1820-1821 Гг. Ср. Послание Пушкина к в. Л. Давыдову (т. 1, стр. 145 и 579).

...la cousine de М-me Lubomirska. - Вероятно, речь идет о Каролине

Собаньской. Ей посвящено стихотворение "Что в имени тебе моем?.." (т. 2,

стр. 285 и 718).

Погорелое городище - посад в Тверской губернии, где Пушкин был в 1828

г.

Le compte revenir aussi sur Шуйский. - Как свидетельствуют воспоминания

С. П. Шевырева, Пушкин во время своего пребывания в Москве в 1826-1827 гг.

"сам говорил, что намерен писать еще "Лжедимитрия" и "Василия Шуйского", как

продолжение "Бориса Годунова", и еще нечто взять из междуцарствия: это было

бы вроде шекспировских хроник" (Л. Mайков, Пушкин, СПб. 1899, стр. 330). В

перечне пьес, задуманных Пушкиным, значится "Дмитрий и Марина" (см. т. 4,

стр. 561).

...beaucoup du Henri IV dans Дмитрий. - Генрих IV, французский король,

прославленный как просвещенный монарх в "Генриаде" Вольтера (1723).

Helas j'entends les doux sons de la langue grecque. - Неточная цитата

из трагедии Лагарпа "Филоктет".

Перевод:

Вот моя трагедия, раз уж вы непременно хотите ее, но я требую, чтобы

прежде прочтения вы пробежали последний том Карамзина. Она полна славных

шуток и тонких намеков на историю того времени, вроде наших киевских и

каменских обиняков. Надо понимать их - это sine qua non1.

По примеру Шекспира я ограничился развернутым изображением эпохи и

исторических лиц, не стремясь к сценическим аффектам, к романтическому

пафосу и т. п. ... Стиль трагедии смешанный. Он площадной и низкий там, где

мне приходилось выводить людей простых и грубых, - что касается грубых

непристойностей, не обращайте на них внимания: это писалось наскоро и

исчезнет при первой же переписке. Меня прельщала мысль о трагедии без

любовной интриги. Но, не говоря уже о том, что любовь весьма подходит к

романическому и страстному характеру моего авантюриста, я заставил Дмитрия

влюбиться в Марину, чтобы лучше оттенить ее необычный характер. У Карамзина

он лишь бегло очерчен. Но, конечно, это была странная красавица. У нее была

только одна страсть: честолюбие, но до такой степени сильное и бешеное, что

трудно себе представить. Посмотрите, как она, вкусив царской власти,

опьяненная несбыточной мечтой, отдается одному проходимцу за другим, деля то

отвратительное ложе жида, то палатку казака, всегда готовая отдаться

каждому, кто только может дать ей слабую надежду на более уже не

существующий трон. Посмотрите, как она смело переносит войну, нищету, позор,

в то же время ведет переговоры с польским королем как коронованная особа с

равным себе и жалко кончает свое столь бурное и необычайное существование. Я

уделил ей только одну сцену, но я еще вернусь к ней, если бог продлит мою

жизнь. Она волнует меня как страсть. Она ужас до чего полька, как говорила

кузина г-жи Любомирской.

Гаврила Пушкин - один из моих предков, я изобразил его таким, каким

нашел в истории и в наших семейных бумагах. Он был очень талантлив - как

воин, как придворный и в особенности как заговорщик. Это он и Плещеев своей

неслыханной дерзостью обеспечили успех Самозванца. Затем я снова нашел его в

Москве в числе семи начальников, защищавших ее в 1612 году, потом в 1616

году, заседающим в Думе рядом с Козьмой Мининым, потом воеводой в Нижнем,

потом среди выборных людей, венчавших на царство Романова, потом послом. Он

был всем чем угодно, даже поджигателем, как это доказывается грамотою,

которую я нашел в Погорелом Городище - городе, который он сжег (в наказание

за что-то), подобно проконсулам Национального Конвента.

Я намерен также вернуться и к Шуйскому. Он представляет в истории

странную смесь смелости, изворотливости и силы характера. Слуга Годунова, он

одним из первых бояр переходит на сторону Дмитрия. Он первый всупает в

заговор, и он же, заметьте, сам берется выполнить все это дело, кричит,

обвиняет, из предводителей становится рядовым воином. Он готов погибнуть,

Дмитрий милует его уже на лобном месте, ссылает и с тем необдуманным

великодушием, которое отличало этого милого авантюриста, снова возвращает ко

двору и осыпает дарами и почестями. Что же делает Шуйский, чуть было не

попавший под топор и на плаху? Он спешит создать новый заговор, успевает в

этом, заставляет себя избрать царем и падает - и в своем падении сохраняет

больше достоинства и силы духа, нежели в продолжение всей своей жизни.

В Дмитрии много общего с Генрихом IV. Подобно ему он храбр, великодушен

и хвастлив, подобно ему равнодушен к религии - оба они из политических

соображений отрекаются от своей веры, оба любят удовольствия и войну, оба

увлекаются несбыточными замыслами, оба являются жертвами заговоров... Но у

Генриха IV не было на совести Ксении - правда, это ужасное обвинение не

доказано, и я лично считаю своей священной обязанностью ему не верить.

Грибоедов критиковал мое изображение Иова - патриарх, действительно,

был человек большого ума, я же по рассеянности сделал из него дурака.

Создавая моего Годунова, я размышлял о трагедии - и если бы вздумал

написать предисловие, то вызвал бы скандал - это, может быть, наименее

понятый жанр. Законы его старались основать на правдоподобии, а оно-то

именно и исключается самой сущностью драмы; не говоря уже о времени, месте и

проч., какое, черт возьми, правдоподобие может быть в зале, разделенной на

две части, из коих одна занята 2000 человек, будто бы невидимых для тех,

которые находятся на подмостках.