Основная часть

1 Понятие и сущность преступления

1.1 Эволюция понятия преступления: исторические аспекты и современное понимание. Социальная природа преступления

Одна из давних традиций российского правотворчест­ва— определение в уголовном законе понятия преступле­ния. Не исключение и новый УК РФ, где в ст. 14 установлено: «Преступлением признается виновно совершенное обществен­но опасное деяние, запрещенное настоящим Кодексом под угрозой применения наказания». Полагая, что данное опре­деление содержит четыре наиболее актуальных типа взаи­мосвязи (родовой и видовой, внешний и внутренний, объек­тивный и субъективный, материальный и формальный), каждый из которых так или иначе раскрывает содержание и соотношение признаков понятия преступления, остановимся на них отдельно.

Если обратиться к источникам права X—XVII вв., то в них трудно найти термин, который бы охватывал все нака­зуемые формы поведения. Древнерусское право, важнейшим памятником которого считается Русская Правда (в различ­ных редакциях), нередко использовало слово "обида", но было бы неверно считать, что оно подразумевало любое наказуе­мое действие, т. е. имело значение родового понятия. Анало­гичное нужно сказать и о терминах "лихое дело" (Судебник Ивана Грозного), "злое дело" (Соборное Уложение 1649 года) и т.д. Вместе с тем, уже в средневековых уставах и устав­ных грамотах начинают употребляться словосочетания типа: "кто преступит сии правила" (Устав князя Владимира Свя­тославича, Синодальная редакция), "а кто уставление мое порушит" (Устав князя Ярослава Мудрого. Краткая редак­ция), "а еще кто устав мой и уставление мое порушит" (Устав князя Ярослава Мудрого. Пространная редакция), "а кто иметь преступати сия правила" (Устав великого князя Все­волода) и т. д. Надо полагать, именно на основе такого рода словосочетаний (заключительная часть княжеских уставов) возникает и широко распространяется во времени Петра I обобщающий термин "преступление", с которым стали свя­зывать всякое уголовно наказуемое поведение. Этимология данного термина (сходная, кстати, с происхождением соот­ветствующих слов в английском и французском языке и т. д.), характеризуемая в законе, какие-либо границы, пределы, обусловила появление взглядов на преступления как на некоторого рода наруше­ния (воли, закона, права в объективном и субъективном смысле и т. п.), что и отразилось в одной из первых законо­дательных формулировок: "Всякое нарушение закона, че­рез которое посягается на неприкосновенность прав власти верховной или установленных ею властей, или же на права или безопасность общества или частных лиц, есть преступ­ление" (ст. 1 Уложения о наказаниях уголовных и исправи­тельных в редакции 1845 г.). Однако уже в следующей редак­ции (1885 г.) Уложения в нарушении чего-либо стали усмат­ривать не родовое понятие преступления, а один из его обязательных признаков: "Преступлением или проступком признается как самое противозаконное деяние, так и неис­полнение того, что под страхом наказания законом предпи­сано". Если не считать Руководящих начал 1919 г., где в пре­ступлении усматривалось "нарушение порядка обществен­ных отношений", то такое смещение акцента в родовой характеристике преступления можно считать традиционным и для советских уголовных кодексов, в которых первона­чально определение преступления непосредственно связы­валось с совершением действия или бездействия, а с приня­тием в 1958 г. Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик — с деянием как таковым. При этом в последнем случае специально пояснялся его смысл, в соот­ветствии с которым деянием считалось совершенное лицом действие или бездействие. Вновь принятый УК РФ отказал­ся от такого рода пояснений, но в части решения интересую­щего нас вопроса сохранил преемственность, ибо дает осно­вание констатировать: деяние — родовая, а виновность и запрещенность этого деяния под угрозой наказания — видо­вая специфика понятия преступления.

Аналогичного рода представления о взаимосвязи родо­вой и видовой специфики понятия преступления с давних пор господствуют и в отечественной уголовно-правовой на­уке. Вместе с тем высказывались и несколько другие мне­ния. Предлагалось усматривать в преступлении, например, не деяние как таковое, а действие и бездействие: "Согласно грамматическому толкованию термин "деяние" надлежит понимать как родовое понятие действия или бездействия. Однако такое грамматическое толкование не согласуется с систематическим: обращение к нормам Особенной части уголовных кодексов союзных республик показывает, что тер­мин "преступное деяние" включает не только действие или бездействие, но и преступные последствия"¹. Сравнительно чаще, однако, на роль родового понятия выдвигался термин "посягательство", но с разными, порой противоположными мотивировками. Так, желая акцентировать в преступлении его способность не только причинять, но и создавать угрозу причинения вреда, В. Д. Спасович отдавал предпочтение дан­ному термину потому, что им охватываются "и совершенные правонарушения, и покушения на правонарушения, и даже приготовления к правонарушениям"². Из иного толкования исходила Н. Ф. Кузнецова, которая, отстаивая мысль, что в действительности нет преступлений, которые не повлекли за собой реального вреда, писала: "Посягательство немыс­лимо без нанесения ущерба... В этой связи нам представля­ется более правильным определять преступление не как дей­ствие или бездействие, лишь направленное на причинение вреда правоохраняемым объектам (это характеристика лишь преступного действия), а как общественно опасное посягатель­ство на социалистические общественные отношения"³.

Приведем и другой пример весьма неоднозначной ин­терпретации термина "посягательство". Считая, что преступ­ление есть "предусмотренное уголовным законом общественно опасное посягательство на социалистические общественные отношения, виновно совершенное вменяемым лицом, достиг­шим возраста уголовной ответственности", М. П. Карпушин и В. И. Курлянский отмечали: "Можно было бы определить преступление как общественно опасное деяние. Однако об­щественно опасное деяние (объективно опасное) может со­вершить и невменяемый человек, и малолетний. Термин "по­сягательство"... более полно подчеркивает и объективную и субъективную общественную опасность"¹. Как раз иной смысл имел в виду Я. С. Таганцев, полагая, что данный термин ох­ватывает внешнюю сторону преступления, сам факт его со­вершения. "Вместе с тем, — полагал он, — так как наруше­ние интереса, охраняемого нормами, возможно и со стороны сил природы, и со стороны лица, не обладающего разумом, малолетнего и т. д., а между тем преступное нарушение норм предполагает наличность вины, то... его можно было бы от­тенить в самом определении преступления словом "деяние" в противоположность делу, факту"².

Констатируя в конечном счете наличие в отечественной литературе в рассматриваемом нами аспекте нескольких ва­риантов истолкования понятия преступления с точки зре­ния используемого в нем родового понятия и то, что в новом УК РФ за основу было взято наиболее распространенное, традиционное решение вопроса, обратим внимание и на раз­работанную в теории уголовного права концепцию, согласно которой преступление есть определенного рода отношение между людьми. К сожалению, в этой связи каких-либо но­вых дефиниций преступления пока еще не предлагалось. Более того, авторы разошлись во мнениях о возможности признания такого отношения общественным. В отличие от тех, кто положительно решает этот вопрос и характеризирует данное отношение как аномальное, антисоциальное, антагонистическое, конфликтное, криминальное и т. п., не­которые авторы настаивают на необходимости разграничить общественные отношения и индивидуальные, межличност­ные связи. Полагая, что преступление есть не первое, а вто­рое, они ссылаются на то, что: 1) общественные отношения — результат связи, "сцепления", говоря словами К. Маркса, людей; преступление не создает связи, а разрывает по край­ней мере одну из многих связей человека с другими людьми; 2) общественные отношения предполагают организованность и порядок; преступление — это акт, дезорганизующий по­рядок, акт индивидуального произвола; 3) общественные отношения опосредуются различными социальными инсти­тутами и учреждениями; преступление остается "голым" еди­ничным актом "изолированного индивида"; 4) общественные отношения — это отношения целостных систем, результат массовой деятельности людей, и поступок "включается" "в мир общественных отношений" тогда, когда соответствует этой деятельности; преступление — чужеродное образова­ние, внедрившееся в ткань общественных отношений; 5) об­щественные отношения — результат социальной деятель­ности; преступление антисоциально...; 6) общественные отношения имеют известные границы (сферы действия) и определенный круг субъектов; ни отдельно взятый преступ­ник, ни сколь угодно большая масса преступников никакой социальной общности не образуют¹.

Если попытаться сгруппировать все известные дефини­ции преступления с учетом специфики подхода к решению вопроса о взаимосвязи формального и материального, то сле­дует выделить три типа, которые с некоторой долей услов­ности назовем формальными, материальными и формально-материальными.

В первом из названных типов упоминается лишь о фор­мальной (юридической, правовой) стороне преступления. В законодательстве многих европейских государств этот под­ход достаточно четко обозначился в начале XIX в., что отра­зилось в разных формулировках признака противоправнос­ти: в Уложении о наказаниях уголовных и исправительных акцент делался на противозаконность деяния; в Уголовном Уложении 1903 г. — на воспрещенность деяния законом под страхом наказания; в законодательстве других европейских государств того периода — на законодательную объявленность деяния преступлением. В теоретическом аспекте нор­мативная закрепленность такого понимания преступления была связана с осознанием важности принципа того, что 1) предоставление суду права обла­гать наказанием деяния, прямо в законах не предусмотрен­ные, заключает в себе полное смешение деятельности су­дебной и законодательной; 2) предоставление суду такого права не только приравнивает судью к законодателю, но ста­вит его выше последнего, дает ему право контроля; 3) при­знавая такое право суда, мы наносим страшный удар граж­данской свободе и спокойствию каждого; 4) предоставление такого права суду вовсе не требуется, так как законодатель при первом указании практики на подобный недостаток всегда может заполнить пробел. В практическом плане лишению суда права прибегать к аналогии уголовного закона пред­шествовала огромная работа по систематизации различных отраслей права, кодификации уголовного законодательства, выявлению в нем пробелов, наслоений, дублирования, про­тиворечий. Иначе говоря, появление формальных определе­ний понятия преступления знаменовало собой новый, несо­мненно прогрессивный этап в развитии уголовно-правовой доктрины. В XX в. этой оценки придерживались законода­тели и ученые многих зарубежных государств. Что же каса­ется нашей страны, то в ней в этот период отношение к фор­мальному определению понятия преступления не оставалось неизменным.

Наиболее специфическим оно было в период до конца 50-х годов. Руководящие начала по уголовному праву РСФСР 1919г., определяя преступление, ограничивались выделени­ем в нем лишь признака общественной опасности совершае­мых лицом деяний. Это, если так можно выразиться, "чисто" материальный подход. Неупоминание в данном случае в за­конах о формальном признаке преступления, несомненно, свя­зано с желанием их разработчиков использовать институт аналогии в уголовном праве: "Ни один Уголовный кодекс, — утверждалось в докладе одного из авторов проекта УК РСФСР 1922 г. Д. И. Курского, — не в состоянии объять все­го многообразия уголовных деяний, которые могут совершать­ся и совершаются в действительности, и если мы хотим создать кодекс, с помощью которого можно было бы наи­более успешно бороться с опасными для советского строя явлениями, то мы должны иметь статьи, дающие возмож­ность судье действовать по аналогии, дающей возможность судье руководствоваться социалистическим правосознанием, чтобы найти выход из положения"¹. Но, в конечном счете, та­кого рода соображения не были главной причиной того, что теория уголовного права, определяя понятие преступления, всегда отдавала предпочтение в нем материальному, а не фор­мальному. Еще до принятия Основ уголовного законодательст­ва Союза ССР 1958 г., закрепивших предусмотренность дея­ний законом в качестве обязательного условия признания их преступлением и тем самым исключивших аналогию, ряд авторов считал возможным выделять в его понятии признак противоправности, отводя ему значение второстепенного, дополнительного. Весьма примечательны в этом смысле суж­дения, которые, характеризуя отношение советской науки к формальному признаку, в 1955 г. высказывал А. А. Герцензон: "Основываясь на идеях, заложенных в советском уголовном законодательстве, отражая принципы социа­листического правосознания, советские криминалисты выде­ляют основной признак, характеризующий преступление, — его общественную опасность... Вместе с тем, не ограничива­ясь выявлением этого основного признака, они указывают и на другие признаки, хотя и являющиеся производными, но позволяющие наиболее полно охарактеризовать сущность преступления — противоправность, наказуемость... Призна­ки эти, взятые "сами по себе" изолированно, оторвано от основного признака — общественной опасности, могли бы при­вести к формальному юридическому определению понятия преступления. Но взятые в сочетании с общественной опас­ностью, рассматриваемые как производные от нее, они поз­воляют советским юристам наиболее полно раскрыть пре­ступление"².

Характеристика существующих ныне взглядов на поня­тие преступления не будет достаточно полной, если не за­тронуть вопрос обоснованности признания самостоятельным признаком того, что называют наказуемостью деяния, и в отношении чего до последнего времени в теории уголовного права не было единства мнений: одни авторы настаивали на том, что наказуемость является обязательным признаком всякого преступления и должна трактоваться не как сам факт применения наказания в каждом отдельном случае, а как угроза его применения; другие либо вообще не считали наказуемость признаком преступления, полагая, что она выступает в качестве юридического последствия, либо не рас­сматривали ее в качестве самостоятельного признака, отводя ей роль составной части другого признака (уголовной проти­воправности деяния, запрещенности). В отличие от совет­ского законодательства, вообще не упоминавшего о наказуе­мости, определяя преступление, УК РФ признал ее, по сути, частью признака запрещенности.

К сожалению, и в этом аспекте новый закон трудно на­звать удачным. Каким бы образом ни решался вопрос отно­сительно запрещенности деяния, в любом случае нельзя не учитывать различий между тем, что характеризует понятие преступления, и тем, что раскрывает его значение вообще и в уголовно-правовом регулировании в частности. Нет нужды доказывать очевидное: объявление того или иного деяния преступным или непреступным не есть самоцель. В этой свя­зи, решая вопрос о роли понятия преступления в общем плане (на уровне механизма уголовно-правового регулирова­ния), заметим, что оно имеет значение юридического фак­та, т. е. того, с чем связываются отношения, регулируе­мые уголовным правом. Такая характеристика, безусловно, необходима, в частности, для того, чтобы раскрыть взаимос­вязи преступления как предмета данной отрасли законода­тельства. Вместе с тем нужно иметь в виду, что не уголовно-правовые отношения обусловливают необходимость при­знания деяния преступлением, признание деяния преступ­лением служит необходимой, обязательной предпосылкой их существования и, стало быть, они возникают тогда, когда преступление, все его обязательные признаки установлены.

Несомненно, большое теоретическое и практическое зна­чение имеет характеристика преступления в качестве осно­вания уголовной ответственности. Но следует ли по этим соображениям включать в число конструктивных признаков понятия преступления данное обстоятельство? Положительное решение такого вопроса неизбежно повлечет за собой вывод о том, что лицо должно нести уголовную ответствен­ность не за совершенное преступление, а за что-то иное. Аналогичное нужно сказать и в отношении наказуемости. Какой бы смысл в нее ни вкладывался, она может возникать лишь при условии, что факт преступности деяния уже уста­новлен. Не только элементарная логика, но и, если не счи­тать ст. 14 УК, вся законодательная практика свидетель­ствует в пользу того, что преступность и наказуемость явля­ются самостоятельными характеристиками деяния (например, в ст. 9 УК устанавливается: "Преступность и наказуемость деяния определяются уголовным законом...").

Итак, имея в виду это, а также все вышеизложенное, в конечном счете можно заключить, что в определении пре­ступления должно быть отражено следующее: 1) в нем дол­жна идти речь не о том, какое имеет значение преступле­ние, но о том, что в его качестве выступает, 2) преступление есть не само по себе деяние, проявление виновности, причинение или создание угрозы причинения вреда или пра­вонарушение (нарушение запрета), а отношение, характе­ризующееся определенной взаимосвязью внешнего (деянием) и внутреннего (виновностью), субъективного (отдельное, физическое, вменяемое, достигшее необходимого возраста лицо) и объективного (направленностью против личности, общества или государства), материального (общественной опасностью) и идеального (запретностью не в уголовно-правовом, а в широком смысле слова); 3) характер содержа­ния каждого признака преступления обусловливается тем, с какой именно стороной того или иного взаимодействия он непосредственно связан; 4) с какой бы стороной отношения ни был непосредственно связан признак преступления, он непременно сформулирован в законе и в силу этого носит формальный характер; 5) с учетом степени абстрактности формулировок признаков преступления можно сконструи­ровать несколько типов его определений. В наиболее абстрактном варианте: преступление есть предусмотренное зако­ном в таком качестве (как преступное, криминальное) отно­шение лица. В оптимальном варианте: преступление есть предусмотренное УК РФ в таком качестве отношение лица, выразившееся в виновном совершении им опасного для личности, общества или государства запрещенного деяния. В более развернутом варианте: преступление есть предусмотренное гипотезой действующего на соответствующей территории и в определенное время норм Общей и Особенной частей УК РФ отношение физического, вменяемого, достигшего установленного возраста лица, выразившееся в умышленном или неосторожном причинении или создании реальной угрозы причинения физического, имущественно­го, морального или иного вреда личности, обществу или го­сударству в результате совершенного лицом запрещенного действия или бездействия.