала, а олигархия разваливалась. Торжествующие демократы принялись грабить, выносить кро­вавые приговоры и конфисковывать имущество, пока Александр не остановил их. Ему нужны были греческие государства, и он не собирался допустить в них кровавые междоусобицы. Из Эфеса он послал военачальников в северные города и на Меандр (совр. Мендерес – извилистая река на западе Малой Азии, впадающая у Милета в Эгейское море). Повсюду велел он устанавли­вать демократии вместо олигархических режимов, соответственно изменял и законы. Но в то же время для него важно было слыть национальным освободителем, спасителем от персидского ига. Поэтому он ликвидировал в греческих городах сатрапии и уничтожал существовавшие там формы зависимости землевладельцев. В будущем они должны были стать свободными государствами, без оккупационных войск, с собственным правлением и народным судом. Им не нужно было больше платить дань (форос), теперь они должны были только вносить взносы (синтаксис). Взносы вместо дани? Изменилось лишь слово. Не была ли вновь обретённая свобода лишь прекрасным фасадом, предназначенным скрывать новое господство? Раньше думали, что Александр наделял освобож­денные города соответствующим статусом и членством в Коринфском союзе. Сейчас мы считаем, что он не снизошёл даже до этого. Филипп поступил бы именно так, он пришёл бы ис­тинным освободителем, ибо свою задачу как гегемон он видел в освобождении греческих городов. Александр же вовсе не собирался отказываться после победы от прав, завоёванных оружием. Он освобождал от варваров и от их методов правления, а отнюдь не от власти вообще, которая должна была принадлежать ему как преемнику персидского царя. Поэтому он позволил греческим городам образовать свой округ, который уже не назывался сатрапией, но находился под присмотром ловко­го дипломата Алкимаха. Он должен был выступить как стратег, протектор и прокуратор и способствовать сбору взносов. Чтобы не травмировать греческие города, Алкимах поселился за пределами округа, скорее всего в Сардах. Впоследствии там находилась сокровищница и тюрьма для греков. Случалось и так, что царь передавал собранные с городов взносы кому-нибудь из своих любимцев. Тот не считался тираном, но пользовался взносами, собранными в отданном в его рас­поряжение городе. Для Александра не существовало ни юридически, ни фактически равноправных партнёров и союзников. Для него не было писаного закона, законом были только его собственная воля, его милость и благосклонность. Коринфский союз в его глазах представлялся не чем иным, как реликтом времён Филиппа, который он пока терпел. В Ионии он с самого начала не пошёл ни на какие уступки: он стал не гегемоном, а милостивым царём и благодетелем. Это ему легко уда­лось, поскольку ионийские демократы были вполне довольны такого рода демократией. Какое им было дело до Коринфского союза! Александру очень хотелось предстать перед ионийцами велико­душным властителем, по-царски одаривать и награждать. Однако войсковая казна была пуста, и у царя ничего не было. Правда, Сарды давали богатые доходы, но они уходили на содержание вой­ска и дорогостоящего флота. Таким образом, Александру пришлось ограничиться только провозглашением своих планов, как это было со строительством канала через Эритрейский пере­шеек, которое так никогда и не начали, или с восстановлением Смирны, осуществлённым лишь диадохами. Однако плотина у Клазомен действительно была построена, так же как и заселена Приена. Александр поощрял образование или дальнейшее развитие союзов местных городов. Эти союзы, как и отдельные города, выражали свою благодарность признанием властителя. Демократы повторили то, что ионийские олигархи делали по отношению к Лисандру за два поколения до этого. В Эресе и в некоторых других городах они оказывали такие же почести Филиппу. Александр имел ещё больше оснований притязать на «божественность» как освободитель от пер­сидского ига и защитник демократического строя, как правитель, который обеспечил ионийцам более выгодное положение, освободил Эгейское побережье от всех политических затруднений и открыл для ионийцев новую эру мирного посредничества. Александр был бы рад приписать себе честь восстановления храма Артемиды в Эфесе. Он участвовал вместе с его верховным жрецом во всех церемониях, приносил роскошные жертвы и устраивал военные парады, отказался в пользу святилища от будущих взносов Эфеса, но тем не менее эфесцы отклонили его притязания. Они сделали это искусно, вежливо, объяснив свой отказ тем, что они Александра самого объявили бо­гом и поэтому ему нечего посвящать что-либо другим богам. Александр не торопился продвигать­ся на юг, т. к. наместник вражеского Милета заранее выразил ему свою покорность. Но когда Александр появился перед городом, он встретил сопротивление, оказавшись в совершенно иной, новой ситуации. Персидский флот наконец появился в Эгейском море, и его прибытия ожидали в Милете через несколько дней. Тем не менее Александр успел направить собственную экспедицию в милетскую гавань и с её помощью блокировать выход из города. Когда появилась вражеская ар­мада численностью 400 кораблей, она не смогла вступить в контакт с блокированным городом. Однако открытое море оставалось в руках во много раз более сильного противника. Милет стре­мился сохранить нейтралитет, чтобы избежать войны. Но Александр, которого такого рода дейст­вия рассердили ещё больше, чем открытое сопротивление, перешёл к осаде. Здесь вскоре обнаружилось совершенство осадных машин македонян, которым не могли противостоять ни стены, ни башни Милета. Оборона была сломлена, город взят штурмом и разграблен. Александр не хотел повторять разгрома Фив; он пощадил оставшихся в живых, и Милет встал в ряд с другими греческими городами. Александр позволил избрать себя на следующий год в число высших санов­ников города и внести своё имя в их список без упоминания царского титула. Захваченных в плен наёмников он, не подвергнув наказанию, взял в свою армию. На этом Ионическая война ещё не была закончена. У Галикарнаса, в столице Карии, противник объединил свои войска. Ещё Мавсол превратил этот город в самый великолепный и самый сильный в Малой Азии. Сюда и отступил Мемнон с основными силами наёмников, а также правитель Карии – персидский сатрап Оронтопат. Здесь собрались враждебно настроенные к Александру головорезы – афинские кон­дотьеры и македонские эмигранты. У Галикарнаса, стояли персидские войска и готовый поддержать их могучий флот с финикийскими и кипрскими командами. Сам же Мемнон в это время вёл переговоры с Великим царём о своём назначении главнокомандующим в этой войне с неограниченными полномочиями. Возможно, он и получил этот пост ещё во время осады Галикарнаса. Во время наступления Александр завоевал симпатии карийцев, т. к. поддержал их царицу Аду, притесняемую Оронтопатом. Когда он затем подошёл к Галикарнасу, защитники не рискнули на открытое сражение, положившись на прочность городских стен. Александр снова ввёл в дело все свои осадные машины и дальнобойные орудия. На этот раз осада была не столь удачной. Мемнон и афинянин Эфиальт не только оборонялись, но и предпринимали отчаянные контратаки и вылазки, они подожгли часть передвижных башен македонян, применяя новейшие методы ведения войны. Однако после продолжительной борьбы македонянам всё-таки удалось разрушить стены и башни настолько, что можно было штурмовать город. Александр медлил, ожидая, что противник сдастся. Мемнон поджёг дома, освободив пространство вокруг города вплоть до господствующей над гаванью неприступной крепости. Остальные войска он отвёл на занимающий удобное стратегическое положение остров Кос. Окрестности города Галикарнаса стали местом затяжных сражений. Тогда Александр не из политических, а из военных соображений принял решение раз­рушить оставшиеся городские постройки. Всё это привело к тому, что персы, уступавшие противнику в открытом бою, лишились возможности укрываться в городах. Теперь у них не было никакой возможности противостоять Александру на суше. Это понимал и Мемнон. Поэтому он по­кинул материк, приготовившись вести войну на море и на островах. Александр тем временем предпринял блестящий обходной манёвр, предвосхитив действия противника. После захвата Ми­лета он отпустил свой флот, оставив лишь несколько кораблей для транспортных целей. Отнюдь не случайно среди них оказались афинские корабли. Афины отказали осаждённому Милету в его просьбе о помощи, но их отношение к Великому царю было лояльным. Они позволили персидскому флоту использовать Самос как базу снабжения. Поэтому Александр счёл целесооб­разным задержать аттические корабли в качестве заложников, дабы предотвратить возможную из­мену города. Отказавшись от флота, Александр тем самым отказался и от дальнейших связей с Эгеидой по морю. Это было вызвано вовсе не исключительным пристрастием македонян к войне на суше, т. к. Александр довольно хорошо умел пользоваться своей властью и на море. Однако он понимал, что содержание флота обходилось недешево. Кроме того, Александр вынужден был при­знать, что на море он ещё отставал от своего противника. Парменион, который при всём своём жизненном опыте был главным образом теоретиком, призывал Александра до того, как распустить флот, ещё раз бросить его против врага. Но Александр отклонил этот совет. Он понимал, что по­ражение на море могло разжечь тлеющий жар эллинского национализма в большей степени, чем просто роспуск флота. Конечно, положение Антипатра в Македонии, а тем самым и в Элладе стало довольно сложным. Все острова Эгейского моря оказались, по существу, в руках персов, в то время как Мемнон имел теперь свободный тыл и мог теперь спокойно заняться Грецией. Александр решился на грандиозный шаг: завоевать Малоазиатское и Левантийское побережье и тем самым отрезать вражеский флот от материальных источников. В результате своего рода кон­тинентальной блокады он надеялся привести флот врага к окончательному поражению. Таким об­разом, предстояло состязание, причём каждая из противных сторон боролась за свою опорную базу. Удастся ли Александру, опередив персов, перерезать их жизненную артерию? Или же Мем­нон успеет, захватив Элладу, напасть оттуда на македонян? Это была игра ва-банк обеих сторон! Так как Александр предоставил Мемнону необычайно сильную позицию в Эгеиде, ему в первую очередь нужно было думать об укреплении Западной Малой Азии. Мы уже знаем, как он справился с греческими городами. Теперь несколько слов о завоёванных им провинциях азиатских. Уже в первой из них Александр показал своё намерение поддерживать и расширять персидскую политическую организацию. В Геллеспонтской Фригии он назначил наместником Каласа, сохранив там прежнее управление, прежние границы и прежнюю финансовую организацию. Он даже оставил для нового наместника персидский титул «сатрап». В Лидии Александр назначил сатрапом брата Пармениона Александра, значительно сузив, однако, его компетенцию, отняв у него управление финансами и превратив акрополь в Сардах в крепость. Упоминаемое в источниках провозглашение ликийцами свободы не означало выхода из сатрапии, скорее всего это относилось к созданию крупных земельных владений и к сохранению общественного самоуправления. Вместе с тем он оживил древнее лидийское право. Александр и здесь стремился прослыть освободителем от персидского ига. Его план возвести новый храм Зевса в акрополе в Сардах одновременно дол­жен был служить признанием культуры эллинов, которая существовала в Лидии уже несколько ве­ков. Персидского вельможу Мифрена, сдавшего ему крепость Сарды, Александр окружил почестями и взял к себе в качестве советника. Пусть мир увидит, как Александр вознаграждает ло­яльность! Правительницей Карии была назначена царица Ада: в её лице соединились государст­венная должность и династическое достоинство, как издавна было принято в этой провинции. Учитывая здешние, основанные на материнском праве обычаи, Александр захотел даже, чтобы Ада его усыновила. После её смерти в качестве наследника он становился законным правителем страны, а сатрапом мог стать один из его сподвижников. Таким образом, Александр впервые объе­динил местные традиции и государственное право. Это было совершено без труда, т. к. царский род в Карии уже давно считался эллинизированным. Таким образом, Александр не считал Малую Азию македонским владением. Вновь завоёванные территории становились провинциями не его родины, а его личными провинциями. Для азиатов он, правда, был господином, но при этом не как македонский царь, а как полководец-победитель, наследующий власть в стране побеждённых. Пока шли бои за Галикарнас, наступила осень. Александр выслал Пармениона с обозами и войском в Великую Фригию. Воинов-молодожёнов и военачальников он отправил домой провести зиму у родственников – поступок, снискавший ему благодарность и симпатии. Сам же, отказавшись от зимнего отдыха, отправился завоёвывать Ликию и Памфилию, чтобы таким образом лишить его базы на юге Малой Азии, прежде всего портов Фаселиды и Аспенда. В Карии он оставил войска для защиты от Мемнона. Царь затребовал новые пополнения из Македонии и вербовал наёмников в Греции, т. к. его войска значительно уменьшились за счёт гарнизонов, оставляемых в завоёванных городах. Ещё Филипп нарушил существование традиции, совершая военные походы зимой. Прежде всего зимою было легче покорить горные племена, т. к. снег преграждал им отсту­пление в горы. Так что в том, что Александр решил выступить с войсками зимой, не было ничего нового. Он хотел завоевать Ликию и Памфилию, воспользовавшись тем, что плохая погода мешала противнику оказать поддержку с моря. Летом следующего года он намеревался использовать для захвата у неприятеля последней, южной базы в Киликии и Финикии. Маршрут проходил в основ­ном вдоль побережья, в области мягкого, бесснежного климата Средиземного моря. Лишь однажды была совершена вылазка в более суровые горные области Внутренней Ликии. Серьёзное сопротивление встречали изредка, и не столько ради защиты власти персов, сколько во имя собст­венной свободы. В отличие от Мемнона, в руках которого находился лишь стратегически важный Кавн в Карии, Александр захватил все гавани в Ликии и Памфилии, местечко Патару, греческую колонию Фаселиду и персидскую военную гавань Аспенд. Таким образом, враг был лишён глав­ных портов, через которые шла торговля между Киликией и Эгеидой. Те, кто рассчитывал на дву­стороннее соглашение о мире с Александром, были разочарованы: Александр требовал безоговорочной капитуляции от всех, в т. ч. и от греков. Только после этого он проявлял великодушие, насколько он мог себе это позволить при полном отсутствии денег. В принципе Александр любил людей, но только до тех пор, пока они ему повиновались. Однако отсутствие де­нег заставляло его быть милостивым в первую очередь к тем, кто преподносил ему больше золо­тых венков и платил более значительную контрибуцию. Об этом многое могли бы порассказать купцы из Аспенда. Царь соединил Ликию и Карию в одну сатрапию и отдал её своему другу Неар­ху. Это была поистине незавидная должность: и потому, что по соседству находилось войско Мемнона, и потому, что здесь отсутствовала традиция подчинения сатрапам. Ведь при персах обе провинции присоединились к Персидскому государству на добрых началах и пользовались само­управлением. В армии царило приподнятое настроение. Глазам воинов открывались живописные пейзажи. Правда, население встретило их без всякого восторга, но македонян вполне устраивала сложившаяся здесь своеобразная обстановка. Было достаточно еды и вина, а с жителями греческих колоний всё ещё сохранялись добрые отношения. «Золотая молодёжь» восторженно воспринимала успехи царя. Всё это способствовало тому, что Александра окружал своеобразный ореол. Сподвижники считали Александра отмеченным божественной рукой, и Александр с удовольстви­ем внимал всему этому. Его близкие друзья, прежде всего Аристандр, которого считали лучшим прорицателем, отмечал чудесные примеры будущего успеха Александра ещё до начала похода: чудо «вспотевшего» Орфея, опрокинутая стадия сатрапа в Геллеспонте, насланная Зевсом гроза в Сардах, указавшая место строительства храма, неблагоприятное для персов пророчество в Ликии, извлечённое из глубин колодца божественными силами. И, наконец, «чудо» послушно отступив­шего перед Александром моря, впоследствии создавшего особую славу походу Александра. Путь от Фаселиды к Памфилии шёл через труднопроходимые горы. Была, правда, ещё узкая тропа вдоль самого побережья, под отвесно нависающей над морем скалой. При южном ветре эту тропинку за­ливало волнами. Основную часть войска Александр послал через горы, сам же с небольшой свитой отважно отправился по прибрежной тропе, хотя как раз в это время бушевали южные штормы. Только безумец мог пойти на это. Но если Александр не захотел отступить перед стихией, то сама стихия отступила перед ним: ветер стих. Правда, идти пришлось по воде, которая временами дохо­дила до пояса, но ничего дурного не произошло, и все благополучно добрались до цели. Для Алек­сандра это было просто одно из рискованных приключений, которые всегда ему были по душе. Но впоследствии Александр стал утверждать, будто его поддерживали божественные силы. Может быть, и здесь не обошлось без Аристандра, подсказавшего Александру эту мысль. В этом романтическом предприятии, возможно, принимал участие и Каллисфен. Именно он придал ему ореол бессмертия. Каллисфен примкнул к Азиатскому походу в качестве историка, вдохновлённо­го панэллинской идеей. Поход завершился для него счастливо: ионийцы были освобождены, вар­вары побеждены, персы разбиты и усмирены. Греки вместе с македонянами стали властителями Анатолии и даже всей Передней Азии. Каллисфен описывает войну сочными красками, веря в предначертанность победы, ссылаясь на греческую мифологию и историю, украшая своё описание похода прекрасными цветами фантазии греков. Вероятно, уже во время длительной осады Тира или в Египте Каллисфен обратился к литературному описанию событий в Памфилии. Это преисполнило его высокомерием и гордостью: ведь восточные народы были повержены на колени превосходством эллинов. В его представлении вырисовывается великолепная поэтическая картина. Сначала море грозно вспенилось, но затем, узнав своего повелителя, отступило перед ним и сми­ренно легло у его ног. Не вызывает сомнения тот факт, что Каллисфен придал этому столь поэти­чески изображённому эпизоду мистический характер по желанию своего повелителя. Рассказывая об Александре, он использует выражения Гомера, описывающего морское путешествие Посейдона. Рассказ об этом «чуде» служил и своего рода подготовкой для последовавшего затем провозглашения Александра сыном Зевса-Аммона. В этом Каллисфен тоже преуспел. В духе Кал­лисфена стали описывать это событие и более поздние историки Александра, в первую очередь романтически настроенный Клитарх. Осторожный Птолемей, правда, воздержался от слишком яв­ного выражения восторга, но при этом постарался остаться лояльным и корректным. Совершенно иначе оценивает это событие при всей его преданности Александру безнадёжно трезвый и рассу­дительный Аристобул. Зимний поход 334/33 до н. э. проходил довольно успешно, не считая от­дельных неприятностей. Парменион прислал к Александру пленённого им знатного персидского воина Сисина. Сисин утверждал, что он якобы доверенное лицо Дария и подослан к готовому на предательство Александру Линкестиду чтобы склонить его к убийству македонского царя. В на­граду персидский царь обещал Линкестиду деньги и македонскую корону. «Верный» соратник Да­рия выболтал всё это сначала Пармениону, а затем Александру. Документов при нём, по-видимому, не было. Вся ситуация представляется весьма сомнительной независимо от того, рас­сказал Сисин обо всём добровольно или под пытками. Как же на самом деле обстояло дело с Лин­кестидом? Мы уже познакомились с ним, когда Александр избавил его от наказания. Вскоре Лин­кестид добился высочайшего доверия царя. Он стал наместником Александра во Фракии, а после битвы при Гранике командовал войсками, посланными на завоевание Троады. В конце концов Линкестид стал командиром фессалийской конницы. А это одна из высших командных должностей в армии. Фессалийцы в 334/33 до н. э. были приданы корпусу Пармениона и вместе с ним зимовали в Великой Фригии. Случай с Сисином показывает нам, насколько враждебно Пар­менион был настроен к подчинённому ему командиру всадников: он даже пытался его погубить. Вероятно, здесь имела место старая вражда между группировками македонской знати. После того как Александр истребил род Аргеадов, Линкестид по знатности ближе всех стоял к трону. Коренные македоняне стремились своевременно устранить этого претендента на престол из знат­ного рода горцев. Если уж не Аргеаду, то пусть лучше трон достанется коренному македонянину, например кому-нибудь из рода Пармениона или Антипатра, но никак не князю-горцу. Возможно, именно таковы были причины ненависти Пармениона к Линкестиду. Всегда подозрительный, ко­гда речь шла о заговоре, Александр сразу же поверил доносу и отправил тайных послов, чтобы сместить и арестовать военачальника. Официального обвинения, конечно, предъявлено не было, даже после того как армия снова объединилась в Гордии. По-видимому, признание перса выглядело довольно неправдоподобно, однако Парменион всё-таки добился своей цели, дискредитировав столь опасного своим происхождением и талантом человека. Линкестиду при­шлось остаться в армии без нового назначения. После того как операция в Памфилии завершилась, армия Александра должна была присоединиться к войскам, находившимся в Центральной Малой Азии. Путь лежал через земли диких писидийцев. Эта горная страна никогда никому не подчинялась, даже персидскому царю. Сейчас для её усмирения не оставалось времени. Этим впо­следствии должны были заняться сатрапы. Александр быстро, насколько позволяли условия, про­двигался по территории писидийцев. Мимо Термесса он прошёл, прибегнув к военной хитрости, благодаря тому что Александр заключил мирный договор с жителями города Селг, враждовавши­ми с Термессом. Под Сагаласом он дал сражение и, выиграв его, захватил город. Армия Александра шла по тающему снегу, под дождём, зачастую без дороги, по затопленным талой водой долинам; она благополучно миновала земли писидийцев и без боя захватила Келены, столицу ве­ликой Фригии. Персидский сатрап, управляющий городом, бежал, но в крепости оставался ещё гарнизон карийцев и греческих наёмников. Они, наверное, сдались бы, но не прошло и двух меся­цев, как здесь появились персы, снявшие блокаду с города: Александр, для которого важнее всего было своевременно встретиться в Гордии с остальным войском, повёл себя совсем не героически и по требованию персов снял блокаду. Он назначил сатрапом Антигона, брата своего школьного то­варища Марсия, предоставив этому прекрасному организатору урегулировать все дела в Великой Фригии. После 10-дневного отдыха войско двинулось в путь. Поход был необременительным. Без боя проходили огромные территории, целые провинции. Персы повсюду отступали. Наконец после многонедельных ежедневных переходов армия пришла в Гордий. Одновременно сюда прибыло войско Пармениона, оставившее свои зимние квартиры в Великой Фригии. Его маршрут нам неиз­вестен. Последними пришли отпускники из Европы с новым пополнением из Македонии и грече­скими всадниками. Для формирования гарнизонов в завоёванных землях Александру нужно было много греческих наёмников. Но у его вербовщиков не хватало денег, чтобы привлечь в армию дос­таточное число воинов. В то же время персидский царь предлагал наёмникам более высокую плату. Правда, македоняне выжимали из Памфилии и Фригии значительные суммы, но все они шли на войну с Мемноном. С Эгейского моря поступали очень тревожные известия: противник в самом скором времени собирается напасть на Элладу и область проливов. Если же Мемнону уда­стся захватить проливы, то Александр окажется отрезанным от Македонии. Нужно было создавать флот. Поэтому из Гордия Александр посылает к Геллеспонту Гегелоха и Амфотера, выдав им 350 талантов для создания эскадры. Кроме того, он послал 600 талантов Антипатру и в Грецию для ор­ганизации защиты на море. Ему необходимо было обезопасить свой тыл. Из Гордия Александр от­давал свои распоряжения. Гордий часто упоминается в греческих легендах. Эта древняя столица Фригии непосредственно связана с историей македонян. Достаточно вспомнить легенды о том, что предки фригийцев до их переселения в Малую Азию (между 1200 и 800 до н. э.) жили в Македонии, здесь уже в исторические времена обнаруживали следы бригов (бриги – согласно Ге­родоту, племя, обитавшее в Македонии, возле современного озера Острова). Характерно также, что место действия сказания о царе Мидасе связывают с Македонским Бермионом (именно здесь цвели знаменитые розы в «саду Мидаса». В Малой Азии Гордий считался резиденцией всех фри­гийских царей, носивших имена либо Гордий, либо Мидас, где они благополучно правили после переселения. Известно, что расцвет этого государства приходится на VIII в. – время успешного царствования одного из Мидасов, захватившего ассирийскую территорию вплоть до Евфрата и приносившего посвятительные дары даже в Дельфы. Этот царь гордился своей древней боевой ко­лесницей. Центральное положение между Западом и Востоком позволяло фригийцам считать свою землю центром земли. Это оказало влияние на древнеионийскую географию и послужило причиной всевозможных заблуждений и ошибок. Правда, киммерийцы вскоре положили конец процветанию Фригии. Однако город Гордий отстроился, и в городской крепости продолжала со­храняться древняя царская колесница. Её поводья были завязаны так хитро, что никто не мог раз­вязать узел. А ведь существовало предание, что царём этой страны станет тот, кто сумеет развязать узел. В связи с этим возникла ещё одна легенда об Александре. Когда он узнал о колеснице, то за­хотел её увидеть, а увидев – развязать узел. Но узел не развязывался, и он применил силу. Это сде­лало Александра как бы наследником фригийских царей. Теперь он мог чувствовать себя их закон­ным преемником. Этот эпизод очень подходил для пера Каллисфена. Но грек изменил рассказ. У него пошла речь не о Фригийском царстве, мало интересовавшем его читателей. Согласно Каллисфену, пророчество относится не к Фригии, а ко всей Азии. Он придал эпизоду более драма­тическое звучание: Александр у него разрубил узел мечом. Рассказу предшествовала прелестная легенда о сказочном Гордии, которую Каллисфен слышал от фригийцев. Большинство историков передавали легенду, придерживаясь версии Каллисфена. Птолемею она показалась вообще не стоящей внимания, и он не упомянул о ней. Аристобул, наоборот, полагает, что об этом стоит рас­сказать. Но, повествуя о событии, от драматических приёмов: царь у него не разрубил узел мечом, а просто вынул заклёпку из хомута. Его, как технически образованного человека, устраивал именно такой способ. С Запада к Киликийским воротам вели два пути, пересекавшие Малую Азию: южный шёл от Сард через Керамон Агору (Базар Керамы – город в Великой Фригии) или через Келены в Иконий и Тиану (по этой дороге однажды уже проходил Кир Младший); северный сохранился ещё от хеттов, фригийцев и мидян. Это был окольный путь через Гордий и Анкиру к центру бывшего Хеттского государства (позднее – Птерия), а затем через Мазаку в Армению и Месопотамию или через Тиану к горам Тавра. Между обоими путями лежали мёртвые солончако­вые степи Центральной Анатолии. Может показаться странным, что Александр, выйдя из Келен, избрал северный путь. Ведь он был в два раза длиннее южного. Но не следует забывать о том, что выход в Эгеиду был для него закрыт войсками Мемнона и связь с Македонией осуществлялась только через Геллеспонт. Поэтому Александру проще было идти северным путём. Кроме того, здесь облегчалось снабжение войска. Позднее, когда открылся выход к Эгейскому морю и стали поступать пополнения наёмников из Лидии и Карии, начали пользоваться и южным путём (Анти­гон наладил по нему сообщение из Великой Фригии). Итак, Александр выступил в Анкиру. Здесь ему покорилась соседняя Пафлагония. Царь присоединил ее к Геллеспонтской Фригии, ибо она ещё при персах входила в эту сатрапию, пользуясь при этом известной свободой. Александр осво­бодил Пафлагонию от налогов и отказался от какого-либо вмешательства в её дела. Александр не хотел ослаблять свои войска и, завоёвывая симпатии местных жителей, щедро предоставлял им различные льготы. Он терпел местные, совершенно независимые местные власти, поскольку они хоть в какой-то мере обеспечивали безопасное продвижение его войск. Поэтому Восточная Малая Азия выпадала из организационной системы империи, и этот изъян не удалось ликвидировать даже при диадохах, вплоть до самого римского периода. Каппадокия всегда оставалась чужеродным те­лом в системе эллинских государств. Во всех битвах, начиная от Граника и кончая Галикарнасом, македонские всадники, крестьянская фаланга, приёмы осады города и сам Александр как полководец, превзошёл персов. Последние видели спасение в морском флоте. Мемнон захватил инициативу, отправил свою семью в залог верности к персидскому царю и получил от него неог­раниченную свободу действий. До сих пор придерживавшийся восточной ориентации, Дарий по­нял дух времени, назначил Мемнона главнокомандующим. После поражения своих всадников он принял его план: отступить, не оказывая сопротивления македонянам, и тем самым создавать во­круг их армии пустоту. Тем временем при помощи прибывшего в Эгейское море флота следовало захватить острова, на деньги персов навербовать наёмников, перенести военные действия в проли­вы и на территорию Греции, а может быть, даже напасть на Македонию, заставив Александра по­вернуть назад. Таким образом, Дарий противопоставил разрушительному, угрожающему всему миру демоническому гению Александра хитрый, смелый, находчивый гений грека. Ни сам он, ни его окружение на это не были способны. Всё дело обороны Дарий предоставил Мемнону. Персидские вельможи в этой войне оказались бессильны. Дарий вынужден был поэтому принять столь трудное для него, но именно поэтому гениальное решение. Весна 333 до н. э. приносила Мемнону успех за успехом. Его флот безраздельно владел Эгейским морем. Он захватил Хиос и большинство городов на острове Лесбос. Его корабли хозяйничали по всему морю до самого побе­режья Македонии. Персидское золото привлекало новых наёмников. В пользу Персии начали склоняться жители Кикладских островов и материка, в переговоры с персами вступила Спарта; Афины тоже послали к персидскому царю своих послов. А когда Македония несколько необдуманно воспрепятствовала греческому судоходству в Геллеспонте, «нейтральные» Афины пригрозили послать туда 100 кораблей из своего могучего флота. Этого оказалось достаточно, чтобы пролив снова был освобождён. Неудивительно, что находившийся в Великой Фригии Алек­сандр, узнав об успехах Мемнона, был крайне озабочен. Но удача снова вернулась к нему: в мае, во время успешной осады Митилен, Мемнон умер. С его смертью Дарий лишился лучшего по­мощника; теперь все его надежды рухнули. План Мемнона нападать на врага с тыла, действуя при этом быстрее неприятеля, был по плечу только самому Мемнону или же полководцу, равного ему. Для Дария смерть Мемнона оказалась таким ударом, что он не мог долго оправиться. Дарий был превосходным правителем и очень искусно и обдуманно выступал до сих пор против Александра. После смерти Мемнона его нервы сдали. Когда в Вавилон прибыли послы с печальным известием, Дарий созвал военный совет. Собралась крупная знать восточной ориентации, некоторые влиятельные персы с прозападным направлением (Артабаз); прибыли также эллинские эмигранты, посланцы и предводители греческих наёмников. Среди них, к сожалению, не было второго Мем­нона. Впрочем, был один, который мог бы помериться талантом с покойным полководцем. Боль­шие надежды подавал Харидем. Разве этот Одиссей не был духовным наследником Ификрата и Тимофея? Он служил под руководством Ментора и Мемнона, воевал против Филиппа за Афины и Олинф и некоторое время был почти суверенным правителем Фракии. Александр считал его своим злейшим врагом. Однако на совещании вновь обострились противоречия между сторонниками восточной и западной ориентации, между старыми иранскими традиционными методами и совре­менным греческим искусством ведения войны. Снова проявилось недоверие Востока к более обра­зованным, заносчивым и ненадёжным грекам. Лишь в одном сошлись все: командование эгейским флотом должно было оставаться в руках семьи Мемнона. Его племянник Фарнабаз, сын столь влиятельного при дворе Артабаза, в последние годы был первым помощником Мемнона. Умирающий полководец передал ему командование, оставалось лишь утвердить его на этой долж­ности. Правда, греки, несмотря на происхождение матери (она была родом с острова Родос), счи­тали Фарнабаза больше персом, чем греком, и не ждали от него таких гениальных деяний, как от Мемнона. Вряд ли он смог бы поднять греков материка на восстание и заставить Александра по­вернуть назад. Фарнабаз мог предпринять кое-какие действия и даже добиться некоторых успехов, но одно было очевидно: война на Эгейском море приобрела теперь второстепенное значение. Ис­ход её должен решаться в Киликии, ибо только здесь можно было остановить Александра и не дать захватить ему финикийские порты. Снова разгорелись споры, как организовать оборону Киликии, ещё более ожесточённые, чем перед битвой при Гранике. Сейчас речь шла о самом Дарии как пол­ководце и рыцаре: следовало ли Дарию самому вести войну или опять во главе войска должен был встать греческий полководец. Харидем со своей категоричностью выступал против восточных обычаев знатных персов, посоветовав Дарию отказаться от командования. Он считал, что для ве­дения войны достаточно 100 тысяч человек, но 1/3 из них должны составлять греческие наёмники. Всё командование он брал на себя. Однако иранская знать воспротивилась его предложению, и грек потерял самообладание: он кричал, бранился, обвинял персов в трусости. Такое обвинение за­дело не только честь приближенных царя, но и его самого. Тот не снёс оскорбления и довольно не­осмотрительно приказал казнить провинившегося. Это были типично восточные нормы поведения, которые впоследствии перенял и Александр. Пока же Александр, как бы ни гневался, никогда не избавлялся от незаменимых для него людей. А Дарию некем было заменить Харидема, и ему при­шлось вообще отказаться от назначения полководца. Ответственность за исход будущего сражения тяжёлым бременем легла на его плечи. На этот раз Дарий не собирался давать рыцарский бой, как при Гранике. Теперь он задумал соединить всадников и греческих наёмников. Он посылает сына Ментора, Фимонда, к Фарнабазу, чтобы забрать у него греческих наёмников и перевезти их на ко­раблях в Финикию. Тем временем Фарнабаз вместе с командующим флотом Автофрадатом добил­ся некоторых успехов. Теперь же он вынужден был отдать наёмников и часть своего флота. И всё-таки он оставался господином на море. В его руках был Милет, Эфес, нижний город Галикарнаса и ликийские порты, а на севере – расположенный непосредственно перед Геллеспонтом важный в стратегическом отношении остров Тенедос. Колебавшиеся эллины опять приняли сторону персов. Переговоры, начатые со Спартой, приближались к благополучному завершению. Но наступление на Геллеспонт натолкнулось на оборону, организованную Гегелохом. Кроме того, персы потерпели поражение в Карии, в результате чего потеряли там все свои опорные пункты. Поэтому Афины, как и другие материковые государства, проявляли сдержанность. Фарнабаз оказался не очень лов­ким политиком. Правда, он повсюду декларировал свободы, дарованные мирным соглашением 386 до н. э., но на самом деле безжалостно эксплуатировал завоёванные города, предоставляя полную свободу действий назначенным им олигархам и тиранам. Это послужило причиной тому, что Гре­ция заняла нейтральную позицию. Все знали, что Александр приближался к горам Тавра, что Да­рий направился в Киликию, что наёмников переправили в Сирию; одним словом, все понимали, что их судьбу решит сражение на Востоке. И греки не хотели выступать, пока Александр не был разбит. Анатолия с обеих сторон отделена от моря горными цепями, которые создавали ей с юга самую надёжную защиту. Уже издали виден мощный Тавр, отгораживающий южные районы от побережья Киликии. Горные цепи кажутся монолитными, и, если пробивается через них где-то ру­чей, он образует лишь узкую щель, через которую не пройти и человеку. Дорога здесь с давних пор проходила через ущелье, которое называют Киликийскими воротами. Они напоминали узкий каньон шириною в несколько метров, зажатый вертикальными скалами, поднимающимися на сотни метров. Только здесь можно было пройти в эти горы, и поэтому именно здесь легче всего было преградить дорогу войску Александра, зажать его в тиски и уничтожить. Но персы не сдела­ли этого. Ахемениды упустили эту простую, единственную возможность спасти своё заколебав­шееся государство. Персы не привыкли к горной войне в неиранских провинциях, с чуждой для них природой. Не умели воевать в горах и греческие стратеги. Им тоже не был знаком театр воен­ных действий. Они не имели навыков в ведении горной войны. Кроме того, в отличие от персов, привыкших сражаться в конном строю, они воевали фалангами. Из персидских военачальников, принимавших участие в военном совете в Вавилоне, мало кто проходил через Киликийские ворота и имел о них какое-то представление. Лучше всех знал перевал киликийский сатрап Арзам. Но его, по-видимому, не было на военном совете в Вавилоне. Впрочем, и он вряд ли додумался бы, что Киликийские ворота могут оказаться для Александра роковыми. Правда, Арзам всё-таки выставил заслон на перевале, но, когда Александр приблизился, сатрап отсиживался в Тарсе. По лесистым долинам, через скалистые ущелья македоняне поднялись северной стороны на известковые горы и вышли на открытые луга центральных склонов. Не встретив сопротивления, они достигли южных отрогов Тавра, и, таким образом, вплотную подошли к перевалу. Здесь наконец-то они увидели врага. Каньон хорошо охранялся, но Александр прибегнул к старому испытанному средству – ноч­ной атаке. Глубокой ночью он выступил с группой смельчаков, состоящей из гипаспистов, агриан и стрелков из лука. И всё же, хотя македоняне продвигались со всеми предосторожностями, их на­ступление не укрылось от врага. Однако, охваченная ужасом перед македонскими воинами, пер­сидская охрана бежала. Александр не мог поверить своим врагам. С наступлением дня он подтянул всю армию. Македоняне оказались в узком ущелье, меж высоких скалистых стен. Александр по­слал фракийских скалолазов на крутые склоны, а стрелкам из лука приказал не спускать глаз с этих склонов. Позже он рассказывал, что его легко можно было обратить в бегство, сбрасывая на вои­нов сверху камни. Но кто бы это смог сделать? Местным жителям было такое же дело до Дария, как тому до Киликийских ворот: им было совершенно безразлично, кому платить налоги – высо­комерным персам или безумным македонянам. В результате вслед за бегущими персами в Киликийский проход устремились македоняне. Вступив в Тарс, Александр тяжело заболел. Неко­торые даже опасались смертельного исхода. но старый врач семьи Филипп заботливо выхаживал Александра, и вскоре он выздоровел. Перейдя горы Тавра, Александр узнал о дальнейших планах персов от местного населения. Дарий с огромным войском вышел из Месопотамии, но ещё не дос­тиг средней Сирии. Александр во время болезни выслал к сирийской границе Пармениона с 15 тыс. воинов, чтобы остановить врага на дороге в Киликию, где находилось войско македонян, ос­тавшееся без вождя. Парменион, пройдя города Исс и Мирианд, дошли до Байланского перевала и выставил заслон. При этом он, по-видимому, не учёл, что севернее находится другой проход через гору Аман (Аманские ворота). По нему можно было попасть из Сирии на Восточнокиликийские равнины через Топрак-кале пройти к Исскому заливу. Этот так называемый Львиный проход ос­тался открытым и никем не охранялся. Александр оправился от болезни, но пока не предпринимал никаких действий. Ещё в Каппадокии он узнал о смерти Мемнона. Эгейское море не беспокоило его больше. Александр не боялся и Фарнабаза, после того как Дарий отобрал у него наёмников. Вопрос об опорных пунктах противника больше не стоял: перестала существовать угроза с тыла, и начали поступать сообщения о победах в Карии. Поэтому сейчас уже не было настоятельной необ­ходимости идти на Финикию. Стало ясно, что Дарий тоже не уклоняется от сражения, желает ре­шающей битвы. А если она состоится, то определит также и судьбу Финикии. Нужно было просто ждать появления противника. Оставаясь в Киликии, Александр предпринял вылазку в западную часть Тавра, целью которой, по-видимому, были поиски другого перевала через Тавр в Великую Фригию. Особое внимание Александр уделял портам, они частично были заселены греками и ещё совсем недавно поставляли значительные контингенты персидскому флоту. Тем временем Дарий переправился через Евфрат и вступил в Сирию. Он располагал огромным войском – может быть, самым большим из всех, когда-либо имевшихся в Азии. За короткое время вряд ли исчерпались людские резервы восточных провинций, но были собраны все лучшие войска из центральных и за­падных областей империи. Пехота в основном состояла из греческих наёмников, по имеющимся сведениям насчитывавших 30 тыс., но на самом деле их число вряд ли превышало 20 тыс. Большая часть пехотинцев была завербована Фарнабазом, и теперь в Триполисе они примкнули к армии персов. Во главе греческих наёмников стояли 4 полководца. Один из них, Аминта, знатный маке­донянин, бежавший от Александра, пользовался особым уважением. Приблизительно 60 тыс. ази­атских пехотинцев, так называемых кардаков, составляли лучшую часть армии. Особенно сильными были отряды всадников. Позже их численность определяли в 30 тыс. человек, что так же явно преувеличено. Часть из них имела тяжёлое вооружение: персы учли опыт битвы при Гранике. Кроме того в состав входили 20 тыс. легковооружённых воинов и отряд телохранителей царя. В целом армия персов в 2-3 раза превышала войско Александра. За армией следовал огромный обоз, ибо Дарий и его придворные не представляли себе военного похода без гарема и двора, без родст­венников, жён и детей, без евнухов и слуг. Это пёстрое, роскошное и самодовольное общество со­провождало стадо, насчитывавшее около 200 тыс. голов. В таком составе армия персов подошла к подножию Амана и вступила в город Сохи. Тут обнаружилось, что Байланский перевал занят ма­кедонянами. Дарий принял решение дать битву именно здесь, в широко раскинувшейся долине. В этих условиях персидская армия могла реализовать своё численное преимущество. Однако оказа­лось, что, хотя перевал и охранялся отрядом македонян, сам Александр с основным войском нахо­дился ещё в далёкой Западной Киликии. Трудно сказать, чем это было вызвано – его болезнью или намерением там перезимовать. Получилось, что Дарий напрасно собрал такое большое войско. Кроме того, в Сирии было невозможно прокормить всю эту массу людей. Тогда Дарий, обнаружив, что другой проход никем не охраняется, решил пройти через перевал и напасть на Александра в самой Киликии. Предприятие обещало успех, особенно если учесть, что более 1/3 армии македонян было передано Пармениону. Напрасно Аминта старался отговорить царя от этого наме­рения, доказывая, что Александр сам придёт в Сирию. Но Дария уже нельзя было остановить. Он отослал обоз в Дамаск и через Львиный проход двинулся в Киликию. Александр в это время уже снялся с места. в Малле он узнал, что персы стоят лагерем в Сосах, и рассчитывал застать Дария там. Он пошёл главной дорогой – через Исс, Мириандр и Байланский перевал. Таким образом, оба полководца рассчитывали найти врага там, где его не было. Дарий, несколько опередивший Алек­сандра, первым осознал курьёзность создавшегося положения. Пройдя через Львиный проход, он узнал от местных жителей, что македоняне по побережью двинулись к Мириандру. В этих услови­ях самым разумным было вернуться на равнину возле Сох. Греческие стратеги советовали Дарию поступить именно так. Но Дарий был настолько уверен в победе, что не хотел упустить возможность напасть на Александра с тыла и отрезать ему дорогу к отступлению. Поэтому он при­нял решение последовать за противником по узкой прибрежной дороге вдоль залива Исса. По пути Дарий захватил город с тем же названием, застав врасплох оставленных здесь македонских боль­ных. Александр не имел никакого представления о передвижении персидских войск. Он считал, что враг ещё в Сохах. Дойдя до Мириандра, Александр уже готов был двинуться через перевал. И тут ему стало известно, что Дарий со своим войском находится у него в тылу, в Иссе. Александр не мог этому поверить. Когда же он получил подтверждение, то возликовал. Он не смел и надеяться на такой поворот: враг оказался в таком месте, где не мог воспользоваться своим численным пре­восходством. Поздней осенью 333 до н. э. у Исса предстояло решиться судьбе Передней Азии. Ко­гда Александр узнал о неожиданном появлении персов у себя в тылу, он сразу же решил развернуть свои войска и дать бой. Узкая прибрежная дорога служила лучшей гарантией от обхода его с тыла. Для расположения своих войск Дарий искал наиболее широкое место между берегом и горами. Такое место нашлось в районе реки Пинар. Ширина дороги здесь достигала приблизитель­но 7км. Как и в битве при Гранике, персы решили расположиться за рекой. У персов, однако, не было согласованности в действиях отдельных групп, а самому Дарию не хватало достаточно воен­ного опыта. Александр осторожно повернул войско против врага. Боевых подразделений македонян было достаточно, чтобы в случае необходимости построить фалангу в 8 рядов и пере­крыть пространство между горами и берегом. Такое расположение войск не давало персам воз­можности обойти македонян с флангов. Главные силы персов стояли за рекой. Слева находилась их фаланга, состоящая из кардаков, справа, примыкая к фаланге, стоял корпус греческих наёмников, а у моря – многочисленная кавалерия. Греки и кардаки должны были держать линию обороны, скрываясь за рекой и земляными укреплениями, а перед руководимой Назарбаном кава­лерией поставили задачу мощной атакой завершить сражение. Однако Дарий задумал ещё один ход. В горах, на самом краю левого фланга, он сосредоточил отряд пехотинцев, которым предстояло сверху напасть на фланг Александра. Дарий рассчитывал ударить по македонянам с флангов и, сломив их сопротивление, нанести Александру поражение. Для себя он избрал место в укрытии позади фаланги. Позиция персов на левом фланге была слабой. Это тем более удивитель­но, что именно здесь готовилась атака армии Александра. Ведь у эллинов, как и у маке­донян, предводитель обычно занимал место на правом фланге. Очевидно, Дарий не допускал и мысли, что эскадронам противника удастся провести операцию на такой пресечённой местности. Поэтому он вывел оттуда своих всадников и расположил их на побережье. Таким образом, по рас­чётам персов, исход сражения ещё до того, как развернётся атака македонян, должны были решить их кавалерия на правом фланге и засада в горах на левом. Александр сосредоточил для атаки всю ударную кавалерию на правом фланге. Неудобная для сражения местность не очень мешала при­вычным к горам македонским всадникам. Александр не забыл и о своих флангах: он послал фесса­лийцев к морю, а отряд гетайров сосредоточил против засады персов в горах. Это наполовину со­кратило число всадников в его атакующих войсках. Однако Александр не отказался от своего на­мерения провести сражение по составленному им плану. Он хотел лишь завершить его как можно скорее. За отряд в горах можно было не беспокоиться, а вот прибрежный левый фланг рано или поздно должен был оказаться в затруднительном положении. Поэтому речь шла о том, кто из ата­кующих первым прорвёт линию войск противника, продвинется вперёд и тем самым выиграет сражение. Ослабив свой ударный отряд, Александр шёл на колоссальный риск. Тем не менее он не побоялся и сам принять участие в атаке, тогда как Дарий не отважился на такой поступок. К двум часам пополудни Александр закончил подготовку к битве. Он ещё раз объехал свои войска и затем подал знак к атаке. Вся армия, за исключением слабого берегового отряда, должна была форсировать реку, а решающий удар оставался за правым флангом. Александр во главе всадников, гипаспистов и примыкающей к ней фаланги с такой силой врезался справа в ряды врага, что про­тивостоящие ему кардаки были сразу опрокинуты и обращены в бегство. Что же тем временем происходило в других местах? Корпус греческих наёмников сражался с ожесточением, подогреваемой национальной враждой к македонянам, как это было некогда в битве при Херонее. Греки успешно отражали все атаки македонян. Когда атакующий фланг Александра прорвался глубоко в расположение кардаков, произошло самое худшее из того, что могло произойти: фронт македонян был прорван, и в прорыв устремились опытные в боях греческие наёмники. Не менее серьёзно сложилась обстановка и на береговом фланге. Фессалийцы не могли противостоять более сильным персидским всадникам. Они были отброшены и, понеся потери, обратились в бегство. Их спасли быстрые кони. На этот раз тяжёлые доспехи оказали плохую услугу персидским всадникам. То, что усиливало их боевую мощь, мешало теперь преследовать бегущего врага. Это дало воз­можность разбитым отрядам фессалийцев собраться и снова вступить в битву. Если бы Нарбазану удалось отделаться от фессалийцев и одновременно атаковать со стороны берега македонскую фа­лангу с фланга и с тыла, то левая часть македонской пехоты была бы раздавлена с двух сторон персидски­ми всадниками и греческими наёмниками. Однако драгоценные минуты были упущены. Набарзан замешкался, и Александру удалось сделать то, что упустили персы. Александр, отбросив кардаков, ворвался в расположение персов и начал атаковать их с флангов и тыла. При этом он старался найти самого Дария, который по традиции должен был находиться в центре, и вскоре ему это удалось. Правда, Дария охраняла конная гвардия телохранителей, но других всадников около него не было. Когда Александр с его всадниками оказались в тылу сражающихся пехотинцев, им навстречу бросились телохранители, но последние были настолько малочисленны, что их сразу же смяли. Дарий оказался в гуще битвы, и тут произошло нечто невообразимое: рыцарь спасовал пе­ред рыцарем. Вместо того чтобы возглавить армию, руководить сражающимися греческими пехо­тинцами и столь успешно действовавшими береговыми отрядами, Дарий, охваченный паническим страхом, обратился в бегство. Его поступок можно назвать трусливым. Но ведь и такой превосходный воин, как Гектор, пал жертвой охватившей его во время битвы с Ахиллом паники. Дарий оставил своему победителю лагерь, своё войско и даже свою колесницу. Александр не стал его преследовать, а повернул к берегу, чтобы захватить Набарзана. Тот тоже бросился в бегство. Сопротивление персов было сломлено. Вероятно, прошло немногим более 2 часов с начала сраже­ния, т. к. Александр ещё довольно долго, до самых сумерек, преследовал врага. Одни лишь грече­ские наёмники не сдавались. Отважно сражаясь, их отряды пробились в горы. Большинство воинов беспрепятственно добрались до Триполиса, сели там на корабли и отправились на Кипр. Оттуда они вернулись на родину, а другие переправились в Египет. Только небольшой отряд последовал за Дарием через Евфрат. Потери же остальной армии персов были огромны. Все, кто спасся, бежа­ли на восток, малоазиатские контингенты вернулись на родину, в Анатолию. Македоняне, по-ви­димому, тоже понесли большие потери среди как фалангистов, так и фессалийской кавалерии. Даже Александр получил в этом бою лёгкое ранение. Македоняне захватили богатую добычу: не только лагерь персов, но и семью Дария, его мать, жену и детей. На следующий день македоняне праздновали победу. Проявивших храбрость богато вознаградили, павших предали торжественно­му погребению; в честь победы был устроен парад, и в благодарность богам воздвигнуты алтари Зевсу, Афине и Гераклу. Возможно именно тогда у царя возникла идея создания новой Александ­рии. Город был заложен у подножия Байланского перевала. Место это оказалось более удачным, чем то, где был расположен Мирианд. Даже по отношению к побеждённым был сделан примирительный жест: Александр предоставил возможность женщинам из царской семьи похоронить знатных персов. Следующей задачей было захватить персидский обоз в Дамаске вме­сте с военной казной. Александр не мешкая послал туда Пармениона с отрядом фессалийских всадников. При обозе находились жёны и родственники персидских военачальников с их багажом и слугами, а также несколько знатных греков, в т. ч. и послы. В казне хранилось большое количество золота и серебра, с её захватом закончились бы финансовые затруднения Александра. Впоследствии Парменион в своём сообщении перечислял трофеи. Было захвачено: 329 музыкантов, 46 изготовителей венков, 306 поваров, 13 кондитеров, 17 поваров, 70 виночерпиев и 40 мастеров, изготовлявших благовония. Александр оставил это пёстрое общество в Дамаске. Ма­кедонская знать постепенно стала находить вкус в восточных наслаждениях. Для Александра да­масская добыча имела и ещё одно значение: Парменион захватил Барсину, прекрасную и умную дочь Артабаза, вдову Ментора, а затем Мемнона, одну из великих женщин того времени. Она сде­лалась спутницей жизни Александра, который не расставался с ней до своего бракосочетания с Роксаной. Но обратимся еще раз к самой битве. Её исход решили не войска, а личные качества полководцев. Дарий потерпел поражение и как рыцарь, и как военачальник. Но не нужно забывать и о том, что Дарий отступил не перед простым противником, а потерпел поражение от гениального полководца. Не следует преуменьшать значение личности Дария только потому, что он уступил Александру. Для Александра теперь были открыты все пути. Однако он был далёк от мысли пре­следовать Дария на Востоке – его цель была Финикия. Прежде всего следовало положить конец господству персидского флота в Эгейском море, а добиться этого можно было, только лишив ко­рабли Дария их базы. Киликию Александр ещё во время пребывания там отдал в качестве сатрапии своему телохранителю Балакру. Вместе с Антигоном сатрапу предстояло продолжить начатое Александром усмирение таврских племён. Завоёванную Парменионом Сирию получил в управление Мемнон. В 1000-800 до н. э. когда Сидон и Тир находились в самом расцвете, были ос­нованы Карфаген и Гадес. Но с VIII в. до н. э. наиболее активными колонизаторами становятся греки. С этого времени между конкурентами началась вражда. Финикия уступила превосходству Ашшура, а затем и Вавилона. На западе Карфаген обрёл независимость. Всё это ослабило Финикию и привело её к поражению. Правда, у персов финикийцы всё ещё пользовались уважением, и они по-прежнему представляли их интересы на море. Именно они и малонадёжные киприоты составили ядро персидского флота. Финикийцы с готовностью выходили в море, как только возникала необходимость выступить против их заклятых врагов – греков. Они сражались с эллинами под Саламином, с афинянами под Эвримедонтом, со Спартой у Книда, а теперь (начиная с 334 до н. э.) под руководством Мемнона и Фарнабаза воевали против Александра и Коринфского союза. Один за другим финикийские города склонялись перед Александром. Покорились Арад, Библ и тяжкопострадавший от персов во время восстания сатрапий Сидон. Самый могуществен­ный из городов – блистательный Тир уже направил своих послов к Александру. Редкий случай в истории Финикии: все финикийские города проявили единодушие; поводом для этого было пе­чальное событие – победа Александра при Иссе, вынуждавшая сдаться на милость победителя. Александр повёл себя милостиво. В отличие от Греции здесь он поддержал монархию, т. к. Восток не знал демократических и даже республиканских традиций. Александр утвердил всех местных го­родских князей, за исключением сидонского – вероятно, из-за его слишком очевидных связей с персами. Относительно Тира у Александра были свои планы: считая себя отпрыском Геракла, он хотел в знак благодарности принести жертву богу города – знаменитому тирскому Гераклу. На са­мом деле этого местного бога звали Мелькартом, но уже с древних времён его идентифицировали с греческим Гераклом. Тир, расположенный на отдалённом от берега острове и поэтому малодос­тупный сухопутным властителям, владел могущественнейшим морским флотом и всегда был са­мым самостоятельным из финикийских городов. Александр потребовал не больше, не меньше как отказ города от преимуществ своего изолированного положения. Подобно другим городам, Тир должен был открыть свои порты. Трудно сказать, усмотрели ли жители Тира в замысле Александра оскорбление своих религиозных чувств или покушение на свои привилегии, во всяком случае, они поняли о чём шла речь. Поэтому они предложили Александру совершить жертвопри­ношение в небольшом храме Мелькарта, расположенном на материке. Однако, как ни изощрялись посланцы из Тира, стараясь уговорить Александра, он остался непреклонен. Тогда послы раскрыли карты: Тир хочет остаться нейтральным или заключить равноправный союз с Александром, но подчиниться ему не согласен. Внутренняя Малая Азия в его глазах не имела такого значения тогда, как государства по другую сторону Тавра. Не так обстояло дело с Финикией. Он мог прекратить войну на Эгейском море, лишь покорив Ближний Восток. Предстоящий поход в Египет также был возможен только после покорения Финикии. Рано или поздно он собирался двинуться на восток, и его войскам, да и положению ничего не должно было угрожать. Жители Тира, со своей стороны, тоже были готовы к конфронтации, при этом они собирались сражаться не за Дария, а за свою сво­боду. Они надеялись на неприступность своего острова, к которому трудно подойти к кораблям. Жители Тира также рассчитывали на свой флот, усиленный возвратившимися с Эгейского моря эс­кадрами, и на помощь Карфагена. Возможно, они считали, что другие финикийские города лишь формально поддерживали македонян, верили в превосходство своих ремесленников и техников, делали ставку на проживающих в Тире иноземных специалистов. Кроме того, определённую роль сыграло также эмоциональное, а не рациональное чувство, выраженное формулой «Лучше смерть, чем рабство». Это чувство вдохновляло семитские города на самопожертвование. Остров с горо­дом находились в 1,5км от материка. Александр, не имея флота, решил построить от материка до острова дамбу. Его, конечно, в первую очередь привлекала грандиозность самого замысла. Пода­вая пример воинам, он первый принёс землю. Были согнаны рабочие из других государств, разру­шены дома расположенного на материке городка Пакетира (Старого Тира), чтобы добыть камни для строительства. В Ливане валили лес. Однако сопротивление тирского флота становилось всё ожесточённее, а море – по мере удаления от берега – всё более глубоким. Прибой у острова при за­тяжных западных ветрах не только затруднял работу, но и разрушал всё уже ранее построенное. Больше всего мешала работе не стихия, а люди. Здесь вступили в противоборство мастера, строя­щие дамбу, и жители Тира, старающиеся её разрушить. Македоняне начали строить дамбу в начале января 332 до н. э., весной того же года жителям Тира удалось в значительной мере её разрушить и сжечь осадные машины. Александр сразу же приступил к строительству другой, более надёжной дамбы. Кроме того, он пытался получить флот из Сидона. Перелом в Эгейской войне принёс Алек­сандру желаемое облегчение. После битвы при Иссе Афины больше не помышляли о выходе из Союза. Спарта ещё носилась с идеей продолжать войну, но финикийские князья, находившиеся в составе персидского флота, узнав о том, что Александр идёт на их города, решили вернуться до­мой. Когда наступила весна и открылась навигация, финикийские и кипрские контингенты поки­нули Фарнабаза и вернулись на родину. Эгейская война закончилась. В течение лета капитулиро­вали все острова и опорные пункты. Когда же эскадры прибыли на Ближний Восток, только одна из них, тирская, поспешила на помощь осаждённому городу. Финикийская и кипрская эскадры оказались в распоряжении Александра. Объединившись, они стали сильнее тирского флота. Неко­торые исследователи считают, что только в Финикии Александр понял какое значение имеет флот во время войны. Надо думать, что роль флота была ясна любому македонянину. И если Александр пренебрегал флотом, то вовсе не потому, что не понимал его значения, а в связи с тем, что перед ним всегда стояли более неотложные задачи. Теперь же Александр без промедления отстранил своего флотоводца, а сам сменил коня на корабль. Он, как Дуилий (римский главнокомандующий в I Пуническую войну), взял собой на корабль гоплитов, чтобы брать на абордаж вражеские суда (македоняне уже научились пользоваться перекидными мостиками). Флотоводцам не понравилось вмешательство в их дела царя и его офицеров, не имевших ни малейшего опыта. Тем не менее Александр добился полного успеха. Он начал битву, командуя правым флангом. Защитники Тира не рискнули принять открытый бой. Они попытались внезапно атаковать Александра. Казалось, атака удалась, но Александр молниеносной контратакой вырвал у противника победу, нанёс его флоту ощутимый урон и загнал в гавань. Большие тирские корабли не отваживались выходить в море. Теперь Александр мог приступить к осуществлению своего в техническом отношении не­обычайно смелого замысла – разрушить окружавшие город стены при помощи машин, стоявших на кораблях. Кроме того, он приказал построить плоты, на которых подвозили тараны, башни и снаряды. Но вот наступил день – вероятно, это была середина августа – ни ветра, ни волн. Это ре­шило судьбу города. Вокруг него сосредоточились плавучие средства техники. Со всех сторон ле­тели снаряды, македоняне стремились прорваться в гавань. Под ударами тарана рухнула стена. В этом месте высадился сам Александр и его лучшие войска. Они штурмом взяли разрушенные стены, захватили башню и всю крепость. В гавани никто не оказал сопротивления, и македоняне окружили город. Война завершилась кровавой бойней. Теперь Александр мог выполнить свой за­мысел – принести в жертву своему предку Гераклу лучшую осадную машину и лучший корабль. В честь бога был устроен торжественный парад войск и флота, в священном районе города состоялись спортивные состязания и факельное шествие. Над Тиром учинили страшную расправу. Ещё во время осады часть женщин и детей была переправлена в Карфаген. Сидонцам тоже удалось спасти несколько тысяч своих земляков. Некоторые вельможи вместе с царём и карфагенскими по­сланниками нашли убежище в святилище Мелькарта и были помилованы. Остальных жителей продали в рабство, а способных носить оружие распяли на крестах, поставленных вдоль всего по­бережья. Длившаяся 7 месяцев война была триумфом новейшей для того времени техники. Завер­шилась она триумфом жестокости. Сам город не был разрушен, его заселили жителями окрестных земель. Властителем Тира стал македонский военачальник. Был заложен македонский флот. Тир никогда не вернул себе своего былого величия. Через год Александр основал в Египте Александ­рию, и новая столица оттеснила на второй план все финикийские города. Александр сломил гор­дых жителей Тира и превратил город в опору своей империи. Александр мог быть доволен своими успехами. План подорвать морское могущество персов, действуя на суше, прекрасно себя оправдал. По Средиземному морю Александр мог теперь получать пополнение. Если не считать Спарты (которая всё-таки вступила в войну, но с ней вполне мог справиться Антипатр), тыл нахо­дился в полной безопасности. И если раньше Александру не хватало владычества на море, теперь, благодаря созданному на Ближнем Востоке новому флоту, господство Александра стало почти аб­солютным. Ещё во время осады Тира были покорены Сирия и Палестина, над которыми поставили македонских правителей. Так как разбойничьи племена кабилов (одно из арабских племён, оби­тавших в Антиливане) не прекращали своих набегов с гор, Александр сам отправился туда, чтобы усмирить их. Позднее Харес рассказывал об этой карательной экспедиции следующее. Лисимах, верный учитель Александра, последовал за ним в горы. Гипасписты быстро взбирались на горные склоны. Старик едва поспевал за ними и вскоре выбился из сил. Александр отстал от отряда вместе с несколькими воинами, чтобы помочь старому учителю. Стемнело. Александр потерял из виду отряд и был вынужден со своими спутниками провести ночь в горах, не имея даже возможности погреться. Внезапно недалеко от них вспыхнули огни костров кабилов. Александр быстро подполз к ближайшему костру, заколол сидящих вокруг врагов и принёс своим товарищам спасительный огонь. После осады Тира войско Александра, получив подкрепление – греческих наёмников, дви­нулось в Египет. Не встретив сопротивления (иудеи уже присягнули Александру), они прошли по побережью Палестины. Перед пограничной крепостью Газой войска остановились. Потребовалась длительная осада. На этот раз организатором сопротивления был перс Батис, один из самых вер­ных и смелых сподвижников Дария. Основную его силу составляли арабы, прекрасно обученные сыны пустыни. Лишь после 2-месячной осады, используя всю возможную технику, Александр су­мел взять город. В припадке гнева царь жестоко расправился с Батисом. Все защитники крепости были убиты, женщины и дети проданы в рабство. Город заселили соседними семитскими племенами и объявили македонской крепостью. Своего прежнего значения – перевалочного пункта для торговли южноарабскими товарами – он уже никогда не вернул. За полтора года Александр за­воевал весь Ближний Восток – от Тавра до Египта. Некоторые из этих стран по-прежнему оставались сатрапиями. Исключение было сделано для Финикии, Кипра и ряда городов Киликии. Александр высоко ценил городской уклад финикийцев, он установил здесь тот же режим, что и в Ионии. За исключением Газы и Тира, все города сохранили своё прежнее управление, но должны были поставлять людей для флота и платить налоги. За ними осталось право чеканки монет, хотя в этих городах находились и македонские монетные дворы. Кипрские князья подчинялись непосредственно Александру. В большинстве случаев здесь остались греческие общины, но Алек­сандр сохранил и существующую старинную монархическую форму правления. Он пригласил братьев и сыновей местных князей к себе в лагерь – сначала в качестве гостей, но потом многих оставил при себе. Они очень скоро заняли благодаря своим разносторонним талантам заметное по­ложение в свите царя. Особой его благосклонностью пользовался Стасанор из Сол. Он был возве­ден в ранг гетайра и назначен наместником в Ариану. Киликийским городам – Тарсу, Маллу, Со­лам и Иссу было предоставлено право чеканки собственной монеты. В Малой Азии Александру пришлось столкнуться с некоторыми трудностями. Великий царь попытался организовать здесь нечто вроде контрнаступления из Месопотамии и Армении. Сопротивление, оказанное македонянам в Тире и Газе, по-видимому, зародило у персов надежду остановить их дальнейшее продвижение. Но после того, как весной 332 до н. э. Александр захватил господство на море, на­ступление персов на Фригию, Ликию и Геллеспонт потерпело неудачу, а в Малой Азии достиг ус­пехов Антигон, для Александра наконец была обеспечена связь с материком как по суше, так и по морю. Когда пришло первое письмо Дария и Александр открыто признался в своих далеко идущих намерениях, в своих притязаниях на всю Азию, на само достоинство Великого царя, его соратники, вероятно, объяснили заносчивость Александра охватившим его чувством ожесточения, вызванным высокомерной формой и недостаточной любезностью письма перса. То, что Дарий предложил по­дачку в 10 тысяч талантов и территорию до реки Галис, возмутило не одного Александра. Весь ла­герь разделял его возмущение. Парменион был в Дамаске, а из приближённых Александра никто не хотел вести переговоры на основе этих предложений. Поэтому ответ Александра не вызвал ни у кого возражений. Во время осады Тира пришло второе письмо. Как раз в это время Статира, супру­га Дария, пленённая в битве при Иссе, скончалась при родах. Александр искренне скорбел о её смерти, хотя никогда не видел её лица. Вероятно, тревога об этой жене и о других членах семьи побудила Дария написать второе письмо. Существовало и другое соображение. Хотя ответ Алек­сандра был однозначным, перс истолковал его в духе принятого на Востоке обычая вести переговоры. Он считал, что Александр запросил много, чтобы потом умерить свои требования. То, что македоняне не стали его преследовать, повернули к Финикии и осадили Тир, задержавшись у этого города на многие месяцы, как будто подтверждало это предположение. Экстремальные тре­бования Александра, казалось, не соответствовали его истинным намерениям. По мнению персов, ему нужен был только район Средиземного моря. Т. к. Дария интересовал Восток, а не Запад, он обратился к Александру с новым, поистине грандиозным предложением. Он готов был разделить своё государство, уступив Александру средиземноморскую часть до самого Евфрата, т. е. Малую Азию, Сирию и Египет, поделить с ним свой царский трон и отдать ему в жёны дочь. Взамен он рассчитывал вернуть попавших в плен близких. Таково было содержание второго письма. Предложение Дария имело поистине мировое значение. Его продиктовали не мелкие интересы за­урядной личности, а мудрый разум государственного деятеля. Земли до Евфрата входили в регион Средиземноморья, где в будущем сложились эллинистические государства. И действительно, в по­здеэллиностическо-римскую эпоху область Евфрата служила границей между Средиземноморьем и Азией. Кроме того, Дарий предлагал тот максимум, который, с точки зрения Филиппа, был ра­зумной целью завоеваний. Легко себе представить, какое волнение вызвало предложение Дария в лагере Александра, и прежде всего в кругах македонских военачальников. Ведь персидский царь выступал как бы единомышленником Филиппа, развивая перед Александром идеи его отца. Из на­ходящихся в македонской армии греков лишь небольшая часть была в состоянии понять значения того, что предлагал Дарий. Остальные же были одержимы жаждой мести и ставили перед собой цель полного уничтожения Персидской империи. Среди них, вероятно, был и Каллисфен. Александр вновь созвал совет, но на этот раз он был настроен иначе, чем несколько месяцев назад, в Марафе. Парменион вернулся из Дамаска. Со страхом убедился он в серьёзности намерений царя. Верный приверженец идей Филиппа, он выступил в их защиту, руководствуясь своим жиз­ненным опытом и трезво оценивая ситуацию. Это был один из самых острых моментов в жизни Александра. Парменион сказал: «Если бы я был Александром, то принял бы предложение». В гла­зах Александра такое решение перечёркивало результаты всей войны, все его победы, лишало его Персидского царства, которое он уже видел своим; отнимало у него мечту о мировом господстве. Здесь столкнулись сторонники двух противоположных позиций: с одной стороны, умеренность, с другой – беспредельные, разрушающие все границы устремления. Совет старца оскорблял всё са­мое возвышенное и сокровенное в природе гения, и поэтому в ответ прозвучало: «Я поступил так же, если бы был Парменионом». Так впоследствии Каллисфен передал этот спор. Хотя на совещании сказано было значительно больше, эти слова, вероятно, были произнесены именно так, как их приводит греческий историк. Они предрешили судьбу греков, а также судьбы Запада и Вос­тока на много столетий вперёд. В лагере македонян тоже поняли планы Александра. Но даже те, кто относился к ним настороженно, считали, что Александр хочет покорить Азию и присоединить её к своему государству, оставаясь всё же македонским царём. Они не могли себе представить, что он вовсе отказался от идеи македонского господства. А т. к. они не знали действительных планов Александра, то ещё не воспринимали его упорство за сложившееся мировоззрение. Пока ещё оста­валась надежда, что Александр удовлетворится полным разгромом противника, а в более зрелом возрасте умерит свои притязания. Отныне в лагере македонян установилась атмосфера напряжён­ности, ещё более обострившая существовавшие противоречия. Они теперь проявились не только в различной оценке образа жизни при Филиппе и Александре, но и в расхождении жизненных установок поколений Александра и Филиппа и стратегических взглядов. Эти расхождения нашли своё отражение в полярных позициях Александра и Пармениона. Александру с самого начала не нравилось, что все командные должности в армии были заняты людьми Парме­ниона. Последнего тоже сердило, что в течение всего похода его систематически отстраняли от ак­тивного участия в событиях. Ему не нравилось не только то, что Александр вопреки опыту старого военачальника атаковал врага не на самых слабых, а, напротив, на самых сильных участках, а также то, что он во всём поступал наперекор его советам. Уже начиная с Малой Азии, царь прила­гал все усилия к тому, чтобы лишить своего наставника руководящего положения, перевести его как бы на «запасные пути». Как только находился подходящий повод, Александр старался отпра­вить Пармениона подальше от себя. Александр не дал ему возможности принять участие в походе на Ликию и Памфилию, послав его из Тарса к пограничным перевалам, а из Исса в Дамаск, и лишь спустя несколько месяцев позволил ему вернуться в штаб-квартиру. Отправляя Пармениона с раз­ными поручениями, Александр старался не давать ему в подчинение македонских воинов. Вероят­но, он хотел отучить македонян от того, что ими командует Парменион. Армия, считал он, должна быть армией Александра, а не армией Пармениона. При известных обстоятельствах это могло иметь большое значение при решении государственных дел, ведь из македонской армии формировалось войсковое собрание. Если армия будет слепо поддерживать Александра, он сможет одержать победу над недовольными военачальниками, да и над кликой самого Пармениона. Алек­сандр не только лишил Пармениона его влияния на армию, он сумел также снять окружавших его людей с ведущих постов. Брат Пармениона, Асандр, остался в Лидии, Гегелох был послан на Гел­леспонт, Никанор и Филота сохранили своё положение, но их не привлекали к решению особо важных задач. Отправившись из Сидона на усмирение горных племён кабилов, Александр оставил командовать вместо себя Кратера и Пердикку, а не сыновей Пармениона. Когда он повёл в бой морскую эскадру, на его левом фланге снова был Кратер. Характерно, что оба они (Пердикка и Кратер) происходили из западных горных областей Македонии. Складывается впечатление, что Александр вообще охотнее опирался на знать из горных районов, а не на знатные роды материковой Македонии. Наряду с этим он всё чаще привлекает своих сверстников из пареа. Правда, с Гаспалом, назначенным казначеем войсковой казны, произошла скандальная история: перед самой битвой при Иссе он сбежал в Элладу. Ответственные задания Александр стал также давать своему ближайшему другу Гефестиону, например поручил ему образовать Сидонское цар­ство, назначил его командующим флотом во время несложного перехода из Тира в Египет. Эригию было поручено командование всадниками союзников. Укрепилось положение Лаомедона, ведавшего захваченными на Востоке военнопленными. Таким образом, повсюду наблюдается пе­рестановка должностных лиц, но, т. к. они проходили легко, без особого нажима и не сопровожда­лись жестокими мерами, они не вызывали неудовольствия и вражды. Оттого и Парменион вёл себя лояльно и корректно, несмотря на обуревавшие его внутренние сомнения. Кроме того, Александр с особой симпатией относился к сыну Пармениона, Гектору, который утонул во время кораблекру­шения на Ниле. В облике Александра стала постепенно проявляться двойственность. С одной сто­роны, люди видели ослепительного героя, обворожительного в кругу друзей, прекрасного предводителя армии, заботливого отца воинов, а с другой – грозного, вспыльчивого, мрачного царя, сеющего ужас вокруг себя. В первую очередь его гнев ощущали враги – наёмники при Гра­нике, попавшие в плен защитники Фив, Тира и Газы. По отношению к ним он проявил суровость и даже жестокость. Его сторонники также испытали на себе гнев Александра, как это, например, было при получении им первого письма Дария или при переговорах с тирскими послами. Но Алек­сандр не только вёл себя несдержанно, он становился подозрительным и всё больше прислушивал­ся к доносам. Он всё ещё возил с собой Линкестида; то здесь, то там смещал наместников и следил за настроениями Филоты. В переписке с Дарием впервые в полной мере предстало перед нами са­момнение Александра, его самолюбование и жажда абсолютной власти. После завоевания Тира и Газы Александр уже не мог откладывать поход в Египет, всё ещё остававшийся персидской про­винцией. Ему предстояло стать последним звеном в цепи завоёванных стран Восточного Средиземноморья. Кроме того, захватив Египет, македоняне получали возможность оказывать давление на Афины, контролируя вывоз египетского зерна. Почему же Александр не поручил этот поход какому-нибудь военачальнику, почему терял время, вместо того чтобы идти против Дария? Существовало мнение, что Александру хотелось навязать противнику бой. Но это предположение неверно. После выигранного сражения Александр обычно преследовал убегающего врага. Но уже через день, а то и на следующий день противник переставал для него существовать. Александр да­вал врагу время собраться с силами, перед тем как предстать перед ним. Поэтому после победы при Иссе Александр тоже не проявил никакой спешки. Пусть Дарий призовет на помощь всю Внутреннюю Азию! Александр сознательно дал ему отсрочку, чтобы затем одним ударом расправиться со всеми сразу. Итак, царь располагал временем для похода в Египет. Кроме того, его личное участие в походе должно было предотвратить опасность провозглашения власти местного фараона над новым национальным государством. Персидское господство никогда не могло полно­стью подавить стремление к независимости стран Ближнего Востока. Македоняне столкнулись с этим в Тире, и ещё более жестокое сопротивление ждало бы их на Ниле, упусти они решающий момент. Персам никогда не удавалось на длительный срок присоединить Египет к своей империи. В течение 60 лет он отстаивал свою свободу и лишь 10 лет назад был с трудом покорён Артаксерксом III. Правда, большинство местных жителей составляли феллахи, но из соседней Ли­вии вливались новые силы, и сопротивление вспыхивало вновь. Кроме того, всегда находились греческие наёмники и полководцы, готовые защищать независимость Египта. В это время в Мем­фисе пребывал персидский наместник Мазак. Переговоры с ним начались, ещё когда Александр был в Финикии, и сейчас его лояльность ни у кого не вызывала сомнений. В качестве посредника удачно выступил Амминап, некогда персидский изгнанник, живший при дворе Филиппа, а ныне советник при сатрапе. Поэтому Александр мог уже заранее предпринять некоторые шаги для при­соединения Египта, и он послал даже туда греческих художников для организации празднеств, ко­торые намеревался устроить в Мемфисе. С какими фатальными случайностями иногда приходи­лось сталкиваться Александру, показал эпизод с македонским перебежчиком Аминтой. Возглавив спасшихся после сражения при Иссе наёмников, он попытался организовать фронт сопротивления от Спарты через Крит до самого Египта, рассчитывая, что Александр пойдёт на восток. Однако в Египте для людей, настроенных враждебно к персам, он казался слишком связанным с находящи­мися ещё здесь персами. Персидские власти тоже не признавали его командующим. Таким обра­зом, Аминту не поддержали ни те, ни другие, и вся затея потерпела крах. Тем не менее Александр не решился просто послать кого-либо из приближённых в страну со столь высоким культурным и экономическим уровнем, да ещё с древними патриотическими традициями. Только он сам с его обаянием и волей мог преодолеть египетский национализм, привлечь Египет на свою сторону и поставить его в ряд зависимых государств. Когда Александр после неожиданной задержки в Газе прибыл наконец в ноябре 332 до н. э. в Египет, он был торжественно принят в пограничной еги­петской крепости Пелузии. Оттуда часть македонян отправилась вниз по реке на кораблях, а дру­гая – по суше к столице страны Мемфису. Навстречу Александру вышел Мазак, чтобы передать ему страну, войско и казну. Очень сильное впечатление произвёл на Александра Египет. Это отно­силось не только к плодородию здешних земель и природным богатствам страны, но и к египетской культуре. В первую очередь, по-видимому, его поразила монументальность архитектуры. Именно она оказала влияние на его поздние планы: пирамиды послужили образцом для задуманной им гробницы Филиппа. Вообще, для Александра, как и для любого образованного грека, Египет казался родиной самой древней и интересной культуры. Египет во многом был шко­лой для эллинов – ещё одна причина, чтобы отказаться от простого завоевания и стремиться к мирному присоединению этой удивительной страны. Настроение египтян вполне устраивало Александра. В лице Александра египтяне приветствовали эллина и представителя дружественной нации. Уже 4 столетия эллинские воины помогали египтянам и спасали их от азиатского варварства. При этом им были чужды захватнические планы, а для торговли им вполне было дос­таточно колонии Навкратиса; сыны севера всегда питали уважение к древности и достоинствам египетской культуры. Ещё один мостик для взаимного понимания создавали люди смешанных кровей – греческой и египетской, - которых в Мемфисе было немало. Но в первую очередь Греция была идеальным партнёром для торговли. Египтяне привыкли видеть со стороны эллинов понимание и терпимость и ожидали того же от Александра. Одновременно они рассчитывали на расширение рынка сбыта для египетских товаров. Поэтому египетские жрецы охотно сделали для македонского царя то, что для персидского делали только по принуждению, - объявили его фарао­ном. «Царь Верхнего и Нижнего Египта» Александр теперь считался «избранником Ра и возлюбленным Амона», наместником Гора. Его называли защитником Египта и «сильным князем, захватившим чужие страны». Александр был торжественно объявлен фараоном в храме Птаха в Мемфисе. В связи с этим интересно свидетельство Арриана, что Александр в Мемфисе «принёс жертвы Апису и прочим богам и устроил гимнастические и мусические состязания». Принесение жертв священному быку Апису умышленно противопоставлялось поступку Камбиза или Артаксеркса III, кощунственно заколовших Аписа. Одновременно Александр принёс царственное жертвоприношение. Он не остался в долгу и перед Птахом и Амоном. Именно они, вероятно, на­ряду с греческими божествами и имелись в виду под «прочими богами». Устройство состязаний свидетельствует о том, что Александр и в Египте продолжал поощрять греческую культуру. Те­перь оба духовных уклада должны были сосуществовать. Скорее всего он не собирался объединять их, тем не менее попытки перекинуть мостик от греческой религии к египетским культам имели место. Присоединение Египетского государства не имело для Александра решающего значения. Это был лишь очередной его успех. Наиболее притягательным в провозглашении его фараоном был божественный характер этой власти, что не признавалось в остальных странах. Ведь фараон был воплощением Гора – сына Ра. Для неегиптян он был не «великим», а только «благим» богом. Александру сообщили, что как сын Ра он рождён смертной матерью от солнечного божества. Та­ким образом, в Мемфисе подготовлялась почва для провозглашения его сыном Амона. Именно это могло послужить поводом для паломничества Александра к оракулу пустыни. В общем, Александр следовал совету, данного когда-то Исократом Филиппу: «Если сможешь, освободи местных жите­лей от деспотии варваров и приобщи их к эллинской культуре». Александр последовал этому сове­ту и приказал построить новые святилища в Карнаке и Луксоре, там, где издавна были расположе­ны храмы, возведённые Тутмосидами. Этим он угодил в первую очередь жрецам. Не приходится сомневаться в том, что Александр установил с ними добрые отношения, так же как он сделал это в Эфесе с Мегабизом, жрецом Артемиды, а затем с халдеями в Вавилоне и магами в Иране. В адми­нистративном управлении он старался также придерживаться египетской традиции. В начале 331 до н. э. Александр с небольшим числом своих приближённых отправился вниз по канопейскому рукаву Нила. Недалеко от его устья он основал новый город – Александрию, - в дальнейшем став­ший великим. Затем вдоль побережья он направился в Ливию. Жившие в Кирене греки решили, что он идёт к ним, и выслали ему навстречу послов. Но Александр думал лишь об оазисе Амона. Видя, что Александр не стремится подчинить их, эллины из Киренаики заключили с ним договор о дружбе. В конце марта Александр вернулся в Мемфис, а в апреле отправился в Сирию. Ещё до этого похода Александр занялся организацией управления страной. В отдельных вопросах он и прежде отходил от персидского образца. Теперь в Египте Александр решил попробовать внести нечто принципиально новое – децентрализацию управления. Этим он хотел исключить для Египта, приносящего большие доходы, всякую возможность отделиться от империи. Поэтому Александр поручил управление областями Египта людям разных национальностей: грекам, египтянам и маке­донянам. Управление Верхним и Нижним Египтом сохранили за собой египтяне. Весь аппарат подчинённых им служащих также состоял из египтян. Грекам принадлежало управление арабскими пограничными землями на востоке, а на западе – Ливийской пустыней. Войско было разделено на 4 части, которые находились в Верхнем и Нижнем Египте и в обеих пограничных крепостях – Пелузии и Мемфисе. Командовали армиями двое македонян и один грек. Флотом также, вероятно, командовал грек. Для управления военными поселенцами (катойкой), оставшими­ся от периода владычества персов, и принадлежавшими им землями Александр назна­чил коллегию греческих чиновников. Важная роль в управлении принадлежала египетскому греку, ведавшему финансами, - Клеомену из Навкратиса. В его руках были не только соседние арабские земли, но и сбор налогов со всей египетской провинции. Удивительно, как мало македонян Алек­сандр привлек на все эти должности. Не исключено, что он также не доверял своей знати, как позднее Август римским сенаторам, которым запретил даже въезд в страну. Предпринятая Алек­сандром попытка децентрализации не оправдала себя. Природа и традиции препятствовали этому. Превосходство Клеомена над всеми остальными правителями привело к тому, что ему постепенно стали подчиняться и правители обоих Египтов. Вскоре один из них отказался от своей должности. Второй принял на себя управление и Верхним, и Нижним Египтом, являясь, по существу, игрушкой в руках Клеомена. А т. к. Клеомен к тому же создал себе армию из навербованных наём­ников, то в его руках оказалась вся исполнительная власть. Будучи управляющим финансами, он ничем не гнушался, стремясь собрать как можно больше денег. Клеомен занимался спекуляциями, заключал ростовщические сделки, но всё это служило интересам казны. Он широко финансировал строительство Александрии, основанной Александром. Т. к. все его финансовые операции имели такую грандиозную цель, как строительство Александрии, и одновременно способствовали созда­нию солидного финансового фундамента, Александр защищал Клеомена, несмотря на непрерывно поступавшие на него жалобы. Он примирился даже с превращением Клеомена во всемогущего сатрапа. Таков был Египет Александра. Часть страны входила в средиземноморские земли, но при этом сохраняла свою самобытность. Царь стремился не нарушать этой двойственности, сохраняя местную культуру и управление и вместе с тем поощряя всё греческое. Филипп охотно основывал новые города, но Александр в начале своего правления не следовал примеру отца. Первый осно­ванный Александром город, который стал носить его имя, был заложен на берегу залива, возле Исса. Это сегодняшняя Александретта. Создание плана Александрии Египетской и само строительство были поручены родосцу Дипократу, самому знаменитому из тогдашних архитекто­ров. Удивительная сеть пересекающих весь город (частично под землёй) водопроводов была по­строена Кратесом, лучшим специалистом по водоснабжению. Александр и его Александрия оказа­ли большое влияние на судьбу египтян. До сих пор этот народ пребывал в изоляции. Египет ещё при персидском владычестве находился как бы в коконе. Теперь оболочка кокона на севере лопну­ла, ибо Александрия навсегда положила конец изоляции страны на Ниле. Новая Эллада переселилась в Дельту Нила сделала Египет с его богатствами доступным остальной ойкумене. Труд феллахов должен был идти на пользу эллинам, империи, а впоследствии и остальному миру. Почему Александр пошёл к оазису Аммона? Не исключено, например, что экспедиция была вы­звана стремлением усмирить ливийцев, уже давно беспокоивших Египет. Этот поход – наиболее простое средство покончить с их набегами. Возможно, Александра привлекали опасности, трудно­сти и необычность всего предприятия, т. е. иными словами, просто приключения. Александра могло побудить к этому походу также и то, что некогда здесь побывала Семирамида, сюда же с це­лью завоевания страны приходил Камбиз, но не довёл дело до конца. Но самым важным для Алек­сандра (по словам греков из Навкратиса) было посещение оазисом Гераклом и Персеем, которые были его предками. Ещё в юности Александр стал подражать Гераклу и сохранил приверженность к нему до конца жизни, так что стал считать соперничество с Гераклом своей целью. Получив ти­тул фараона, Александр узнал о своём божественном происхождении, мистическом рождении смертной матерью от сверкающего бога Ра, и что именно поэтому стал он «повелителем земли и народов». Конечно, эта титулатура не имеет смысла, пока не появится человек, который мог бы превратить слова в действительность. Александр полагал, что он является именно таким человеком. Ему казалось, что как египетские, так и вообще восточные формы царской власти соз­даны специально для него. Всё же он был вынужден согласиться с тем, что признание его божественности обязательно только для египтян. Почитание фараонов не шло дальше границ Египта. Авторитет Александра с провозглашением его фараоном не вырос ни у греков, ни у маке­донян. Однако в Египте бог пустыни Аммон привлёк внимание Александра. Царь надеялся, что с помощью культа Аммона ему удастся перекинуть мост между восточной авторитарностью и гре­ческой демократичностью. В древние времена существовал лишь один образ египетского Амона (Амуна), которого почитали в периоды Среднего и Нового царств и отождествляли с богом солнца Ра. Культ его распространялся на Сирию (культ Ваала Гаммона в Сирии не имел с культом Аммо­на ничего общего, хотя оба происходили от фиванского Амона), Эфиопию и Ливию. Хотя с паде­нием величия Египта слава Амона поблекла, его всё же продолжали чтить в тех местах, где нахо­дились оракулы этого бога, например в Фивах, эфиопской Набатее, а с начала VII в. до н. э. и в оа­зисе Сива. Эта область, где процветал культ египетского бога, была мало связана с долиной Нила, она соприкасалась с другой культурной средой – с греческой Киреной, примыкавшей к этому оази­су с запада. Египетский Амон был принят эллинами колонистами и вошёл в число их главных бо­гов. Его стали называть Аммоном и отождествляли с Зевсом, но в память об египетском происхождении его атрибутом остались рога овна. Больше всего греки почитали пророчества Ам­мона. Его культ распространился из Кирены по всей Греции. Почитание Пифии постепенно исчез­ло, а на смену ему пришло почитание Аммона. Окажется ли бог пустыни расположен к Александру? В этом можно было не сомневаться, после того как в Мемфисе Александр принял ти­тул фараона. Сива и Египет так близки друг к другу, что египетский фараон не мог не получить признание Аммона. Тождественный богу Ра бог пустыни должен был приветствовать Александра как своего сына, признать его непобедимым «победителем земли и народов». Все эти египетские титулы, дарованные Александру Аммоном, признавались греко-македонской религией и соответствовали религиозным представлениям самого Александра. В этом и заключались огромные возможности, открывшиеся перед ним после похода в оазис Сива. В Сивее Александр надеялся приобрести нового отца, который обладал бы большим могуществом, чем Филипп. Это заставило бы относиться к царю с большим благоговением, освободило бы его от гнёта традиций, связанных с Филиппом, даровало ему больший авторитет и избавило его от критики приближён­ных. Александру это было необходимо не только для самоутверждения, но и для успокоения своей совести. Александр, безусловно, страдал от измены заветам Филиппа, страдал даже больше, чем приверженцы старомакедонских традиций. Чтобы избавиться от душевной муки, он обратился к Зевсу-Аммону, в первую очередь надеясь получить прощение за неверность по отношению к отцу. Ему надо было, чтобы приближённые признали божественность его власти, но прежде всего, чтобы Аммон дал ему возможность до конца уверовать в самого себя, облегчить этим грекам и ма­кедонянам веру в его гений и заставить их безоговорочно повиноваться ему. Слепо подчиняться простому человеку – такое требование чрезмерно. Скорее можно ждать, что люди поверят в Ам­мона, а вместе с ним и в его сына – Александра.

Декархия – коллегия правителей (10 аристократов и спартанский наместник), поставленная в конце Пелопоннесской войны спартанцами во главе малоазийских городов.

Спонтанно – само по себе.

«Любава» - поэма Бориса Ручьёва.

«Завтрак у предводителя» - одноактная пьеса Тургенева.

Мальва, ценерария, цикламен, солянул, антуриум, колиус (крапивка), примула, пеларгония – виды цветов.

Ориноко – река Южной Америки.

В 1504 Колумб вернулся в Испанию из 4-го плавания.

«Мещане» - первая пьеса Горького.

Ворничел – мелкий судейский чиновник (молд.).

Роман «Чапаев» был закончен Фурмановым в ²³.

«Костёр» - роман Константина Федина.

Стибия, Помпеи, Геркуланум – города, погибшие при извержении Везувия.

Николай Алексеевич Некрасов родился в Немирове, на Украине. Вырос на Ярославщине в по­мещичьей семье. Отец хотел для сына военной карьеры, но 17-летний юноша нашёл в себе силы воспротивиться этому намерению и решил поступить в университет. За такое своеволие он был от­цом лишён всякой материальной поддержки, и положение его в чужом городе оказалось отчаянным. Петербургские трущобы, столичное дно, голод и нищета – всё это было испытано Не­красовым.

«Гренада» - стихотворение Светлова.

Грабар – древнеармянский язык.

В войнах 1827-29 Восточная Армения была присоединена к России.

Катарсис – очищение.

Ованес Туманян родился в 1869 в селении Дсех, расположенном в лорийских горах, на севере Армении. Отец, сельский священник Тер Татевос. В конце ⁰⁸ Туманян был арестован жандармами и заключён в Метехскую крепость. В соседней камере находился другой крупнейший поэт Арме­нии, А. Исаакян. Спустя 2 года Туманян арестовывается во второй раз.