Заключение.

Резюмируя всё выше сказанное, автор пришёл к неоднозначному выводу. Опираясь на всю изученную информацию, сложилось мнение, что: да, индоевропейская общность существовала, однако в историческом контексте не столь долгое время, но видимо значимость этого союза была настолько велика, что осколки того единства можно без труда разыскать даже в наши дни.

Около 6 тысяч лет назад, в северном Причерноморье формируется первая культура, которую можно отнести к индоевропейским племенам. Формируется она на стыке двух ареалов разных культур – Гребенчатой керамики и Накольчатой керамики, и имеет признаки как одной, так и другой культур. Так же, Самарская культура формируется на стыке ареалов, опять же двух антропологических типов – северный долихоцефал и южный брахицефал, что дало смешение антропологических типов, но с преобладающим расселением брахицефалов на юге и долихоцефалов на севере. Носители индоевропейских языков с регулярной частотой демонстрируют наличие обоих субкладов гаплогруппы R1, которая к моменту формирования первой индоевропейской культуры, уже проникла в Восточную Европу из Передней Азии, своей родины.

Теперь подробнее о культуре. Самарская культура – первая культура, которую с той или иной долей вероятности возможно интерпретировать, как индоевропейскую культуру. Именно с неё и принято отсчитывать образование индоевропейской общности. И автор с этим соглашается. Ведь Самарская культура являлась уже скотоводческой культурой, совмещающей в себе признаки разнообразных предшествовавших ей мезолитических и ранненеолитических культур. И автор считает, расположение Самарской скотоводческой культуры на территории Причерноморских степей и лесостепей не случайным, так как эти территории были наиболее пригодными для выпаса скота.

Кроме того, автор допускает, что в формировании Самарской культуры участвовали разные этнические составляющие, по крайней мере, участие носителей культуры Гребенчатой керамики и Накольчатой керамики – неоспоримо. Предпосылками к подобному объединению, автор считает переход людей к скотоводству и пастушеству, а в силу того, что в данном регионе в эпоху неолита степи северного Причерноморья являлись единственным оптимальным местом, то это объясняет формирование нескольких различных племён в единую общность, преследуя общие интересы. Иначе говоря, автор проводит в данном контексте параллель между образованием пастушеско-скотоводческой общины, будущей индоевропейской общности и формированием номов Древнего Египта из объединения нескольких аграрных общин в территориальную общину. Автор считает данное сравнение вполне уместным, так как в обоих случаях люди ограниченны пригодными территориями, в обоих случаях люди связаны общими целями, в обоих случаях имеется ярко выраженное религиозное и административное ядро, которое в дальнейшем просматривается во всех индоевропейских культурах.

Следующим этапом сплочения, автор считает индоевропейскую экспансию. Основным фактором здесь является, предположительно, одомашнивание лошади, что изменяет тактику ведения боя и даёт колоссальное преимущество на первых порах. Пользуясь этим преимуществом, какое-то из индоевропейских племён формирует окружающие себя пастушеские племена в более прочный конгломерат. Впоследствии, индоевропейцы расширяют свой ареал в направлении металлургических провинций. Так, например, бронза Ямной культуры имела своё происхождение на Северном Кавказе, и примерно в то же время отделяется первая ветвь – хетто-лувийская, что уже говорит о начале распада общности с совершенной достоверностью к концу III тысячелетия до н.э., но возможно и ранее. Надо отметить, что индоевропейцы, вероятнее всего, не случайно осели в древнем государстве Хатти, обладавшим секретом производства меди. В подтверждение этого предположения можно указать тот факт, что вторая волна индоевропейской экспансии в III – II тысячелетиях до н.э. направляется в сторону Трипольской культуры, также знавшей металлургию, и на Адриатический бассейн, где также располагались металлургические провинции.

Таким образом, автор предполагает, что формирование индоевропейской общности происходило в два этапа. Первый – в течение V – первой половины IV тысячелетия до н.э., где главным фактором являлось объединение вокруг скотоводческих угодий. А второй – более напоминающий складывание протогосударства кочевников в период с середины IV – до конца III тысячелетий до н.э. При том здесь, можно провести аналогию с формированием Монгольской Империи кочевников, где племена объединились вокруг единой идеи военной экспансии и захвата территории, с дальнейшим распадом на более мелкие государства. В этом случае, индоевропейцы представляли собой агрессивных кочевников, которые расширяли свой ареал в направлении металлургических провинций, в виду возросшей роли бронзы, но из-за сильного удаления от центра, миграционные группы выделялись в самостоятельный этнос.

В конечном итоге, сложившаяся за полтора – два тысячелетия общность, не могла быть настолько обширной и многочисленной, чтобы полностью вытеснить автохтонное население территорий, куда вторгались индоевропейцы. Следовательно, была неминуема метисация и растворение первоначальной культуры кочевников в культуре автохтонного населения, но основные мифологические мотивы и героические сюжеты, вместе с номенклатурой патриархальной семьи завоевателей – остались, и связывают народы в общность до сих пор. Кроме того, мы можем видеть некоторое количество словарного запаса, которые индоевропейцы пронесли с собой через тысячи километров и десятки веков в разные уголки евразийского континента, что говорит о присутствии жёсткого устойчивого компонента являющегося стержневым в складывании культур народов Европы на основании доиндоевропейского субстрата.