I. Вступительная беседа.

1. Слово учителя.

— Что вы знаете об историческом этапе нашей страны как тоталитарного государства?

— Как это отразилось на судьбе русской литературы? О времени репрессий, политике беспросветной лжи, глумления и издевательства над человеческой личностью вы могли узнать из повестей «Ночевала тучка золотая» А. Приставкина, «Черные камни» А. Жигулина. В рассказах В. Шаламова показана еще одна сторона этой политики: в лагерях была целая система истребления, физического и нравственного уничтожения человека, осужденного по 58-й статье. Миллионам людей государственная машина «перемолола судьбы, самое лучшее, что было», как писал Шаламов, сам проведший в неволе почти два десятилетия.

2. Художественное чтение подготовленным учеником.

Из статьи О. В. Волкова «Незаурядный талант».

Есть люди, встречи с которыми вызывают не только сочувствие и сострадание, но и жгучее ощущение своей вины перед ними. Вины из-за того, что на твою долю не досталось и сотой доли перенесенных ими бед и унижений.

Я общался с Варламом Шаламовым после его реабилитации, когда уже были опубликованы его первые книги, сразу замеченные и получившие признание....

У Варлама Тихоновича слегка дергалась голова, и слушал он собеседника напряженно — следствие побоев, навсегда повредивших его слух. Выдавал и нездоровый, желтовато-бледный цвет лица — из-за длительного пребывания на сорокаградусном морозе, продубившем кожу на всю жизнь. Ходил он, прихрамывая и опираясь на палку. И в условиях однокомнатной московской квартиры Шаламов выглядел зэком, привыкшим к алюминиевой кружке и миске, нарезанным на столе ломтям хлеба, который он ел, держа кусок в одной руке, а другую подставляя горстью, чтобы не ронять крошек. В комнате было голо, хозяин не хотел заботиться о комфорте. Неприхотливая меблировка — железная кровать, не слишком аккуратно застеленная, кухонный стол и тройка разнобойких стульев — составляла убранство комнаты, однако пол был чисто выметен и книги на полке аккуратно составлены. На единственном столе, за которым мы чаевничали, стояла сверкающая чистотой новенькая пишущая машинка.

Говорил Варлам Тихонович медленно, с запинками, чувствовалась его выработанная годами привычка к одиночеству, замкнутость характера. Мы разговаривали на профессиональные темы — я и познакомился с Шаламовым после того, как написал рецензию на сборник его колымских рассказов, горячо рекомендуя его издательству «Советский писатель». Впрочем, бесполезно. В те годы никакое издательство не могло и помыслить их опубликовать. То был потрясающий своей правдивостью сборник свидетельств о страшных, тщательно засекречиваемых палаческих делах, творимых на Колыме.

На долю автора рассказов о Колыме пришлись как раз те тяжелые мучительства, что в них описаны, Да, именно он виделся мне с кайлом в руках, долбящим породу на лютом морозе... Именно ему грозила казнь за невыполнение нормы выработки, о которой он писал в новелле «Одиночный замер». И, глядя на дрожащие руки Шаламова, на нервный тик, то и дело подергивающий его лицо, на застывший взгляд, я знал: в его свидетельствах нет ни грамма выдумки, передачи с чужих слов, все это испытал на себе сидящий передо мной истерзанный, но еще сильный, еще не сдающийся человек... Перед тем, как перенес колымчанин Шаламов проведенные на Колыме СЕМНАДЦАТЬ лет, меркнут испытания сонма зэков на прочих островах Архипелага...

Измученным инвалидом подошел писатель к концу своего трагического пути. Брали свое недуги: крепкий от природы организм, подточенный пытками и лишениями, не выдержал.

Язвит сознание, что кончил свои дни Шаламов в доме для инвалидов. Около него не было родной души, которая бы скрасила его последние дни. Он выстоял, у него хватило сил, чтобы остаться человеком вопреки ожесточавшим и принижавшим условиям. Однако ценой веры в возможности торжества добра, ценой отчуждения от людей... Он много знал, видел, помнил, как никто, и, обладая редкой памятью, эрудицией и начитанностью, был бы особенно нужен в новых условиях.