Антропогенные каузо-модели преступлений

Эпоха возрождения и последующие века Нового времени привели к тому, что в западной культуре стала доминировать антропоцентрическая картина миропорядка. Вытеснив прежнюю, тео-центрическую, картину мироздания с Богом в центре нее, Ренессанс поставил на место Бога человека. Вообразив себя альфой и омегой всего сущего, наделив себя статусом первопричины всего, что свершается с ним, не признавая иных источников добра и зла, западный человек начал формировать новую объяснительную парадигму сущего и должного. В ее русле сложился целый ряд нетрадиционных каузальных моделей преступления, имеющих антропогенный характер.

Антропогенный подход к проблеме причин и сущности преступления предполагает поиск источников и оснований криминальных деяний в человеческой природе, в ее психофизических свойствах, в том, что хотя и роднит человека с другими живыми существами, но, вместе с тем, является его принадлежностью именно как человека, а не просто организма.

То, что изнутри подталкивает человека к преступлениям, выступает для него в виде соблазнов и искушений, является производным от неких глубинных свойств его природы. Эти свойства, наклонности составляют неотъемлемую принадлежность человеческого существа и входят в определения человека в качестве атрибутов.

Важной особенностью человеческого существа, которую можно считать исходной антропологической аксиомой, является сле-дующее сущностное свойство: ее л и человек в состоянии что-либо совершить, то он обязательно это совершит. Все, что антропологически возможно и доступно, люди, одни или другие, обязательно, рано или поздно, пробуют проделать. Следствием этого является то непреложное состояние дел, согласно которому всевозможные подвиги и преступления, все доступные человеку чудеса благородства и проявления низости уже давным-давно обнаружились. Еще в Риме императоры Нерон и Калигула, перепробовав все, что только возможно осуществить, ломали голову над тем, что бы еще такое придумать, чего еще никто никогда не совершал.

Имея огромные возможности для самореализации, человек устремлял свои силы как на созидание, так и на разрушение. Как заметил писатель Р. Музиль, человек оказался равно способен и на людоедство и на критику чистого разума'. Издавна обнаружено, что природа, дав человеку ощущение своих колоссальных сил, не наделила его ощущением тех нормативных пределов, за которые эти силы не должны прорываться. Вся история цивилизации явилась демонстрацией того, как человек неустанно устанавливал эти ограничения в виде религиозно-нравственных и морально-правовых норм и столь же регулярно их нарушал. Это обстоятельство наводило многих мыслителей на идею изначальной поврежденное™ человеческой природы. Эта идея обретала самые разные формы, начиняя с мифологемы первородного греха и вплоть до современных концепций человеческой агрессивности. В русле сопутствующих им рассуждений лежит мысль М. Монте-ня о том, что на свете не найдется ни одного человека, который не заслуживал бы того, чтобы его повесили пять-шесть раз, включая его самого, автора этого высказывания.

КРИМИНАЛЬНОЕ «Я»

Криминальное «Я» противопоставляет общепринятой системе морально-правовых ценностей собственную иерархию ценностей и норм. Его аргументационно-мотивационная деятельность разворачивается при этом в двух направлениях. С одной стороны, это исполненные деструктивного азарта нападки на традиционные ценности, а с другой — попытки теоретически и даже философски обосновать правомерность собственных имморально-неправовых притязаний. Сведенные вместе, эти два направления интеллектуальной деятельности выступают как радикальная переоценка ценностей. Порой этот сложный умственный труд берут

Музиль Р. Человек без свойств. М., 1984, с. 220.

на себя профессиональные философы, оказывающиеся в итоге вольными или невольными идеологами либо уголовного, либо политического криминалитета. Так произошло с Ф. Ницше, которому удалось произвести подобную философскую «переоценку». Еще раньше так было с маркизом де Садом, Н. Макиавелли, греческими философами-циниками. Результатами их интеллектуального труда имели впоследствии возможность пользоваться и политические гладиаторы, и уголовные преступники.

В тех случаях, когда криминальное сознание само стремится проделать работу по экзистенциальному обоснованию своих преступных усилий, оно либо наделяет преступление ему не свойственными, а только лишь приписываемыми оправдательными смыслами, либо погружается в состояние фрустрации или смыслового вакуума, когда с пути, ведущего к преступлению, убираются все внутренние, мотивационные препятствия религиозно-нравственного и естественно-правового характера. Так, констатирующие суждения о том, что «Бога нет» или «Бог мертв» способны породить, наряду с ощущением свободы, вседозволенности, также ощущение пустоты и бессмыслицы сущего и, как следствие, нарастание агрессивности и готовности к деструктивно-криминальному активизму.

Криминальному разуму свойственно оправдывать свою позицию при помощи следующих аргументов:

1) бессмыслица бытия и отсутствие в мире каких-либо объективных и обязательных для всех нормативных начал;

2) неустранимость мировых дисгармоний, где все изначально уродливо искажено и потому, по сути, нет разницы между подвигом и преступлением; добродетелью и пороком;

3) принципиальное несовершенство человека как такового, с необходимостью толкающее его на преступления;

4) трансгрессивность человека как его родовое свойство, не позволяющее ему существовать только в пределах определенных социальных нормативов и постоянно провоцирующее его на нарушения существующих нравственно-правовых запретов;

5) подверженность человека внешним воздействиям естественных, социальных и метафизических причин, превращающих его в преступника;

6) существование особого разряда людей, возвышающихся благодаря своим выдающимся интеллектуально-волевым качествам над окружающими и потому имеющих право нарушать общепринятые нормы морали и права.

Для криминального разума главные цели сосредоточены не в самом преступлении, а в смыслах и ценностях сверхкриминального характера. Из всех экзистенциалов он выше всех ставит свободу. Но если в сознании цивилизованного субъекта с развитым

нравственно-правовым сознанием свобода неотрывна от понимания своей ответственности перед бытием, социумом и самим собой, то в криминальном сознании присутствует только первая часть этой оппозиции, трансформирующаяся в сознание своего права на вседозволенность.

КРИМИНАЛЬНОЕ «НЕ-Я»

Та реалия, которую еще до Фрейда часто определяли как «не-Я», представляет собой особую психическую данность, пребывающую за порогом индивидуального сознания, вне пределов досягаемости нормативно-регулятивних усилий рассудка и разума. Своей верхней границей «не-Я» соприкасается с индивидуальным «Я» как самосознающей целостностью. Что же касается его нижнего предела, то он, как таковой, у него попросту отсутствует и «не-Я» можно сравнить с бездонным колодцем, сообщающимся с архаическими глубинами стихийного бытия. «Попытайтесь мысленно наклониться над чужой душой, — писал Л. Шестов, — вы ничего не увидите, кроме пустоты, огромной, черной бездны, и в результате испытаете головокружение». Аналогичное чувство можно испытать и при попытке заглянуть в глубины собственного «не-Я». Там, в бездне этого «колодца» таятся темные страхи, неконтролируемые влечения, дикие фантазии, пугающие образы и еще многое из того, что невыразимо словами, не укладывается ни в какие рациональные модели и логические схемы, не поддается объяснениям и потому кажется чуждым, чужим, не своим. Отсюда наиболее распространенные формы отношения «Я» к «не-Я» — незнание, непонимание и недоумение.

Двоение внутреннего мира на «Я» и «не-Я» — один из самых драматических сюжетов человеческого бытия. Именно здесь, между полюсами этой антитезы рождались и по сей день рождаются самые крупные и страшные экзистенциальные трагедии, запечатленные всей многовековой историей мировой культуры — религиями, искусством, философией.

Позывы к преступлению могут исходить из обеих сфер, то есть и от «Я», и от «не-Я». В первом случае они выглядят как сознательные мотивы, во втором — как бессознательные психические импульсы агрессивно-оборонительного характера. Последние далеко не всегда доводятся до сознания индивида и могут быть не ясны ему самому в силу их значительного отличия от рациональных, отчетливо сознаваемых мотивов. Он может с удивлением обнаружить их в себе, и у него будут все основания для того, чтобы не считать их принадлежностью своего «Я» из-за их очевидной чужеродности.

Подобные коллизии обнаруживают, что преступники зачастую сами не в полной мере понимают, что толкнуло их на пре-

ступление. Между «Я» и «не-Я» оказывается барьер, за который разум не в состоянии проникнуть.

Чаще всего «не-Я» выступает как темный двойник человеческого «Я», как его тайная, повсюду за ним следующая тень, обладающая агрессивными наклонностями, способная провоцировать человека на проступки и преступления. В глубинах «не-Я» дремлет память о диком, первобытном прошлом, и для этой дремлющей энергии наиболее предпочтительными формами разрядки являются борьба, насилие и разрушение. То есть «не-Я» способно перехватывать инициативу «Я» и навязывать ему свою линию поведения.

Французский исследователь Э. Морен посвятил способности человека сочетать в своих действиях разумность и неразумие отдельное исследование, в котором выделяются две основные ипостаси человеческого существа. Первая — это «человек разумный», то есть способный к самоконтролю, сомнению, организованности, конструктивному осуществлению начатых дел. Вторая — «человек неразумный», не имеющий самосознания, не способный к самоконтролю, безрассудный, деструктивный, одержимый химерами, не отличающий воображаемое от реального. И обе эти ипостаси неотрывны одна от другой, взаимопроникают друг в друга. В итоге, замечает Э. Морен, можно говорить, что «человек по своей сути — мудрец-безумец. Человеческая истина допускает ошибку. Человеческий порядок допускает беспорядок»'. Что же касается развития цивилизации и культуры, которое, несмотря ни на что, все же реально существует, то оно идет и вопреки и благодаря проявлениям человеческрй неразумности и порождаемым ею ошибкам и беспорядку.

«ПОДПОЛЬЕ» КАК ЕДИНСТВО «Я» И «НЕ-Я» Понятие «подполья» ввел в сферу человековедения Ф. М. Достоевский. Его новелла «Записки из подполья» — одно из самых загадочных и парадоксальных произведений писателя. Ее герой, продолжающий линию греческих философов-циников, с безумной отвагой заявляет: «Какое мне дело до законов природы и науки, если они мне не нравятся...» Он бунтует против безблагодатного, погрязшего во зле мира и посягает на его первоосновы. Его не страшит таинственная мощь мироздания, для него не существует ни тайны, ни чуда, ни авторитета. По его убеждению, в физическом мире, где живут люди и отсутствует Бог, нет достаточных оснований быть добрым, любящим и справедливым. Но поскольку другого мира не дано, значит надо принимать как неизбежность