8.3.5. М. Хайдеггер

М. Хайдеггер учился у Э. Гуссерля. Однако если у самого Э. Гуссерля феноменология – главным образом это метод интенционального самовыражения чистого сознания, в качестве субъективности нацеленный на исследование этого сознания как природы человека, то М. Хайдеггер сделал из нее феноменологическую онтологию. В своей основной работе «Бытие и время» и в многочисленных статьях М. Хайдеггер осуществляет этот проект⁷¹.

М. Хайдеггера нельзя представлять как рационально‑теоретического мыслителя в том смысле, в каком принято понимать теории в XIX и начале XX века. Его философский стиль – «вопрошание», а не ответы. Он провоцирует читателя на самостоятельную мысль в заданном направлении. Вопросы, с которыми Хайдеггер адресуется к слушателям и читателям, можно задавать любому, но ответ имеет значение только для того, кто его нашел. Он философствует «из предмета», а не «о предмете». Тем не менее, сделав такую оговорку, попробуем вычленить в его мысли некий концептуальный ряд, который, конечно, несколько исказит позицию, но облегчит понимание его довольно‑таки непростых текстов.

Хайдеггер трактует экзистенцию как человеческое существование «здесь и теперь». Человек, будучи экзистенцией, локализованной «здесь и теперь», определяется им как Dasein (нем. «тут‑бытие», «вот‑бытие», конкретно‑индивидуальное внутреннее бытие). Особенность же человеческого существования, отличающее его от любого другого предмета, в том, что человек брошен в мир, который сам по себе человеку изначально чужд.

Мир – совокупность вещей, каждая из которых – его часть. Человек же отличается от вещей тем, что он не есть часть мира, он в него брошен и этому миру чужд.

Огромную сферу чуждого, привнесенного в человеческую личность извне, М. Хайдеггер называет термином Mitsein (нем. «событие», но не в смысле диалога, а в смысле противопоставленности и даже конфронтации). Mitsein – это человеческое небытие в качестве человека, возможность для него быть кем угодно: политиком, продуктом культуры, немцем и т. д., но только не самим собой.

Следовательно, жизненная задача человека заключается в том, чтобы осуществить и воплотить выбор: удержать ли свое бытие, свою подлинность, остаться самим собой в борьбе с чуждым миром либо отказаться от самобытия во имя власти, корысти, комфорта, страсти или чего‑то другого.

Человек – это мгновение жизни. Поэтому он свободное существо, сам себя обусловливает, сам является причиной своего существования, а каждое мгновение жизни представляет собой созданные человеком предпосылки и обусловленный ими спектр возможностей будущего. Возможности же являются совокупностью перспектив дальнейшей жизни, из которых воплощается только одна, а остальные угасают в небытии. Реализуется возможность на основе созданных ранее предпосылок самим человеком в силу его собственного выбора и действия, поэтому человек не является продуктом обстоятельств или культуры, он сам себя создает.

Но что значит создавать себя? Если человек представляется как некое протяженное мгновение его жизни в чуждом мире, то отсюда следует, что в структуре его личности есть по крайней мере две компоненты. Во‑первых, он как самобытие является подлинностью его существования, но вместе с этим, во‑вторых, его личности присуща структура, представляющая в человеческом внутреннем мире Mitsein, М. Хайдеггер называет ее das Man.

Человеческая экзистенция как Dasein начинает уподобляться лабиринту, где только одна дорога правильная, но тысячи дорог ведут в тупики. Мир непрерывно угрожает небытием, он есть человеческое ничто. Утрачивая подлинность, человек превращается в ничто. Бытие и небытие одновременно переживаются его личностью и отсюда возникает непрерывный экзистенциальный страх утраты подлинности, страх небытия как главное личностное состояние.

В небытие ведет все, что порождается в нас внешним миром: поиск денег, работы, интриги на службе, подчинение моде, жизненным правилам и стандартам. Губит все, в чем мы утрачиваем самобытность и позволяем миру в нас господствовать. Растворенность, подчиненность человека превращает его в абстрактную личность, лишенную индивидуального начала. Это некое «общее место» в сознаниях всех людей, обладающее способностью подминать под себя индивида, обозначается термином «das Man». Таким образом, экзистенциализм становится своеобразной жизненной программой различения в себе Dasein и das Man.

Хайдеггер вводит в философию понятие подлинности. Бытие – это одна из двух возможных онтологий жизни (бытие и небытие), а подлинность – это умение признать свою ответственность за собственную жизнь при ясном и отчетливом понимании ее сущностной абсурдности и бессмысленности, мужество знать правду и все‑таки жить.

Вырваться за пределы das Man позволяет тревога, она – основной экзистенциальный «показатель» сохраняющегося самобытия. Если человек способен тревожиться за свое «Я» и опасаться его утраты, то он действительно существует. В противном случае его существование мнимо, и он сам себе только кажется, потому что на самом деле он не более чем проявление человеческой массы и ее структур. На самом деле не он в этом случае существует, а через него и в нем воплощается внешняя социальная сила. Например, феномен фанатизма, моды, «шоу‑звездности» или так распространенного по сей день в нашей стране «административного восторга», проявляющегося и в беспрекословной послушности любой воле руководства, и в демонстрации этой воли как власти над людьми, как в тупом подчинении лишенным смысла инструкциям, так и в тупом их умножении.

Каких‑либо объективных причин, которые обусловливают для человека необходимость противиться das Man или растворяться в нем, нет, и сопротивление не обязательно. Сохранение и утрата подлинности – равноправные альтернативы жизни. Выбор же между ними – личное и внутреннее дело каждого, его свобода, а результат любого выбора лишен объективного и общезначимого смысла, он тоже строго личностен. Поэтому единственными основаниями, по которым человек осуществляет свой выбор, является его личная совесть.

Выбирая небытие, не‑подлинность, das Man, человек, возможно, выбирает душевное спокойствие, равновесие и комфорт, но при этом он неизбежно теряет перспективу и уходит в небытие вместе с определяющей его культурой. Выбирая же подлинность, он всегда выбирает тревогу, озабоченность. Но тогда он становится субъектом, творцом будущей культуры и обретает бытие и смысл в ней.

Следовательно, человек представляется как интенция своих собственных выборов. Жизненный же мир у него возникает тогда, когда он придает смысл окружающему его ничто.

Что же такое мир для человека? Это предметы, непосредственно вовлеченные в жизнь. М. Хайдеггер называл их «сподручными человека». Анализ мира как совокупности сподручных предметов сделан им в статье «Картина В. Ван‑Гога «Едоки картофеля»». Значит, мир – это сумма ценностей, смыслов и значений, некий интегральный образ, принципиально индифферентный к действительному чуждому нам внешнему миру. Мир таков, каким его видит культура. Хайдеггер называет его термином «Mitwelt» (нем. «со‑мирность»), подчеркивая его культурное и производное от субъекта происхождение.

В отношении к миру человек абсолютно свободен, его свобода есть его онтология. Таким образом, человек – продукт собственных свободных субъективных проектов и интенций. Позднее Ж. – П. Сартр, опираясь на эту идею, будет понимать человека в качестве «открытого проекта будущего». Такая свобода в перспективе становится предельным одиночеством и замкнутостью человека в отношении к миру и к другим людям, пустотой, на что Сартр и обратит внимание в замечательном и жутком психологическом романе «Тошнота». Творчество же теперь становится человеческим творчеством самого себя и культуры будущего.

8.3.6. Ж. – П. Сартр

Проблематика, подробно проанализированная М. Хайдеггером, по‑своему рассмотрена и Ж. – П. Сартром, крупным философом, писателем, лауреатом Нобелевской премии, весьма незаурядным человеком. Влияние Сартра на массовую культуру в 50‑70‑е годы XX века было огромным благодаря его литературному таланту. Сартр, как писатель и драматург, каждую свою пьесу, роман или рассказ подчинял своим философским взглядам. Помимо литературного творчества Сартра, выдающийся вклад в распространение экзистенциалистских взглядов привнес А. Камю – талантливейший писатель и эссеист, сотрудник и оппонент Ж. – П. Сартра по совместно созданному журналу, тоже лауреат Нобелевской премии⁷².

В отличие от М. Хайдеггера, у которого в конечном счете просматриваются две разновидности людей: те, кто живет подлинной жизнью, и те, кто живет не‑подлинной, Ж. – П. Сартр исходит из убеждения, что из‑за отсутствия точного критерия подлинности экзистенциальная самобытность и переживание присущи каждому и всем без исключения.

Это значит, что проблема сущности и существования раскрывается как глубоко личностная проблема отношения любого человеческого «Я» ко всей внешней реальности: к другим людям, к Богу, к природе, к культуре, к любым социальным структурам и даже к собственному будущему.

Сатр утверждает, что экзистенциализм – это такое учение, которое предполагает человеческую субъективность и некую, чуждую ей среду, по отношению к которой человеку приходится определять и формировать самого себя. Он полагает, что если даже Бога нет, то есть по крайней мере одно бытие, у которого существование предшествует сущности, бытие, которое существует прежде, чем его можно определить каким‑нибудь понятием, и этим бытием является человек. Это означает, что человек сначала существует, встречается, появляется в мире и только потом он определяется. Человеку же «как таковому», «человеку вообще», взятому помимо его личной жизни, его конкретных условий и его поступков, попросту невозможно дать определения, так как он ничего собой не представляет. Он становится человеком лишь тогда, когда самого себя им делает, причем становится таким человеком, каким делает себя. Он «прежде всего проект, который переживается субъективно»… Человек становится не таким, каким пожелает. «Под желанием мы обычно понимаем сознательное решение, которое у большинства людей появляется уже после того, как они из себя что‑то сделали. …Но если существование действительно предшествует сущности, то человек ответствен за то, что он есть»⁷³ (курсив мой. – А.П.).

Таким образом, первым делом экзистенциализм отдает каждому человеку во владение его бытие и возлагает на него полную ответственность за существование.

Ж. – П. Сартр пишет: «Это не означает, что он ответствен только за свою индивидуальность. Он отвечает за всех людей. …Действительно, нет ни одного нашего действия, которое, создавая из нас человека, каким мы хотели бы быть, не создавало бы в то же время образ человека, каким он, по нашим представлениям, должен быть. Выбрать себя так или иначе означает одновременно утверждать ценность того, что мы выбираем». И отсюда: «Наш образ значим для всей нашей эпохи в целом. Таким образом, наша ответственность распространяется на все человечество»⁷⁴.

Это, конечно, не означает превращения человека в некоторого мини‑бога, но это значит, что его личность никому не удастся игнорировать, если он воспротивится. И в этом качестве человек, который для сохранения самобытия вынужден выступать перед другим, становится активным, а значит, он превращается в субъекта и творца культуры.

Исходный пункт экзистенциализма Ж. – П. Сартра – заброшенность. «Человек заброшен, ему не на что опереться ни в себе, ни вовне. Прежде всего у него нет оправданий. …Если существование предшествует сущности, то ссылкой на раз навсегда данную человеческую природу ничего нельзя объяснить. Иначе говоря, нет детерминизма, человек свободен, человек – это свобода. Мы не имеем перед собой никаких моральных ценностей или предписаний, которые оправдывали бы наши поступки. Человек осужден быть свободным. Осужден, потому что не сам себя создал; и все‑таки свободен, потому что, однажды брошенный в мир, отвечает за все, что делает».

Таким образом, по Сартру, единственная реальность, с которой мы имеем дело, это не реальность внешних предметов, а реальность нашего действия. И поэтому «Человек есть не что иное, как его проект самого себя. Человек существует лишь настолько, насколько себя осуществляет. Он представляет собой, следовательно, не что иное, как совокупность своих поступков, не что иное, как собственную жизнь»⁷⁵. Для такого сартровского человека «в счет идет только реальность. Мечты, ожидания и надежды позволяют определить человека лишь как обманчивый сон, как рухнувшие надежды, как напрасные ожидания, то есть определить его отрицательно, а не положительно». Следовательно, заключает Сартр, «мы имеем дело с моралью действия и решимости».

В первом приближении общество, по Сартру, выглядит как куриные яйца в лукошке – все вместе, но одновременно каждый сам по себе. Однако сартровская мораль действия и решимости заставляет людей преодолевать свою изолированность. Для объяснения этого Сартр использует понятие интерсубъективности. По его мнению, «мы постигаем себя перед лицом другого, и другой так же достоверен для нас, как мы сами, как условие нашего существования. Мы не можем быть какими‑нибудь (в том смысле, в каком про человека говорят, что он остроумен, зол или ревнив), если только другие не признают нас таковыми. Чтобы получить какую‑либо истину о себе, я должен пройти через другого. Обнаружение моего внутреннего мира и моей свободы открывает мне в то же время и другого, как стоящую передо мной его свободу, которая мыслит и желает «за» или «против» меня».

Таким образом, сартровская интерсубъективность образуется как вынужденное признание не только «моего» права, но и права другого на его самобытное существование. А в приложении к жизни как к практическому процессу, реальной и непрерывной активности, выбора, решимости и ответственности она становится основой экзистенциального диалога, вынуждающего людей, сохраняя самобытие, все‑таки вступать в многочисленные коммуникации друг с другом и этим обеспечивать воспроизводство общественной жизни и ее теоретическое представление и осмысление.

Отсюда следует и своеобразный экзистенциалистский гуманизм Ж. – П. Сартра, исходящий из его знаменитой в 60‑70‑е годы формулы: «Ад – это другие». Для него человек никогда не является целью или самоцелью, потому что он незавершен. Более того: «Мы не обязаны думать, что есть какое‑то человечество, которому можно поклоняться на манер Огюста Конта. Культ человечества приводит к замкнутому гуманизму Конта и – стоит сказать – к фашизму».

Гуманизм Сартра имеет значение не культовое, как поклонение всем и каждому или обожествление «некоего человека», это скорее гуманизм неизбежности. «Человек находится постоянно вне самого себя. Именно проектируя себя и теряя себя вовне, он существует как человек. С другой стороны, он может существовать, только преследуя трансцендентные цели. Будучи этим выходом за пределы, улавливая объекты лишь в связи с этим преодолением самого себя, он находится в сердцевине, в центре этого выхода за собственные пределы. Нет никакого другого мира, помимо человеческого мира, мира человеческой субъективности. Эта связь конституирующей человека трансцендентности (не в том смысле, в каком трансцендентен Бог, а в смысле выхода за свои пределы) и субъективности – в том смысле, что человек не замкнут в себе, а всегда присутствует в человеческом мире, – и есть то, что мы называем экзистенциалистским гуманизмом».

Гуманизм, по Сартру, – не культ, человек – не тот, кого следует обожествлять. Он неуклюж и постоянно доставляет нам неудобства, причиняет неприятности. Он таков не со зла, а потому, что просто таков, безнадежно неадекватен для других людей. Вот в качестве этого неуклюжего и неприкаянного существа его и следует принимать, в этом качестве он и является высшей ценностью человеческого, и именно человеческого мира.

Гуманизм экзистенциализма Ж. – П. Сартра означает, что в человеческом мире ни у науки, ни у практики нет другого предмета, кроме человека. И единственный разумный способ межчеловеческих отношений, это честность и искренность.

Ж. – П. Сартр полагает: «Суть дела не в том, существует ли Бог. Человек должен обрести себя и убедиться, что ничто не может его спасти от себя самого, даже достоверное доказательство существования Бога. В этом смысле экзистенциализм – это оптимизм, учение о действии».

Гуманизм Ж. – П. Сартра – это непрерывное творчество человеком самого себя как самобытного существа. Это творчество осуществляется там, где есть множество таких же творцов, выступающих условиями друг для друга. Отношения между ними регулируются интерсубъективностью, и они совместно создают как собственный мир, так и самих себя.

Можно заметить, что экзистенциализм М. Хайдеггера элитарен, а экзистенциализм Ж. – П. Сартра демократичен. Именно сартровский демократизм и становится основой современного удивительного и временами доходящего до абсурда европейского гуманизма. Основой, но не сущностью; потому что сущность концепции Ж. – П. Сартра не предполагает тотальной политкорректности и толерантности, не предполагает равенства всех просто уже по факту человеческого происхождения. Она требует решимости, действия, полного самоотчета и честности по отношению к другим, она предполагает поиск способа экзистенциального диалога между людьми.

Думается, что в нашей стране и в ее гуманитарных науках из‑за многовекового подавления человеческого самобытия именно экзистенциализм является исходной точкой морального и культурного обновления. Но это не может быть «экзистенциализм как таковой», как некая абстрактная позитивистская теория и методология, что невозможно, по определению. Это может быть только российский экзистенциализм как способ познания, самопознания и творчества культуры собственного достоинства каждого человека, не тождественного абстрактной европейской личности, а сосуществующего с конкретными живыми и самобытными людьми Европы в общем пространстве и в общей системе коммуникаций.

Если в психоанализе ««Я» – это мое бессознательное», то в альтернативном ему экзистенциализме ««Я» – это мой выбор и решимость».