Метафизический и социологический методы познания правовой реальности

ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ СОЦИОЛОГИЕЙ И МЕТАФИЗИКОЙ ПРАВА

По отношению к правовой реальности как объекту познания существует немало исследовательских методов. У каждого из них есть свои сильные и слабые стороны, свои возможности и ограничивающие их пределы. Имеются они также у социологического и метафизического методов познания. Некогда, в классической традиции, берущей свое начало от Платона, оба эти метода существовали в неразрывном единстве. Спустя два тысячелетия Новое

время, сопровождавшееся неуклонным «разволшебствлением» мира и наступлением просветительского рационализма, стало свидетелем раздвоения прежде единого познавательного метода на два самостоятельных. В XIX в. О. Конт предпринял решительную попытку совершенно избавить социальное знание от метафизических компонентов. В итоге вместе с позитивизмом возникает социология, отмеченная печатью нарождающегося модерна с присущей тому установкой на разрыв с классическими культурными традициями.

Социологический метод, вырвавший право из контекстов физической и метафизической реальностей, пошел по пути принципиальной редукции своего предмета. Двигаясь исключительно в социальной плоскости, он не замедлил обнаружить свою ограниченность. Социологические рассуждения о праве разворачивались, как правило, в плоскости однозначно социальной детерминации: определенные социальные причины ведут к появлению тех или иных социально-правовых фактов и обстоятельств, которые, в свою очередь, порождают новые генерации социальных следствий, последние сами становились причинами новых социальных обстоятельств и т. д. Эта методологическая схема почти сразу стала оборачиваться объяснениями известного через известное, тиражированием рационалистически аранжированных трюизмов.

С самого начала за социологией права закрепился «имидж» рассудочной дисциплины, прагматичной, довольно суховатой и пронизанной духом «фактопоклонства». Западное сознание, само склонное к рассудочности и прагматизму, достаточно спокойно воспринимало подобный «имидж» молодой науки. В отечественной же культуре отношение к ней не было однозначным: периоды пристрастной заинтересованности и пылкой апологетики чередовались с периодами охлаждений и разочарований. Так, конец прошлого века ознаменовался характерным явлением в интеллектуальной жизни: недавнее широкое увлечение социологическими теориями стало сменяться интересом к метафизическим проблемам. Вчерашние социологи-марксисты превращались в идеалистов-метафизиков. Начало XX столетия, «серебряный век» отечественной культуры — это эпоха, когда наиболее крупные мыслители погрузились преимущественно в метафизические изыскания. Далее, в течение последующих семи десятилетий советского периода интеллектуальная жизнь обществоведов проходит в основном под сенью социологического редукционизма в его марксистской редакции. У социальной мысли оказались напрочь отрублены «метафизические крылья», и она стала совершенно неспособна к «метафизическим полетам». Обычным результатом ее познавательных усилий были редуцированные модели социально-правовых реалий, к тому же деформированные накладывав-

шимися на них официальными идеологемами. Даже в тех случаях, когда социология обращала свой взор на тончайшие духовные формы социального бытия, связанные с нравственностью, религией, искусством, они тут же включались в цепь типовых социальных детерминант, где каждой отводилось место на одной общей социодетерминистской линии закольцованных причин и следствий, напоминающей «ленту Мебиуса».

И, наконец, на исходе XX в. отечественная социально-правовая мысль вновь активизировала свои метафизические устремления. Последнему обстоятельству есть, по меньшей мере, три объяснения.

Первое — это возникшая возможность восстановить насильственно прерванную связь времен и досказать то, что не успели высказать отечественные мыслители начала века.

Второе — приход эпохи постмодерна, смысл которой вписывается в библейскую мифологему возвращения блудного сына. В роли блудного сына в данном случае выступает социологический метод, который «ощутил» потребность возврата в отчий дом классических традиций, в лоно покинутой им метафизики.

Третье — это то, что социологический метод в очередной раз обнаружил собственную несамодостаточность. Именно в такие моменты, когда для самих социологов становилось очевидным неудовлетворительное качество получаемой социологической информации, их интерес начинал перемещаться от позитивистских ориентиров в сторону метафизического метода ', от штампов юридического позитивизма к естественно-правовым философемам.

Таким образом,'последние полтора столетия духовной истории убеждают в том, что отношения между социологией права и метафизикой права складывались не по принципу взаимодополняемости их методологий, а скорее в соответствии с логикой их попеременных вытеснений. Социологическая наука либо преисполнялась пафосом самоуверенности и самодостаточности, либо же начинала испытывать потребность в дополнительной философской и метафизической проработке своих оснований. За тем, что внешне выглядело как колебания исторического «маятника», для нее крылись периодически обострявшиеся вопросы, связанные не только с качеством получаемого знания, но и с крупными метанаучными проблемами собственного предназначения.

' В XX в. на волне подобной неудовлетворенности многие западные социологи обратились к психоанализу, который стал своеобразным заменителем классической метафизики. Он позволял в исследованиях проблем социальной деятельности человека избегать рационалистической схематики. Но, в отличие от метафизики, он уводил ищущую мысль не в сверхфизическую высь, а вниз, в темные глубины биофизической материи.

Основной итог, к которому подошла социологическая наука на излете XX века, заключался в выводе о том, что ее суверенизация от метафизики не удалась, поскольку не дала ожидаемых результатов. Те достижения, что современная социология имеет на своем счету, в том числе в изучении права, не слишком утешительны, а те познавательные перспективы, что еще существуют на прежнем пути приобретения позитивных знаИий, не обещают больших открытий. В итоге обнаруживается новая тенденция, противоположная прежней, позитивистской, и несущая с собой стремление вновь воссоединить социологию права с метафизикой права, тем более, что ни та ни другая не выказывают признаков взаимной несовместимости.

ДОСТОЕВСКИЙ О СОЦИОЛОГИИ И МЕТАФИЗИКЕ ПРЕСТУПЛЕНИЙ

Социологический и метафизический методы представляют собой по отношению к праву два разных, но не противоположных познавательных подхода. Если первый при построении объяснительных моделей не идет дальше обнаружения тех или иных социальных причин, то второй непременно устремляется за пределы социальной реальности, туда, где, по его предположениям, присутствуют метафизические первопричины социальных причин. То есть один и тот же морально-правовой факт может быть рассмотрен либо в одном, либо в другом познавательном ракурсе. Философ С. Булгаков в свое время обратил внимание на то, что те вопросы, о которых любят рассуждать герои Достоевского, имеют две ипостаси — социологическую и метафизическую. С социологической точки зрения они выглядят как вопросы о социализме, анархизме, социальной переделке человека, а с метафизической — как вопросы о Боге и бессмертии души. Характерно, что С. Булгаков, сам ставший из социолога-марксиста метафизиком, говорит в данном случае именно о Достоевском и его героях. Более удачный пример было бы трудно привести. Творческое наследие великого писателя-мыслителя действительно представляет огромный интерес в свете проблемы соотношения социологии и метафизики. С большим вниманием относясь к той и другой, Достоевский оставил немало тонких и глубоких суждений о их познавательных возможностях.

В последнем романе Достоевского, «Братья Карамазовы», Иван Карамазов выступает одновременно в трех творческих ипостасях — как социолог, литератор (сочинитель поэмы) и мыслитель-метафизик. Он прямо говорит о себе как о любителе и собирателе «некоторых фактиков», то есть как о социологе. Пользуясь разными источниками — свидетельствами очевидцев, газетами, судебными отчетами, брошюрами, историческими хрониками и художественными произведениями, он собрал

«хорошую коллекцию» фактов, свидетельствующих о наиболее характерных особенностях человеческой природы и о состоянии общественных нравов в прошлом и настоящем. В его коллекции три раздела — факты азиатского происхождения, свидетельства из европейских источников и, наконец, «русизмы». Все они говорят об одном — о необычайной, превосходящей всякие разумные пределы жестокости человека, порождающей множество преступлений.

Из азиатской и европейской социальной практики Иван приводит по одному факту — о чудовищной жестокости турок в Болгарии, зверски терзавших грудных младенцев, и историю темного, неграмотного убийцы Ришара, который в тюрьме за то время, пока длилось следствие, был обучен грамоте, обращен в христианство, осыпан многими благотворительными милостями, а затем гильотинирован на площади в центре просвещенной Женевы. Далее следуют четыре «русизма». Первый он берет из стихотворения Некрасова о том, как мужик сечет, пьянея от собственной разгорающейся ярости, слабосильную, завязшую с тяжелым возом лошаденку по «плачущим, кротким глазам». Затем излагаются два факта из судебных хроник об истязаниях малолетних детей образованными родителями. И, наконец, последний приведенный факт, почерпнутый Иваном из какого-то старого сборника, вроде «Архива» или «Старины», — это история о том, как генерал-помещик затравил гончими псами восьмилетнего мальчика.

К каким же выводам приходит социолог-любитель Достоевского? Их у него оказывается три.

Первый вывод: если дьявол не существует и, стало быть, создал его человек, то создал он его по своему образу и подобию.

Второй: даже цивилизация не в состоянии изменить природу человека. Он продолжает оставаться столь же агрессивным и жестоким, как и во времена первобытного варварства. Разница между нецивилизованным русским и цивилизованным европейцем лишь в том, что жестокость последнего обставлена значительно большим количеством социальных условностей.

Непомерная жестокость людей по отношению к себе подобным, будучи непреложным фактом, тем не менее не укладывается в сознании собирателя социальных фактов, не поддается рациональному объяснению. Его рассудок заходит в тупик в попытках понять ее смысл. Отсюда парадоксальный вывод Ивана-социолога: «Я ничего не понимаю... я и не хочу теперь ничего понимать. Я хочу оставаться при факте. Я давно решил не понимать. Если я захочу что-нибудь понимать, то тотчас же изменю факту, а я решил оставаться при факте...» '. Эта тирада, произнесенная как