Литература

Барт Р. Смерть автора // Избранные работы: Семиотика: Поэтика. М.: Прогресс, 1989.

Ильин И.П. Постмодернизм от истоков до конца столетия: эволюция научного мифа. М.: Интрада. 1998.

Ильин И.П. Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм. М.: Интрада, 1996.

Козловски П. Культура постмодерна. М.: Республика, 1997.

ЛиотарЖ. – Ф. Состояние постмодерна. М.; СПб.: Алетейя, 1998.

Новая философская энциклопедия: В 5 т. М.: Мысль, 2000.

Павлов А.В., Пономаренко Е.В. Современные проблемы науки. Тюмень.: Изд‑во ТюмГУ, 2007.

Рыклин М. Анти‑Эдип. Интернет.

Рыклин М. Ризома. Интернет.

Рыклин М. Сексуальность и власть: антирепрессивная гипотеза Мишеля Фуко. Интернет.

Современный философский словарь. М.: Академический проект, 2004.

Вместо заключения. Диалог как межкультурная коммуникация

В прошлом, когда контакты между цивилизациями были относительно немногочисленны, а коммуникации слабы, каждая цивилизация обладала собственной исторической ритмикой. Их динамичность не совпадала по фазам: когда одна переживала подъем, другая вполне могла находиться в межцивилизационном провале. Однако уже в XVIII веке в связи с зарождением капитализма, его интернациональным характером и образованием колониальной системы положение стало меняться.

В XX веке экспоненциальный рост численности населения, ресурсные и энергетические кризисы, образование транснациональных корпораций, возникновение разности потенциалов между национальными экономиками, образами и уровнями жизни и множество других причин привели к тому, что цивилизации стали интенсивно проникать, врастать, буквально «вминаться» друг в друга. Начался объективный процесс глобализации, изменивший характер эволюции локальных цивилизаций и их межцивилизационных эпох. Этот процесс повлек за собой изменение культурного содержания личностных типов, характерных для некогда локальных и изолированных цивилизаций. Накладываясь друг на друга, они стали подвижными, их границы размылись. В конечном счете, всё это выразилось в глобальном кризисе и интеграции множества рациональностей, еще недавно обладавших ясными отличительными чертами. То обстоятельство, что наиболее отчетливо это состояние рефлектируется именно в западной науке, не меняет его глобального характера, достаточно посмотреть на крупные мировоззренческие изменения, протекающие в Китае, Индии, странах Арабского мира, в Латинской Америке, Африке или Юго‑Восточной Азии. Западный прагматизм синтезируется с конфуцианским смирением, буддистской индифферентностью и арабским романтизмом, порождая причудливые сочетания.

Страны – это пространства, они не способны к диалогу, его ведут люди, населяющие страны. В зависимости от своей культуры мы оцениваем друг друга. Какими бы мы ни считали своих соседей, они такие, какие есть: мыслящие, своеобразные, далеко не всегда приятные в общении. Деваться от них некуда, поэтому приходится сосуществовать. Не думаю, что и в самых благополучных странах все смотрят друг на друга с романтической влюбленностью, скорее уж с христианским смирением и терпением. Вот тогда и начинается диалог, он оказывается способом общения людей и культур, понимающих своеобразие соседа и неизбежность совместной с ним жизни.

Экзистенциальный диалог России с Западом идет помимо желания обоих, он стал результатом падения «железного занавеса». Этот диалог втягивает нас, изменяет и Россию, и Запад. Конечно, для него желательны общие ценности, единые традиции, язык и Логос. Желательны, но поначалу не обязательны. Со временем они непременно образуются, однако на первых порах складываются в первую очередь комплементарные субъекты.

Граждане открытых обществ разъезжают по миру, как по собственной, с детства привычной стране. Они переезжают из Пекина в Монако или из Люксембурга в Бразилию вместе со своими взглядами, вкусами, желаниями, амбициями и заблуждениями. На новом месте они вправе рассчитывать на то, к чему привыкли дома, а если не находят этого, то либо уезжают назад, либо производят недостающее и изменяют общественную жизнь. Возможно, Западный мир коробят некоторые формы и способы сближения, демонстрируемые Россией, как ее порой коробит западное отношение к ней, но все это последствия культурного своеобразия.

В России есть тенденции сопротивления дальнейшей вестернизации, способной привести к утрате национальной специфики, Запад тоже сопротивляется фактически идущей русификации. Это естественная инерция двух огромных культурных систем, их трудно повернуть в сторону от направлений, заданных их историями.

Инерция России проявляется и в политических движениях, и в пропаганде патриотизма, и в новой бюрократии, и в усилении авторитаризма власти, что временами напоминает то Наполеона III, то Шарля де Голля, то новый облик старого советского цинизма. Проявляется она и в значительных социально‑экономических различиях между столичными городами и провинцией. Столичные экономики более вестернизированы, они так или иначе допускают, а то и навязывают индивидуальную экономическую активность, а провинциальные тяготеют к реставрации корпоративного хозяйствования с сильным и властным руководством. Столицы провоцируют личную свободу, а провинции хотят покровительствовать своему населению. Что касается самого населения, то оно желает свободы, но не откажется и от покровительства.

Население раздражено огромным различием доходов и возможностей между ним и покровителями, но чувствует, что жить в России тоже надо. А значит, надо принимать навязанные правила до той поры, пока не нашлось способа соединить личную свободу с социальной защищенностью и с собственным достоинством, пока пестрота современных внутрироссийских тенденций не интегрировалась в один более или менее ясный образ нового российского человека.

Инерционность России связана и с тем, что она по необходимости укрепляет связи не только с Западом, но и со всем остальным миром, уже в силу своего географического и геополитического положения, в силу столетней внешнеполитической и культурной традиции. Доля ее населения китайского, вьетнамского, арабского, среднеазиатского и т. д. происхождения растет. К тому моменту, пока удастся надежно перекрыть каналы нелегальной миграции, она будет довольно большой. Хозяйственные и культурные связи с Востоком укрепляются и расширяются. Это дает основание посматривать на Запад скептически, раз уж он сомневается в своем родстве с Россией и глядит на нее с превосходством.

Специфика российского просвещения и мессианства, отличительные черты Петровского периода и СССР уже вошли в историю России, как в историю Франции вошел Наполеон I. В будущем они изменятся, станут более понятными и приемлемыми, как понятны Италия, Германия или Швеция, тоже порой удивлявшие мир. Но, пожалуй, теперь они навсегда войдут в длинный перечень российских отличительных черт.

Диалог нельзя представлять в виде только дипломатической беседы, как простое стремление обменяться мнениями и договориться, у него более глубокое основание. Говоря о диалоге, необходимо иметь в виду по меньшей мере два уровня, на которых он ведется: экзистенциальный и рациональный. Экзистенциальный диалог начинается, когда его участники впервые смотрят друг на друга как на Других, с иным типом разума, иной культурой и ценностями, смотрят еще с подозрением, но уже сознавая право Другого на жизнь, на самобытность и свою тайну, осознают равенство партнера с собой.

Такой взгляд раскрывает в диалоге два этапа. При первом контакте он проявляется как конфликт, по счастью, не всегда политический, но более моральный. Это следствие взаимного непонимания. Известен миф о «таинственной душе России», Запад же, с российской точки зрения, в своей политике и в своем образе жизни тоже выглядит странновато. Во втором случае, угроза конфликта и вызванного им напряжения контактирующих субъектов ведет к «сотрудничеству‑соперничеству», становящемуся сущностью экзистенциального диалога. В итоге образуется комплементарность экзистенций, взаимодополнимость различий, придающая уже совместной культуре многоцветный характер.

Россия становится общечеловеческой ценностью не потому, что она похожа на Европу или Америку, а потому, что она – Россия. Она активно заявляет о себе как на государственном уровне, так и на уровне человеческом, как через высокую литературу, так, к сожалению, и через проходимцев, как через своих, так и через западных туристов, эмигрантов, переселенцев. Франция оказывается ценностью в том, в чем она – Франция, Армения потому, что она – Армения, а не Россия и не Франция. Каждая заявившая о себе культура – общечеловеческая ценность, состоящая прежде всего в ее своеобразии и лишь потом в ее похожести на других. Культуры становятся комплементарными и дополняют друг друга, как дополняют друг друга строитель и врач‑стоматолог. Если бы их ценность заключалась в сходстве, то строителю пришлось бы сверлить стену зубным бором, а стоматологу лезть в больной зуб с электродрелью.

Другого мы воспринимаем внешним образом, он для нас закончен и завершен. Себя же мы находим внутренне и непосредственно понимаем текучесть, изменчивость, незавершенность своей жизни. Другой становится символом, который мы должны осмыслить и интенционально наполнить значениями в той мере, в какой он позволяет. Следовательно, основным типом отношений между людьми является взаимное осмысление незавершенными внутренними мирами завершенных внешних объектов. Жизненный мир при таком подходе приобретает качество завершенности и одновременно незавершенности, устойчивости и изменчивости. Он становится коллективным делом, комплементарной целостностью, или, по выражению средневековой философии, «соборностью». Поэтому и межчеловеческие коммуникации в таком мире изменчивы, они – продукт индивидуальной открытости и укрытости, и несут в себе духовное содержание, иначе говоря, они диалогичны.

Экзистенциальный диалог требует участия религиозной стороны мышления, для него нужно взаимное доверие. А доверие, со своей стороны, предполагает взаимоприятие партнеров, признание ими друг за другом права на самобытие. Признание его за другим предоставляет и нам такое же право быть самими собой. Основой формирования культуры становится коммуникация, чье содержание диалогично, значит, и сама культура современности, главным образом, является культурой диалога. Думается, именно этот тип отношений ведет к сложному объединению Европы.

Сегодня усиливается противостояние глобализма и антиглобализма. Конечно, историческая перспектива за глобализацией, к ней подталкивает хотя бы демографическая проблематика, простой рост населения и усиление антропогенной нагрузки на планету, не говоря уж о других проблемах, которые придется решать общими усилиями. Но ведь глобализм неоднороден, в нем прослеживаются, по крайней мере, две тенденции: первая стремится ликвидировать многообразие человеческих культур, приводя их к одному образцу. Другая настаивает на сохранении многообразия и на комплементарности. Первая превращает весь мир в односюжетный детективный роман, вторая же – в эпос, важной чертой которого является многосюжетность и незавершенность.

Экзистенциальный диалог уже идет, помимо желания всех сторон. Однако он является только необходимым условием и сущностью рационального диалога, необходимым, но не достаточным. Экзистенциальный диалог предопределяет возможность рационального, а он в свою очередь прядет нити, из которых сплетается ткань будущего экзистенциального диалога. В современности сущность обусловливает существование, а существование предшествует новой сущности и создает ее.

Экзистенциальный диалог – не симбиоз социокультурных организмов, он не состояние, а процесс, и возникающая в нем комплементарность – только форма, направляющая дальнейший ход процесса. Сам же процесс ведет к тому, что культурные массивы прорастают друг в друга, формируя что‑то вроде общей для обоих делезовской ризомы, общего полубессознательного основания: ценностей, единых значений символов и слов разных языков, единого представления о смысле жизни, о том, что считается человеком и миром, что человечно или бесчеловечно, как жить достойно и т. д. Или же в нем обе культуры окончательно самоопределяются и расходятся, прерывая наметившуюся коммуникацию и контакт.

Может показаться сомнительным применение термина «диалог» к этому полуосознаваемому процессу. Однако пока трудно подобрать более подходящее название незаметному взаимообмену взглядами и вкусами, взаимному провоцированию мировоззренческих и интеллектуальных реакций, возникающих по поводу наступившего контакта, порывам к сближению, к слиянию и к отторжению. Это ведь взаимодействие мыслящих субъектов, культурных массивов, наполненных своеобразной духовностью и интеллектом, а не двух камней, не двух амеб или тигра с крокодилом. И уж во всяком случае экзистенциальный диалог скрыт за рациональной коммуникацией.

Рациональный диалог, помимо своего экзистенциального основания, требует мужества и решимости, он – продукт осознанного выбора и воли обеих сторон. Диалог существует только для тех, кто хочет быть в диалоге, для тех же, кто не хочет, его нет. Рациональный диалог начинается с осознанием субъектом основных свойств экзистенциального диалога и с управлением этим процессом, когда происходит не только выбор вступать в диалог или нет, но также выбор цели и способов его ведения.

Россия на государственном уровне, на уровне интеллектуальных кругов и хозяйствующих субъектов, преодолевая внутреннее сопротивление, все больше склоняется к диалогу, понимая его перспективность. Она, правда, опасается, что ее оттолкнут, что мужество и решимость, стремление к взаимопониманию у партнеров отсутствуют. Она боится, что ее особую культуру попытаются сломать и превратить в музей наподобие индейских поселков в США. Тогда диалог не состоится.

В общечеловеческой книге Россия создает свой сюжет, полагая, что в XXI веке она придаст ему поворот, не менее интригующий, чем раньше. В основе сюжета находится проблема не столько государственного, сколько культурного самосохранения, неотрывного от самосознания, самоопределения, от состояния философии, гуманитарных наук, литературы и образования. Тип будущей глобальной цивилизации определяют не все региональные культуры современности, но лишь те, кто сумеет заявить о себе как о ее субъекте. И рациональный диалог идет не между всеми, но только между теми, без кого нельзя обойтись не из‑за его военной мощи, а из‑за притягательности его ценностей. Их отношения создают основную карту культурного проекта и формируют своеобразный культурный генокод, конфигурирующий процесс глобализации и побуждающий уже всех участников к самоизменению. Этот генокод проецируется и на личность, становясь суммой доминирующих ориентиров ее саморазвития.

Вместе с тем меняется и культурное наполнение типов личности, возможно, влияя на способ и форму протекания самих психических процессов. Например, если в патриархальные времена З. Фрейда классическое представление об эдиповом комплексе или о либидо как об исключительно биосексуальной энергии, возможно, имело смысл, то уже исследования К. – Г. Юнга расширили это понятие до уровня общей жизненной энергии, А. Адлер заменил либидо на телеологическую позицию, Д. Раппопорт – на побуждения, а Ж. Делез – на желание.

Думается, что сегодняшняя психология – это наука о формирующемся типе личности будущего человека и особенностях именно его психики. А ее практически‑конструктивное воздействие на личность современника расположено между двумя опорными точками: классические типы личности, раскрытые и проанализированные в прошлом и ожидаемые в рамках проекта личностных перспектив.