9.3.1. «Ризома»

Основная работа, которую Ж. Делез написал вместе с Ф. Гваттари, «Ризома», содержит описание их базовой идеи. Проблематика книги такова: если реальность хаотична, то как можно изучать хаос, не прибегая к сравнениям, измерениям или оценкам, не навязывая хаосу наши взгляды? Это можно делать, исходя не из строгих постулатов и логик, а из метафор, осмысленных воображением. Они выдвинули метафору ризомы, указывающую на внерациональность общественной жизни.

Ризома (франц. Le rhizome) – это корневая основа, суммарный подпочвенный массив корней травы и кустов на лугу. Корни переплетаются, различные стебельки, волокна и волоски непрерывно шевелятся, растут и отмирают, прорастают друг в друга и постоянно обмениваются со средой. Ризому еще можно сравнить с многомерным лабиринтом, чей план неизвестен, но по которому мы идем, – популярный образ постмодернистской литературы⁹⁵. Ризома дает своеобразное представление хаоса и аморфности в основе вещей, это внутренне бесструктурная целостность, применительно к которой понятие различия теряет смысл, а значит, сама ризома уже не имеет ни структуры, ни строгого понятийного статуса. При этом ризома и есть сама общественная жизнь вне ее конфигурации со стороны утерявших легитимность центров, она – хаос. Ее структурная упорядоченность реальна лишь в той мере, в какой интеллектуально и морально легитимны конфигураторы.

На самом деле «постмодерн» и «классичность», современность и традиция оказываются выражениями двух диаметральных, но неразрывных состояний: изменчивости и устойчивости, хаоса и порядка, творчества и рутинерского воспроизводства. Действительная общественная жизнь является мерой оптимального соотношения хаоса с порядком, обеспечивающего ее самосохранение и развитие. Очевидно, что чрезмерное преобладание одной из этих составляющих оборачивается либо застоем, либо кризисом и что в разных социальных сферах и структурах они не всегда одновременны и соотнесены друг с другом.

Ж. Делез и Ф. Гваттари акцентируют именно хаотичность, изменчивость, кризисность и креативность как реальность. Порядок же в их исследованиях выглядит отчасти иллюзией, а отчасти продуктом насилия, которое нелегитимные центры осуществляют над индивидами. О чем же и как может говорить рациональное познание, если его предмет в действительности ризоматичен, и каким познание может быть?

Авторы выступили с концепцией номадологии⁹⁶. Вслед за Ф. Ницше они сосредоточили внимание на организации общества кочевников («номадов»), противостоящих оседлому населению⁹⁷, и обнаружили в нем исторический прототип ризомы. В отличие от оседлого населения, особенно от городских жителей, кочевники не имеют ни прошлого, ни будущего, они только появляются. У них нет истории, зато вместо нее есть география, широкое пространство и лабильное размещение. Хаотично перемещаясь небольшими группами, они способны к неожиданной организации и совместному целенаправленному действию (например, к набегу на города), для того чтобы по достижении цели опять рассыпаться в пространстве.

Ж. Делез и Ф. Гваттари полагают, что номады существуют не в условиях организующей силы машины государства, как оседлые, а в противоположном стихийном режиме «машины войны». Можно предполагать, что эта идея имеет отношение не столько к реальному историческому прошлому, сколько является проекцией на прошлое отношений современности 1968 года, знаменитой «экзистенциальной революции» парижских студентов, выглядящей и как игра, и как театральное действие, и как своеобразный тогдашний flesh‑mob⁹⁸. Историческая реальность в этом случае не так уж важна, поскольку предметом рефлексии выступает не история, а современность, подбирающая и переосмысляющая историю под себя.

Однако именно такой flesh‑mob становится господствующим в общественной жизни, когда все традиционные центры теряют легитимность. Его можно было наблюдать и в России в 1987–2000 годах. Сама общественная жизнь отказывается от всех собственных традиций, этим практически осуществляет «эпохе» Э. Гуссерля и становится «чистой современностью». Рефлексия «чистой современности» позволила Ж. Делезу и Ф. Гваттари противопоставить две диаметральные картины мира – «компарс» и «диспарс».

Компарс – картина, чьим источником является право, характерное для городов. Она предполагает инварианты и структуры, субстанцию, форму и центр, загоняющий субстанцию в предпочтительную для него форму. Такая модель интенционально проецируется на весь внешний мир и становится господствующей «научной картиной мира». Очевидно, что ее источник – не сама реальность, а власть.

Диспарс – картина кочевников, в ней доминируют не субстанция и форма, а сила и объект ее приложения. Кочевники не формируют захваченные города, а разрушают и грабят. Но при этом если компарс городов подчиняет каждого жителя общей правовой форме, то диспарс кочевников является их свободным и спонтанным самовыражением.

Как компарс, так и диспарс, хотя являют «картины мира», к реальности индифферентны, им безразлично, как на самом деле в мире обстоят дела, поскольку знать они этого не могут. Однако они создают два типа познания.

Один тип (компарс) опирается на воспроизведение, другой (диспарс) – на присвоение. Познание в модели компарса рассматривает и пространство, и время как переменные, чьим инвариантом оказывается закон. В этой модели, соответственно противопоставлению субстанции и формы, неизбежно противопоставление субъекта и объекта. Это позитивное познание внешних признаков, стремящееся путем последовательной методической организации предмета раскрыть его тайную сущность, познание со стороны, знакомое по классической науке.

Второй тип (диспарс) – познание «изнутри», самопознание по отношению к материалу, когда не столь важно, каков материал, сколько важно, что мы хотим от него. Здесь предметность улавливается именно потому, что она свободно творится номадой. Кочевник владеет своим пространством и территорией, он перемещается, куда хочет, движется от одной точки к другой, сам выбирая и маршрут, и его ориентиры, которые, естественно, не обязательны для него и могут меняться в зависимости от фактической нужды.

А для оседлого жителя все ориентиры заданы предустановленным порядком, все дороги проложены согласно высшему плану, он не может ни выбирать их, ни творить. Если проиллюстрировать это с помощью отечественного опыта, то для компарса характерно переходить проезжую дорогу строго на официальных переходах, даже если они находятся далеко в стороне от цели, диспарс же требует идти напрямик, игнорируя правила дорожного движения.

Поэтому история – это изобретение городов и компонент компарса, она представляет собой процесс бегства от чего‑то к чему‑то. Жители городов – мигранты, например, от бедного и плохого прошлого к богатому и лучшему будущему. А кочевник истории не имеет, потому что он никуда не бежит, он сращен с беспредельным открытым пространством, любое его движение никуда из этого пространства не уводит.

Возвращаясь к ризоме, видим, что это своего рода метафора, указывающая на принципиальную невозможность и недопустимость систематического описания объекта в том случае, когда объект рассматривается как современность и трактуется изнутри самой современности, с акцентированием именно этого качества – современности существования. В таком случае общество может пониматься даже не как толпа, а как беспорядочная сутолока человеков. А тогда каждый человек в этой сутолоке должен трактоваться наподобие лейбницевской монады, т. е. «желающего индивида», абсолютно свободного и независимого от других индивидов. Только у Лейбница монада желает быть и обращается к Богу с просьбой в его творчестве мира предусмотреть ей место, из‑за чего и появляется «предустановленная гармония». А у Делеза она просто «желает чего‑то», что и дает ей направленность внутрь или вовне, обеспечивая при направленности вовне возможность существования самой человеческой сутолоки, именуемой обществом.

И общество, следовательно, приобретает все черты «номады», диспарса. То есть оно возникает всякий раз заново тогда, когда желания отдельных индивидов совпадают, а потом, по удовлетворении, оно распадается, возвращаясь в сутолоку. Значит, реально социум существует всегда в полуоформленном‑полураспавшемся состоянии, в нем непрерывно кто‑то с кем‑то объединяется, придавая ему оформленность общества, а кто‑то разбегается, разрушая наметившуюся форму.

Такая сутолока сегодня существует в городах, становящихся «каменными джунглями» для своих жителей, а жители в них просто кочуют, воспринимая твердые стены домов и монолиты памятников как внешние предзаданные условия среды (деревья, горы, степи, реки). Другие люди для них как волки для зайцев и зайцы для волков. Внешние условия воспринимаются как своеобразные реперы – устойчивые ориентиры и объекты желания.

Что за человек этот современный городской кочевник? Прежде всего это говорящий хаос. Так как он есть, то он – тело, в смысле некоей внешне предобусловленной формы. Но так как он – хаос, то это тело без органов, в смысле его неоформленной и непрерывно создаваемой заново семантической структуры. И это уникум («сингулярность») уже по той причине, что семантические инварианты невозможны. То есть это монада «без частей, без окон, без сновидений» (Лейбниц), просто некая единица.