Женское образование.
Вопрос о месте женщины в обществе неизменно связывался с отношением к ее образованию. Петровская государственность, пронизанная духом учения, государство, естественно, столкнулись и с вопросами женского образования.
Знание считалось привилегией мужчин, образование женщины обернулось проблемой ее места в обществе, созданном мужчинами.
Не только государственность, но и общественная жизнь строилась как бы для мужчин: женщина, которая претендовала на серьезное положение в сфере культуры, тем самым присваивала себе часть мужских ролей. Фактически весь век был отмечен борьбой женщины за то, чтобы, завоевав право на место в культуре, не потерять права быть женщиной.
На первых порах инициатором приобщения женщины к просвещению стало государство.
Еще с начала века, в царствовании Петра I, столь важный в женской жизни вопрос, как замужество, неожиданно связался с образованием. Петр специальным указом предписал неграмотных дворянских девушек, которые не могут подписать хотя бы свою фамилию, - не венчать. Так возникает, хотя пока что и в исключительно своеобразной форме, проблема женского образования.
В начале XVIII века вопрос грамотности был поставлен очень остро. Необходимость женского образования и характер его стали предметом споров и связались с общим пересмотром типа жизни, типа быта.
Отношение самой женщины к грамоте, книге, образованию было еще очень напряженным.
Подлинный переворот в педагогические представления русского общества XVIII века внесла мысль о необходимости специфики женского образования.
Учебные заведения для девушек – такова была потребность времени – приняли двоякий характер: появились частные пансионы, но одновременно возникла и государственная система образования. Становление ее связано с именем известного деятеля культуры XVIII века И.И. Бецкого. Бецкой был приближен к правительственным кругам и в целом отражал настроения Екатерины II.
Екатерина же хотела осуществить далеко идущую образовательную программу. Она носилась с широкими воспитательными проектами – с идеей создания совершенно нового человека. Для будущего человека нужны были и новые города – Екатерина стремилась и к этому: после пожара в Твери она проектировала создать на ее месте совершенно новый город.
В итоге возникло то учебное заведение, которое потом существовало довольно долго и называлось по помещению, где оно располагалось, Смольным институтом, а ученицы его – смолянками. Смольный институт в Воскресенском женском монастыре (в XVIII веке – на тогдашней окраине Петербурга) был задуман как учебного заведение с очень широкой программой. Предполагалось, что смолянки будут обучаться по крайней мере двум языкам (кроме родного, немецкому и французскому; позже в план внесли итальянский), а также физике, математике, астрономии, танцам и архитектуре. Как обнаружилось впоследствии, все это в значительной степени осталось на бумаге.
Общая структура Смольного института была такова. Основную массу составляли девушки дворянского происхождения, но при Институте существовало «Училище для малолетних девушек» недворянского происхождения, которых готовили для ролей будущих учительниц и воспитательниц (позже оно было преобразовано в Александровский институт). Эти две «половины» враждовали между собой. «Дворянки» из дразнили «мещанок», и те не оставались в долгу.
Учиться в Смольном институте считалось почетным, и среди смолянок попадались девушки из очень богатых и знатных семей. Однако, чаще институтки происходили из семей не очень богатых, но сохранивших еще хорошие связи.
Обучение в Смольном институте длилось девять лет. Сюда привозили маленьких девочек пяти-шести лет, и в течение девяти лет они жили в институте, как правило не видя, или почти не видя, дома. Если родители, жившие в Петербурге, еще могли посещать своих дочерей (хотя и эти посещения специально ограничивались), то небогатые, особенно провинциальные институтки на годы были разлучены с родными.
Такая изоляция смолянок была частью продуманной системы. В основу обучения клался принцип замкнутости: институток вполне осознанно отделяли от домашней атмосферы. Традиция эта восходила к И.И. Бецкому, который стремился отгородить воспитанниц от «испорченной» среды их родителей, вырастив из них «идеальных людей» по просветительской модели.
Однако, на самом деле, изоляция девочек и девушек от родных потребовалась для совершенно иной цели: из смолянок делали придворные игрушки. Они стали обязательными участницами дворцовых балов. Все их мечты, надежды, помышления формировались придворной атмосферой. Императрица знала всех учениц, а впоследствии Александр I и Николай I очень любили посещать этот «девичник».10 Однако, по сути дела, после окончания института любимые игрушки мало кого интересовали. Правда, из одних смолянок делали фрейлин, другие превращались в светских невест; но нередко окончившие Смольный институт бедные девушки становились чиновницами, воспитательницами или учительницами в женских учебных заведениях, а то и просто приживалками.
Девять лет обучения разделялись на три ступени. Учение на первой ступени длилось три года. Учениц низшей ступени называли «кофейницами»: они носили платьица кофейного цвета с белыми коленкоровыми передниками. Жили они в дортуарах по девять человек. В каждом дортуаре проживала также приставленная к ним дама. Надзор был строгий, почти монастырский. Средняя группа – «голубые» – славились своей отчаянностью. «Голубые» всегда безобразничали, дразнили учительниц, не делали уроков. Это – девочки переходного возраста, и сладу с ними никакого.
Девочек старшей группы называли «белые», хотя на занятиях они носили зеленые платья. Белые платья – бальные. Этим девушкам разрешалось уже в институте устраивать балы. На такие «балы» приезжали и великие князья.
Обучение в Смольном институте, несмотря на широкие замыслы, было поверхностным. Исключение составляли лишь языки. Здесь требования продолжали оставаться очень серьезными, и воспитанницы действительно достигали больших успехов. Из остальных же предметов значение фактически придавалось только танцам и рукоделию. Что же касалось изучения всех других наук, столь пышно объявленного в программе, то оно было весьма неглубоким. Физика сводилась к забавным фокусам, математика – к самым элементарным знаниям. Только литературу преподавали немного лучше, особенно в XIX веке, в пушкинскую эпоху, когда профессорами в Смольном институте стали А.В. Никитенко, известный литератор и цензор, и П.А. Плетнев– приятель Пушкина.
Отношение смолянок к занятиям во многом зависело от положения их семей. Девушки победнее учились, как правило, очень прилежно, потому что институтки, занявшие первое, второе и третьи места, получали при выпуске «шифр» (так назывался украшенный бриллиантами вензель императрицы). Смолянки, окончившие с шифром (особенно хорошенькие девушки), могли надеяться стать фрейлинами, а это для бедной девушки было, конечно, очень важно. Что же касается институток из семей знатных, то они хотели, окончив институт, выйти замуж и только. Учились они часто спустя рукава.
Центральным событием институтской жизни был публичный экзамен, на котором, как правило, присутствовали члены царской семьи и сам император. Здесь вопросы давались заранее. Девушка получала накануне экзамена один билет, который она и должна была выучить, чтобы на завтра по нему ответить. Правда, и этот показной экзамен вызывал у институток достаточно волнений.
Праздничная сторона жизни смолянок, связанная с придворными балами, во многом была показной. Впрочем, характер их будней и праздников менялся в зависимости от придворных веяний. При Екатерине дух института определялся вначале влиянием И.И. Бецкого и его утопических планов воспитания «идеального человека». Так, в 1770-е годы в институте с целью идеального воспитания был создан любительский театр. Воспитанницы ставили на школьной сцене пьесы, которые демонстрировались не только внутри института, но и делались составной частью придворных празднеств. Спектакли в Смольном институте начались в 1771 году.
Однако, праздничные дни были редкими. Каждодневная же жизнь институток не вызывала зависти. Обстановка в этом привилегированном учебном заведении была весьма тяжелой. Фактически дети оказывались полностью отданными на произвол надзирательниц. Состав надзирательниц не был одинаковым. О многих из них, окончившие институт, впоследствии, вспоминали с благодарностью, но общая масса была иной. Надзирательницы часто набирались из числа женщин, чьи собственные судьбы сложились неудачно.
Особенно доставалось девочкам и девушкам из небогатых семей. В институте постоянно кипели страсти; интриги неизбежно затягивали и учениц. А поскольку родители к девочкам не приезжали, то деспотизм надзирательниц чувствовался особенно сильно.
Но самой тяжелой для институток оказывалась суровость распорядка. Подъем - в шесть часов утра, уроков ежедневно – шесть или восемь (правда, на уроках мало что делали, но присутствие было обязательным). Отведенное для игр время строго ограничивалось. Воспитательницы, от которых зависел реальный режим жизни в институте, как правило, не имели педагогического образования и образцом избирали уклад монастырского приюта или казарменный режим.
Такой порядок мог восторжествовать только в условиях резкой отгороженности Смольного института от всего, что делалось за его стенами. Девушки выходили из института, совершенно не имея представления о реальной жизни. Им казалось, что за стенами института их ожидает нескончаемый праздник, придворный бал.
Плохим было и питание смолянок. Начальство, особенно экономы, злоупотребляли своим положением, наживаясь за счет воспитанниц.
Чуть-чуть лучше было положение богатых девушек. Имеющие деньги, во-первых, могли, внеся специальную плату, пить утром чай в комнате воспитательниц, отдельно от других институток. Кроме того, они подкупали сторожа, и он бегал в лавочку и приносил в карманах сладости, которые потихоньку съедались.
Нравы институток также воспитывались атмосферой полной изоляции от жизни. Первым, что слышали девочки–«кофейницы», попадая в Смольный институт, были указания старших воспитанниц на обычай кого-нибудь «обожать». Эта институтская манера состояла в том, что девочки должны были выбрать себе предмет любви и поклонения. Как правило, это были девицы из «белой» группы. В самой старшей группе «обожали»,как правило, членов царской семьи – это культивировалось. «Обожали» императрицу, но особенно императора. При Николае I «обожание» приняло характер поклонения. Николай был, особенно смолоду, хорош собой: высокого роста, с правильным, хотя и неподвижным лицом (только в конце жизни у него вырос живот, что он тщательно скрывал мучительным перетягиванием)11. Истерическое поклонение государю многие смолянки переносили за стены учебного заведения, в придворную среду, особенно – в круг фрейлин. При Николае I традиция «обожания» государя часто становилась основой для мимолетных романов императора. Николаевский двор прощал «приличьем стянутые»12 похождения, но жестоко преследовал подлинные чувства. Это отражалось и на чувствах воспитанниц.
Внимание двора распространялось не только на воспитанниц Смольного института, но и на дам-преподавательниц, и, вообще, на все окружение института. Строгости захватывали даже дочерей воспитательниц, от которых также требовалось соблюдение всех условностей петербургского общества.
Забота двора и воспитательниц о благополучии смолянок оказывалась, по сути, лицемерной игрой. Одна из бывших институток с горечью вспоминала, что после смерти одной из ее подруг, девушки из небогатой семьи, никто даже не позаботился приобрести крашеный гроб.
Дворянская девушка конца XVIII – начала XIX века соединяла в себе не только два воспитания, но и два психологических типа. Хотя они были противоположны и порождали полярные виды поведения, но оба были искренни. Воспитанная крепостной нянькой, выросшая в деревне или, по крайней мере, проводившая значительную часть года в поместье родителей, девушка усваивала определенные нормы выражения чувств и эмоционального поведения, принятые в народной среде. Этим нормам была свойственна определенная сдержанность. Именно эта норма поведения позволила декабристкам в Сибири органично вписаться в народную среду.
Однако в ином культурном подтексте те же самые дворянки могли падать в обморок или же заливаться слезами. Такое поведение воспринималось как «образованное» – так вели себя европейские дамы, причем оно было искренним, хотя иногда, конечно, и включала элементы наигранности.
Смольный институт был отнюдь не единственным женским учебным заведением в России. Возникали частные пансионы. К концу XVIII века по проверке их оказалось несколько десятков в Петербурге, десять с лишним – в Москве и ряд – в провинции. Пансионы были иностранными.13
Уровень обучения зачастую оказывался весьма невысоким. Систематически учили лишь языку и танцам. Воспитательницами были, как правило, француженки или немки.
Во французских пансионах (начиная с 1790-х годов часто заполнявшихся бежавшими от революции эмигрантками) учениц в грубой и упрощенной форме приобщали к манерам французского общества дореволюционной поры, в немецких – к навыкам бюргерского ведения хозяйства и воспитания.
Таким образом, пансионская система оказывалась направленной на то самое, о чем когда-то заботился Петр, - чтобы девушка вышла замуж, стала хорошей женой.
Третий вид женского образования – домашнее.
Домашнее воспитание молодой дворянки не очень сильно отличалось от воспитания мальчика: из рук крепостной нянюшки (заменившей в этом случае крепостного дядьку), девочка поступила под надзор гувернантки – чаще всего француженки, иногда англичанки. В целом образование молодой дворянки было, как правило, более поверхностным и значительно чаше, чем для юношей. Оно ограничивалось обычно навыком бытового разговора на одном-двух иностранных языках (чаще всего – на французском или немецком; знание английского языка свидетельствовало о более высоком, чем средний, уровне образования), умением танцевать и держать себя в обществе, элементарными навыками рисования, пения и игры на каком-либо музыкальном инструменте и самыми начальными знаниями по истории, географии и словесности. С началом выездов в свет обучение прекращалось.
Цели и качество обучения зависели не только от учителей, но и от состоятельности семьи, от ее духовной направленности (особенно – от устремлений матери).
Тип русской образованной женщины, особенно в столицах, стал складываться уже в 30-х годах XVIII века. Огромный вклад в культуру внесли Екатерина II и ее ревностная союзница княгиня Екатерина Дашкова. Однако в целом женское образование в России XVIII – начала XIX века не имело ни своего Лицея, ни своего Московского или Дерптского университетов. Тот тип высокодуховной русской женщины, о котором говорилось, сложился под воздействием русской литературы и культуры эпохи.