Журнал мой предлагаю правительству - как орудие его действия на общее

мнение.

Официальность.

2. КОНТОРА ПОД ВЕДОМСТВОМ РЕДАКТОРА...

Контора под ведомством Редактора.

Подписка в экспедициях и в почтамте.

Рассылка по домам.

Книги:

1. Подписная, билетов.

2. Поступающих денег.

3. Книга прихода и расхода.

4. Отдельный счет с бумагой.

5. Книги с разнощ., жалоб.

6. Сотрудники.

7. Покупки.

Исполнитель.

Сотрудники.

3. ОБОЗРЕНИЕ ОБОЗРЕНИЙ

Некоторые из наших писателей видят в русских журналах представителей

народного просвещения, указателей общего мнения и проч. и вследствие сего

требуют для них того уважения, каким пользуются Journal des debats и

Edinburgh review.

Определяйте значение слов, говорил Декарт. Журнал в смысле, принятом в

Европе, есть отголосок целой партии, периодические памфлеты, издаваемые

людьми, известными сведениями и талантами, имеющие свое политическое

направление, свое влияние на порядок вещей. Сословие журналистов есть

рассадник людей государственных - они знают это и, собираясь овладеть общим

мнением, они страшатся унижать себя в глазах публики недобросовестностью,

переметчивостью, корыстолюбием или наглостью. По причине великого конкурса

невежество или посредственность не может овладеть монополией журналов, и

человек без истинного дарования не выдержит l'epreuve {1} издания.

Посмотрите, кто во Франции, кто в Англии издает сии противоборствующие

журналы? Здесь Шатобриан, Мартиньяк, Перонет, там Гиффорд, Джефри, Питт. Что

ж тут общего с нашими журналами и журналистами - шлюсь на собственную

совесть наших литераторов? Спрашиваю, по какому праву "Северная пчела" будет

управлять общим мнением русской публики; какой голос может иметь "Северный

Меркурий"?

4. О НОВЕЙШИХ РОМАНАХ

Barnave, Confession, Femme guillotinee.

Eugene Sue.

de Vigny. Hugo.

Balzac. Scenes de la vie privee, Peau de chagrin, Contes bruns,

drolatiques.

Musset. Table de nuit {1}

Поэзия французская - Byron.

Муравьев

Полевой (полромана)

Свиньин

Карамзин.

5. О СОВРЕМЕННОЙ ФРАНЦУЗСКОЙ ПОЭЗИИ

Всем известно,что французы народ самый антипоэтический. Лучшие писатели

их, славнейшие представители сего остроумного и положительного народа,

Montaigne, Voltaire, Montesquieu, Лагарп и сам Руссо, доказали, сколь

чувство изящного было для них чуждо и непонятно.

Если обратим внимание на критические результаты, обращающиеся в народе

и принятые за литературные аксиомы, то мы изумимся их ничтожности или

несправедливости. Корнель и Вольтер, как трагики, почитаются у них равными

Расину; Ж.-Б. Руссо доныне сохранил прозвище великого. Первым их лирическим

поэтом почитается теперь несносный Беранже, слагатель натянутых и манерных

песенок, не имеющих ничего страстного, вдохновенного, а в веселости и

остроумии далеко отставших от прелестных шалостей Коле. Не знаю, признались

ли наконец они в тощем и вялом однообразии своего Ламартина, но тому лет 10

они без церемонии ставили его наравне с Байроном и Шекспиром. "Cing Mars",

посредственный роман графа де Виньи, равняют с великими созданиями Вальтера

Скотта. Разумеется, что их гонения столь же несправедливы, как и любовь.

Между молодыми талантами нынешнего времени Сент-Бев менее всех известен, а

между тем он чуть ли не самый замечательный.

Стихотворения его, конечно, очень оригинальны и, что важнее, исполнены

искреннего вдохновения. В "Литературной газете" упомянули о них с похвалою,

которая показалась преувеличена. Ныне V. Hugo, поэт и человек с истинным

дарованием, взялся оправдать мнения петербургского журнала: он издал под

заглавием "Les Feuilles d'automne" {1} том стихотворений, очевидно писанных

в подражание книге Сент-Бева "Les Consolations" {2}.

РУССКОЕ ДВОРЯНСТВО ЧТО НЫНЕ ЗНАЧИТ?..

Русское дворянство что ныне значит? - какими способами делается

дворянин? - что из этого следует. Глубокое презрение к сему званию.

Дворянин-помещик. Его влияние и важность - рекрутство - права. Дворянин в

службе - дворянин в деревне. Происхождение дворянства. Дворянин при дворе.

О НИЧТОЖЕСТВЕ ЛИТЕРАТУРЫ РУССКОЙ

Долго Россия оставалась чуждою Европе. Приняв свет христианства от

Византии, она не участвовала ни в политических переворотах, ни в умственной

деятельности римско-кафолического мира. Великая эпоха Возрождения не имела

на нее никакого влияния; рыцарство не одушевило предков наших чистыми

восторгами, и благодетельное потрясение, произведенное крестовыми походами,

не отозвалось в краях оцепеневшего севера... России определено было высокое

предназначение... Ее необозримые равнины поглотили силу монголов и

остановили их нашествие на самом краю Европы; варвары не осмелились оставить

у себя в тылу порабощенную Русь и возвратились на степи своего востока.

Образующееся просвещение было спасено растерзанной и издыхающей Россией...

{1}

Духовенство, пощаженное удивительной сметливостию татар, одно - в

течение двух мрачных столетий - питало бледные искры византийской

образованности. В безмолвии монастырей иноки вели свою беспрерывную

летопись. Архиереи в посланиях своих беседовали с князьями и боярами, утешая

сердца в тяжкие времена искушений и безнадежности. Но внутренняя жизнь

порабощенного народа не развивалась. Татаре не походили на мавров. Они,

завоевав Россию, не подарили ей ни алгебры, ни Аристотеля. Свержение ига,

споры великокняжества с уделами, единовластия с вольностями городов,

самодержавия с боярством и завоевания с народной самобытностью не

благоприятствовали свободному развитию просвещения. Европа наводнена была

неимоверным множеством поэм, легенд, сатир, романсов, мистерий и проч., но

старинные наши архивы и вивлиофики, кроме летописей, не представляют почти

никакой пищи любопытству изыскателей. Несколько сказок и песен, беспрестанно

поновляемых изустным преданием, сохранили полуизглаженные черты народности,

и "Слово о полку Игореве" возвышается уединенным памятником в пустыне нашей

древней словесности.

Но и в эпоху бурь и переломов цари и бояре согласны были в одном: в

необходимости сблизить Россию с Европою. Отселе сношения Ивана Васильевича с

Англией, переписка Годунова с Данией, условия, поднесенные польскому

королевичу аристократией XVII столетия, посольства Алексея Михайловича...

Наконец, явился Петр.

Россия вошла в Европу, как спущенный корабль, при стуке топора и при

громе пушек. Но войны, предпринятые Петром Великим, были благодетельны и

плодотворны. Успех народного преобразования был следствием Полтавской битвы,

и европейское просвещение причалило к берегам завоеванной Невы.

Петр не успел довершить многое, начатое им. Он умер в поре мужества, во

всей силе творческой своей деятельности. Он бросил на словесность взор

рассеянный, но проницательный. Он возвысил Феофана, ободрил Копиевича,

невзлюбил Татищева за легкомыслие и вольнодумство, угадал в бедном школьнике

вечного труженика Тредьяковского. Семена были посеяны. Сын молдавского

господаря воспитывался в его походах; а сын холмогорского рыбака, убежав от

берегов Белого моря, стучался у ворот Заиконоспасского училища. Новая

словесность, плод новообразованного общества, скоро должна была родиться.

В начале 18-го столетия французская литература обладала Европою. Она

должна была иметь на Россию долгое и решительное влияние. Прежде всего

надлежит нам ее исследовать.

Рассмотря бесчисленное множество мелких стихотворений, баллад, рондо,

вирле, сонетов и поэм аллегорических, сатирических, рыцарских романов,

сказок, фаблио, мистерий etc., коими наводнена была Франция в начале 17-го

столетия, нельзя не сознаться в бесплодной ничтожности сего мнимого

изобилия. Трудность, искусно побежденная, счастливо подобранное повторение,

легкость оборота, простодушная шутка, искреннее изречение - редко

вознаграждают усталого изыскателя.

Романтическая поэзия пышно и величественно расцветала по всей Европе.

Германия давно имела свои Нибелунги, Италия - свою тройственную поэму,

Португалия - Лузиаду, Испания - Лопе де Вега, Кальдерона и Сервантеса,

Англия - Шекспира, а у французов Вильон воспевал в площадных куплетах кабаки

и виселицу и почитался первым народным поэтом! Наследник его Марот, живший в

одно время с Ариостом и Камоенсом, rima des triolets, fit fleurir la

ballade {1}.

Проза уже имела решительный перевес. Скептик Монтань и циник Рабле были

современники Тассу.

Люди, одаренные талантом, будучи поражены ничтожностию и, должно

сказать, подлостью французского стихотворства, вздумали, что скудность языка

была тому виною, и стали стараться пересоздать его по образцу древнего

греческого. Образовалась новая школа, коей мнения, цель и усилия напоминают

школу наших славяно-руссов, между коими также были люди с дарованиями. Но

труды Ронсара, Жоделя и Дюбелле остались тщетными. Язык отказался от

направления ему чуждого и пошел опять своей дорогою.

Наконец, пришел Малерб, с такой яркой точностию, с такою строгой

справедливостию оцененный великим критиком.

Enfin Malherbe vint et le premier en France

Fit sentir dans les vers une juste cadence,

D'un mot mis en sa place enseigna le pouvoir

Et reduisit la Muse aux regles du devoir.

Par ce sage ecrivain la langue reparee.

N'offrit plus rien de rude a l'oreille epuree.

Les stances avec grace apprirent a tomber

Et le vers sur le vers n'osa plus enjamber {2}.

Но Малерб ныне забыт подобно Ронсару, сии два таланта, истощившие силы

свои в усовершенствовании стиха... Такова участь, ожидающая писателей,

которые пекутся более о наружных формах слова, нежели о мысли, истинной

жизни его, не зависящей от употребления!

Каким чудом посреди сего жалкого ничтожества, недостатка истинной

критики и шаткости мнений, посреди общего падения вкуса вдруг явилась толпа

истинно великих писателей, покрывших таким блеском конец XVII века?

Политическая ли щедрость кардинала Ришелье, тщеславное ли покровительство

Людовика XIV были причиною такого феномена? или каждому народу судьбою

предназначена эпоха, в которой созвездие гениев вдруг является, блестит и

исчезает?.. Как бы то ни было, вслед за толпою бездарных, посредственных или

несчастных стихотворцев, заключающих период старинной французской поэзии,

тотчас выступают Корнель, Буало, Расин, Мольер и Лафонтен, Паскаль, Боссюэт

и Фенелон. И владычество их над умственной жизнью просвещенного мира гораздо

легче объясняется, нежели их неожиданное пришествие.

У других европейских народов поэзия существовала прежде появления

бессмертных гениев, одаривших человечество своими великими созданиями. Сии

гении шли по дороге уже проложенной. Но у французов возвышенные умы 17-го

столетия застали народную поэзию в пеленках, презрели ее бессилие и

обратились к образцам классической древности. Буало, поэт, одаренный мощным

талантом и резким умом, обнародовал свое уложение, и словесность ему

покорилась. Старый Корнель один остался представителем романтической

трагедии, которую так славно вывел он на французскую сцену.

Несмотря на ее видимую ничтожность, Ришелье чувствовал важность

литературы. Великий человек, унизивший во Франции феодализм, захотел также

связать и литературу. Писатели (во Франции класс бедный, дерзкий и

насмешливый) были призваны ко двору и задарены пенсиями, как и дворяне.

Людовик XIV следовал системе кардинала. Вскоре словесность сосредоточилась

около его трона. Все писатели получили свою должность. Корнель, Расин тешили

короля заказными трагедиями, историограф Буало воспевал его победы и

назначал ему писателей, достойных его внимания, камердинер Мольер при дворе

смеялся над придворными. Академия первым правилом своего устава положила:

хвалу великого короля. Были исключения: бедный дворянин (несмотря на

господствующую набожность) печатал в Голландии свои веселые сказки о

монахинях, а сладкоречивый епископ в книге, исполненной смелой философии,

помещал язвительную сатиру на прославленное царствование... Зато Лафонтен

умер без пенсии, а Фенелон в своей епархии, отдаленный от двора за

мистическую ересь.

Отселе вежливая, тонкая словесность, блестящая, аристократическая,

немного жеманная, но тем самым попятная для всех дворов Европы, ибо высшее

общество, как справедливо заметил один из новейших писателей, составляет во

всей Европе одно семейство.

Между тем великий век миновался. Людовик XIV умер, пережив свою славу и

поколение своих современников. Новые мысли, новое направление отзывались в

умах, алкавших новизны. Дух исследования и порицания начинал проявляться во

Франции. Умы, пренебрегая цветы словесности и благородные игры воображения,

готовились к роковому предназначению XVIII века...

Ничто не могло быть противуположнее поэзии, как та философия, которой