1 Декарт р Избр произв. М, 1950, с 618—619

собностыо побеждать и «духов» и страсти, задерживая сопровождающие их движения тела с помощью твердых суждений разума о добре и зле. Особенность же слабой воли и слабой души в том, что они не в состоянии следовать определенным правилам, требованиям разума и нравственности и поддаются страстям, которые могут попеременно перетягивать ее то в одну, то в другую сторону, заставляют бороться с собой и ставят в самое жалкое положение, делают душу жалкой и несчастной.

Большинство людей существуют, руководствуясь не только чувственными вожделениями. Человек может строить свою жизнь на основании рекомендаций разума. И все же нередко бывает так, что страсти подчиняют себе разумную часть души и заставляют сформулировать свою философию жизни, которая может оказаться либо философией наслаждений, либо философией, оправдывающей пороки и преступления.

ДИГРЕССИВНАЯ, СЕКСУАЛЬНО-ГЕДОНИСТИЧЕСКАЯ КАУЗО-МОДЕЛЬ («КРЕЙЦЕРОВА СОНАТА» Л.ТОЛСТОГО)

Считается, будто Л. Толстой при написании «Крейцеровой сонаты» (1889) руководствовался стремлением показать, что половая страсть — страшная, губительная сила, влекущая человека на путь преступления. В повести, по сути, три главных действующих лица — убийца Позднышев, его жена и музыка, точнее бетховен-ская соната для скрипки и фортепиано. Повествование построено в форме исповеди преступника. Оправданный судом присяжных и освобожденный из-под стражи, он едет поездом и рассказывает свою историю случайному попутчику. Принято считать, что устами Позднышева говорит сам Л. Толстой, излагающий собственные философские взгляды на многие важные вопросы человеческого бытия, в том числе и на преступление.

Позднышев утверждает, что современная цивилизация, разжигающая гедонистические и эротические наклонности, поощряющая чувственную любовь, разжигающая половые страсти, толкает людей к порокам и преступлениям. Именно так произошло с самим Позднышевым и его женой, отношения которых почти сразу обрели характер движения по замкнутому кругу. За чувственным влечением следовало сближение. После удовлетворения страсти и пресыщения рождалось охлаждение, переходящее в ссоры и нарастающее взаимоотчуждение. Спустя какое-то время вновь заявляло о себе влечение, и все повторялось в том же порядке, пока из-за вмешательства «проклятой музыки» не наступила развязка.

Показательно, что, рассказывая о преддверии и моменте совершения преступления, Позднышев наиболее часто характеризует себя посредством метафоры зверя, пробудившегося внутри него. Он вспоминает музыкальный вечер, когда его жена и скри-

пач Трухачевский исполнили Крейцерову сонату. Именно тогда Позднышев понял, что их чувственность разбужена музыкой и жена готова ему изменить. Когда после сонаты была сыграна какая-то страстная, «до похабности чувственная» вещица, он ощутил в себе потребность бить и разрушать. Так заявил о себе «бешеный зверь ревности».

То, что пережил герой «Крейцеровой сонаты», прослушав пьесу, может быть названо «анти-катарсисом» (греч. katharsis — очищение), потому что вместо очищения и просветления его дух испытал ощущение погружения в состояние нарастающей ярости и сгущающейся тьмы. Музыка выступила в качестве катализатора, приблизившего преступление. Она пробудила в Позднышеве бешеную энергию ревности и злобы, а с ними и потребность в разрушении и волю к насилию. И в этом была своя логика, поскольку семейная жизнь не дала Позднышевым ощущения счастья и гармонии. Супруги, не сумев придать своим страстям духовной наполненности, ощущали себя рабами чувственных вожделений и аффектов, сладострастными животными, попеременно впадавшими в состояния то плотской страсти, то взаимной ненависти. Сексуальность обнаружила себя как сила, способная разрушить заграждения из норм не только морали, но и права.

В описании Л. Толстым предкриминальных коллизий половой страсти ощутимо влияние философии Шопенгауэра, рассматривавшего эрос не только как жизнетворящее начало, но и как некоего враждебного демона, вносящего смуту и раздор в человеческую жизнь, разрушающего, губящего, толкающего на дурные дела и даже преступления. Позднышев и его жена становятся жертвами такого «демона», превратившего их поначалу в сладострастных животных, а затем возбудившего в муже зверя.

Несмотря на то, что Позднышев неоднократно называет себя «зверем», в «Крейцеровой сонате» обнаруживается совершенно иной уровень философского осмысления проблемы «человека-зверя», чем в одноименном романе Э. Золя. Для Золя убийство на сексуальной почве — это скорее биологический, чем социальный феномен, в котором преобладает исключительно витальная детерминация. Толстого же интересуют в первую очередь социокультурные и антропокультурные предпосьшки уголовного преступления. Если у Золя убийство — финал в судьбе преступника, за которым уже нет ничего, кроме тьмы его социально-нравственного небытия, то у Толстого убийство — поворотный момент, радикально меняющий нравственную судьбу человека, открывающий перед ним возможность духовного возрождения. Личная трагедия вырвала Позднышева из имморального мира прежних взглядов, распахнула перед ним мир христианских ценностей. И в этом Толстой — антипод не только Золя, но и де Сада.

До совершения преступления Позднышев исповедовал взгляды, сходные с воззрениями французских материалистов XVIII в., в том числе Ламетри и де Сада. Он, подобно де Саду, был убежден, что главное естественное право человека — это право на свободное проявление своих сексуально-гедонистических наклонностей. Как и де Сад, он видел в человеке имморального эгоиста, ищущего одних лишь наслаждений. Христианские заповеди тоже казались ему смешными и нелепыми условностями, которыми можно безнаказанно пренебрегать. Правда, Позднышев не доходил до крайних выводов, непосредственно переходящих в апологию преступления. В своих настроениях он был далек от того, чтобы связывать сексуальное наслаждение с разрушением, причинением страданий и убийством. Но судьба распорядилась так, что позиция сексуального гедонизма вывела его на путь «максимального разрушения» — убийства сексуального партнера. Но то, что де Сад считал естественным и оправданным, для Толстого выступило в качестве абсолютного зла, подлежащего нравственному осуждению и уголовному наказанию.

РЕГРЕССИВНО-АФФЕКТИВНАЯ КАУЗО-МОДЕЛЬ И. Кант определял страсть как влечение, исключающее всякую возможность человека владеть собой¹. Если аффект — это разовое, единичное проявление безудержности и неспособности владеть собой, то страсть представляет собой устойчивое психическое состояние, во власти которого человек может находиться продолжительное время. Аффекты-страсти способны превращать человека в подобие яростного, неукротимого зверя. Характерно, что метафора человека-зверя оставила свой след практически во всех культурах мира.'Древняя китайская мудрость, например, гласит: «Не все люди есть в зверях, но все звери есть в людях». На сходстве человека с животными и зверями настаивают восточные астрологические гороскопы.

Человека роднит с животными наличие инстинктивно-органических оснований его жизнедеятельности. Но если в поведении животных и зверей инстинктивная детерминация доминирует, а в их бессознательно-аффективных побуждениях отсутствует сознание цели, то у человека инстинкт часто входит в противоречие с его духом. В тех случаях, когда рациональное «Я» человека находит в себе силы и решимость вступить в борьбу с мощными инстинктивно-импульсивными порывами собственной природы, с разрушительными проявлениями своих страстей, начинает разыгрываться захватывающая внутренняя драма.

История культуры сохранила два выдающихся памятника, в которых тема взаимодействия человеческого и звериного начал