Общецивилизационная парадигма

«БОГ»

Религия

Литература

Право

Философия

Эмпирика «человек»

Из схемы видно, что в традиционном споре философии и религии противостояние и взаимодействие их идет не только напрямую, но и в таких «пограничных», обслуживающих нужды общества в целом и индивида в отдельности сферах, как право и литература. Они являются формами осмысления тандема эмпирика-парадигма и в каком-то смысле их примирения, поскольку как религия, так и философия, естественно, стремятся к максимальной автаркизации.

Можно видеть, что в средневековый период, когда религия в форме христианства в европейском, славянском и византийском мирах, безусловно, господствует, а философия и религия как никогда ни до, ни после непримиримы, проблема их взаимодействия, иначе говоря, «встречи», особенно сложна. Средневековье, как время апогея развития «миров»–цивилизаций есть безусловный результат и одновременно переломный момент развития человеческих сообществ Евразии. Еще в «дородовой» период состоялось открытие физического мира и физического времени как самостоятельных и независимых от человека констант его собственного существования. В рамках так называемой «древности» («античности» или «Осевого времени») произошло появление первых «протомиров» и открытие исторического мира как места передвижений и деятельности племен и народов и исторического времени как системы измерения и описания смысла их существования. Появились первые историософские конструкции, среди которых, безусловно, выделяется ветхозаветная «горизонтальная» модель истории. Для указанного метарегиона особое значение имело складывание Средиземноморского «мира» (Римская империя) и открытие социального мира как места стационарного обитания и конвергенции сначала народов, а потом и отдельных людей. В «трехмерном» мире особенно важными становятся именно эти его составляющие – физическая, историческая, социальная. Переход к одновременному использованию этих констант-измерений и составляет суть произошедшей в то время важнейшей цивилизационной революции. Тем самым произошло и складывание предпосылок для появления вертикальной модели истории и культуры на материале метарегиона и мегасоциума.

В данном случае важна именно модель истории, так как она и определяет соотношение религии, философии и литературы.

Характерные для традиционного общества представления о бытии общества, как правило, пессимистичны. Общество деградирует, качество бытия постепенно ухудшается, и таким образом в истории доминирует закон энтропии. После первотолчка, приведшего к возникновению человечества, реальность только остывает. Судьба земной культуры трагична, в условиях «падшего» мира никакого «совершенства» и полного воплощения идеального  быть не может. Архаическое видение истории является циклическим – мир разрушается, чтобы вновь возродиться и вновь быть разрушенным – и так до бесконечности. По словам Гераклита, «этот космос, один и тот же для всех, не создал никто из богов, никто из людей, но он всегда был, есть и будет вечно живой огонь, мерно возгорающийся, мерно угасающий». История не имеет смысла («один день равен всякому»).

Христос разворачивает вектор, а христианство в целом размыкает этот круг, распрямляя время в стрелу, и Конец Света означает прекращение времени как такового. Таким образом, история в этом своем движении становится линейной ⁴³⁷ и прогрессивной в этическом плане. Кроме того, христианство снимает замкнутость отдельного «богоизбранного» этноса ⁴³⁸, переосмысливая понятие «избранного народа» и включая в «исторический» процесс великое множество людей, которого никто не мог перечесть, из всех племен и колен, и народов и языков (Откр. 7 : 9).

В этом плане христианство кардинально переосмысливает иудейскую идею деградации ⁴³⁹, которая начинается с момента изгнания праотцев из рая и заканчивается апокалиптической катастрофой – концом света. Факт добровольного спасительного Воплощения придает истории радикально иной смысл: страдания и подвиги оказываются не напрасными, энтропическое время уничтожается. Все праведники, избравшие истину, как умершие ранее (их Христос вывел из ада вместе с Адамом и патриархами), так и живущие после Христа соединяются с Богом, а грешники отвергаются. Смыслом разворачивающейся истории становится подготовка этого разделения в момент Страшного Суда, который положит абсолютный конец истории. Важно и то, что идея о неизбежном конце истории, как и факт неминуемой личной смерти,  может стать источником постоянной проверки «совести». Человек должен думать о стяжании того эсхатона, который внутри нас есть (Лк.17 : 21), и который является конечной целью жизни. Христианская историософия не только раскрывает духовное будущее всего человечества, но и объясняет, как достигнуть его в личном бытии: к апокатастасису (άποκάταστασις) как конечному восстановлению через любовь.

«Цивилизация» сама себя «строит», и это искусственное отношение к миру и обществу надо не только развивать, но и контролировать, необходимо предвидеть все возможные последствия деяний отдельных «деятелей культуры».

Естественно, что на первый план выходит этика, но верховным судьей может быть только Бог. Закон в «мире» работает трудно, он будет достаточно эффективным только в буржуазном обществе. Поэтому на первый план и выходят совесть (как «со-Весть», «со-Истина») и традиции, которые начинают переосмысливаться с позиций религии ⁴⁴⁰.

Это устанавливает и атмосферу социального оптимизма, ибо тем самым обосновывается идея социального взаимодействия, т. е. складывается новый набор понятий как отражение специфического для цивилизации миропонимания, строятся конструкции социального поведения, формируется механизм «исторической памяти» ⁴⁴¹, формулируется концепция социального архетипа, на основе которого устанавливаются различные виды отношений между индивидами ⁴⁴², и этот архетип «существует вне времени, он выступает как основание, как точка опоры для развития теории социальной обусловленности поведения любого существа» ⁴⁴³. Чтобы апокатастасис произошел, необходимы целенаправленные поступки людей на земле.

Отсюда особое и еще большее значение приобретают Слово и Текст. Все сочинения начинают различаться, прежде всего, по отношению к Истине: богодухновенные (сам канон), посвященные ему и профанные, или иначе, «небесные» и «земные». Истинными, правильными и жизненно необходимыми для человека, разумеется, являются те, которые связаны со Словом Божьим. В основе их лежит «Слово»: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин. 1 : 1 и сл). Эта культурообразующая идея нашла филигранное воплощение в Асерет Диброт (Десяти Заповедях) и создала первый вариант Книги Книг – Тору (Пятикнижие Моисеево), которая на ее основе создает необходимый комплекс «программных» идей и понятий (теоцентризм, творение, первородный грех, завет, история, промысел Божий и др.), обосновывающих не только легитимность происхождения цивилизации, но и перспективность ее дальнейшего развития. Слово, бывшее у Сверхличности, «плоть приняв», через эманацию Божию воплотилось в книгу и стало, таким образом, социальным фактором. Именно книге, которая соборна, в цивилизации принадлежит особая роль в процессе превращения хаоса в космос, в сохранении социальной памяти и начале «строительства царства Божьего на земле». С точки зрения общей теории коммуникации перед нами одна из первоначальных форм существования и распространения семантической информации, предназначенных для восприятия общественным сознанием.

В этом плане книга будет и двоесущна, ибо содержит Божественную «волю», но передает ее словами человеческими и обращена к человеку. Она и подобна мифологическому Янусу, ибо один «лик» ее обращен в прошлое, а другой в будущее, и именно она является узлом времени, когда пытается не только заниматься человековедением (познанием человека через призму его «завета» с Богом), но и человековедением (воспитанием человека). Здесь же мы видим зарождение представления о книге как диалектическом единстве содержания (социально значимой информации), семиотической сферы (язык, жанр) и материальной формы (скрижали – луах, свиток – сефер). Это видно и по структуре «заветов». Сама аббревиатура «Ветхого Завета» Танах (ТаНаХ) указывает на три части (Тора невиим ве кетубим): собственно Тора (Учение, Закон), Невиим (Пророки) и Кетубим (Писания): Закон – Прорицание как предупреждение – варианты решения конкретных проблем. «Новый Завет» также содержит Истину (Евангелия), историю распространения Истины (Деяния апостолов) и рассмотрение конкретных проблем, порождаемых «новым знанием». Ветхий Завет «прочитывается», естественно, сквозь призму «истины» Христа ⁴⁴⁴. Фактически здесь закладывается и представление о «литературе». Как и в античной (римской) культуре, литература – это написанное, запечатленное, т. е. попавшее на скрижали истории, являющееся основой образованности и учености, она есть универсальная и единая для всех подборка текстов, «канон».

Христианство как жестко фиксируемая литература и есть, строго говоря, попытка остановить культурное «наводнение» периода возникновения цивилизации («мира») за счет усилившейся необычайно конвергенции культур («столпотворение богов») и направить культурные потоки, большей частью уже представленные в письменной форме, в единое и единственное русло.

На это указывает и само значение слова «литература». К настоящему времени этот термин в результате длительной и сложной эволюции приобрел, можно сказать, избыточную полисемантичность. Как всегда в подобных случаях, есть смысл обратиться к базовым его значениям, которые и позволили в свое время литературе сформироваться как особой сфере культуры. Само понятие латинского происхождения (от littera – буква), и именно в латинской культуре появилось первое его значение, исходное: все написанное, письменность. Это инициативное значение и его задача – отделение письменной (искусственной, техно) культуры, полученной при помощи богов, от устной, профанной. Формирование этого значения свидетельствует о периоде противостояния устной и письменной традиций. Но здесь же исток особой роли (ролей?) литературы, направленной на консервацию текстов и их противостояние находящейся в кризисе устной традиции, а в более широком смысле на противостояние письменной традиции (идеологии) устно-ментальной (психологии). Именно психология – хранительница коснеющей традиции, хотя в ней - то и формируется новое МИРООЩУЩЕНИЕ, противостоящее прежнему МИРОПОНИМАНИЮ. В итоге нужен их консенсус. Их «встреча» и даже «брачный союз» неизбежны, но именно в «медовый месяц» и решается проблема, кто же будет главой новой «семьи»?

Именно религия и пытается изначально блокировать эту конфронтацию и направить всю «энергию» «молодоженов» не внутрь «семьи», а вовне, в общество, чтобы способствовать ликвидации хаотичности его развития. Причем пытается делать это и в отношении их «детей» – науки, идеологии, информации.

Одной из серьезнейших опасностей для общества становится максимальный, избыточный интеллектуализм новых текстов, которые максимально отрываются от образного восприятия мира. Избавление от этой опасности идет с помощью максимального отчуждения основной массы общества от «ученой» культуры, которая становится объектом изучения избранных, священников и монахов, которые в то же время берут на себя функцию «толкования» и популяризации этих текстов. Сама литература постепенно становится жесткой структурой, когда из первоначального текстового хаоса рождается небольшое количество текстов «о главном». Так, вместо первоначальных сорока Евангелий в итоге остается всего четыре. Это связано, прежде всего, с тем, что «строящаяся» «ученая» культура обязательно стремится к абсолютизации своей «истины» и редукции «бесполезного» знания. Христос не рассматривает проблему происхождения мира не только потому, что о ней достаточно подробно говорится в Торе, на которую он опирается, но и потому, что на этот вопрос невозможно ответить в принципе и потому он относится к разряду бесполезных. И Будда объявляет подобные вопросы бесполезными.

Понятно, что сама по себе литература появляется задолго до складывания мегацивилизации. Уже во времена Гомера она оформляется не произвольно, а представляет собой запись и определенную этико-дидактическую обработку популярных мифов. Поскольку этот процесс идет у различных народов, можно говорить, что первоначальная литература является своеобразной составляющей формирующегося в различных цивилизациях историко-культурно-географического «атласа». Гомер прекрасно дополняет Библию, «записки» Сыма Цяня, «историю» Геродота и «Географию» Страбона. Именно миф во многом становится исходным моментом для формирования «литературы» (трагедия – комедия) и «права». Цивилизационная религия (христианство) добавляет эсхатологически очень важные свидетельства о Христе, конце света, алгоритме и истории движения «истины» («Деяния»).

Литература активно использует функции моделирования и вопрошания, когда какие-то ситуации, которые общество не может решить бесконфликтно, воспроизводятся с помощью набора художественных методов. Именно таким образом фактически описываются в Новом Завете «учение» и «чудеса» Христа. Они аномальны с точки зрения ratio и легко уязвимы с позиций логики и бытовой психологии, но воспроизведенные художественно начинают обладать невиданной силой убеждения.

Традиционное общество создало множество мифов и эпических сказаний, в которых с помощью различных структурных и художественных приемов и методов создало энциклопедическую картину своего мира и дало множество рецептов решения конкретных бытовых, психологических и социальных проблем. Основная территория формирующейся цивилизации все еще оставалась ареной действия обычного права и прежних этноментальных структур. Это означало, что для большинства населения формирующегося «христианского» мира будущее все еще было открыто и неведомо. «Дохристианское» язычество необходимо было подчинить, иначе конфликт двух систем миропонимания мог стать причиной не только множества конкретных «случайных» конфликтов, но, в принципе, и возможной гибели самой цивилизации. Религия, таким образом, должна была решать и футурологические задачи на самых различных уровнях ⁴⁴⁵. Самое лучшее из языческих рецептов было использовано в библейских текстах, житиях святых, проповедях и, разумеется, добавлено много новых рецептов и моделей. Если миф работал в достаточно узком кругу (семья, род, племя), только в конце античной эпохи появляются исторические мифы, отражавшие межплеменные отношения, то христианство становится на длительный срок «абсурдным», ибо выходит за пределы конкретно-культурных представлений.

Естественно возникающая задача обоснования «истинности» христианства, т. е. эффективности его рецептов в мультикультурном мире, и нарастающий интерес в этом мире к новой религии обусловили взрывообразный рост литературы. Это была, пожалуй, после изобретения письменности, следующая информационная революция. Именно в это время достаточно хаотично и спорадически возникавшие произведения начинают окончательно оформляться в явление, которое и может быть названо литературой. В немалой степени это было связано с тем, что серьезной эрозии подверглись прежние информационные механизмы, действовавшие в рамках небольших общин или, в лучшем случае, региональных этнополитических конструкций. Именно литература выводит информационные потоки за пределы первоначальных (кровнородственных) молекул и тем самым создает новое информационное пространство, особенностями которого станут сложность и даже зачастую непредсказуемость информационных потоков, сложная и противоречивая конвергенция достаточно развитых и независимых культур, выход новой парадигмы далеко за рамки прежних, более или менее близких в этнокультурном отношении регионов. Начинает формироваться своего рода «астральное» информационное поле цивилизации, выходящее за пределы ее «физического тела» (империи).

Первая фаза развития новой литературы была связана с фиксацией прежнего опыта, его сопряжением с новыми идеями (новое вино вливается в старые меха). Эта фаза получила наименование раннехристианской литературы (I–VI вв.). Если когда-то ходящие в устном виде сюжеты записывались и соответственно редактировались чаще всего по приказу правителей (например, запись Гомера по указу Писистрата), то теперь основная масса литературы идет «снизу» (гимны, «Элегия» Григория Богослова, сочинения Нонна Панополитанского и др.).

Соединение формирующейся религиозной философии и литературы дало начало особой форме – харизматической литературе. Образцом для подражания здесь становится новозаветный блок – Евангелия и Апокалипсис, дополненные нарративными Деяниями апостолов и посланиями. В той или иной степени им будут следовать Жития святых, церковные истории, Исповедь Августина. В свое время и в ближневосточной литературе был заметен такой мощный всплеск харизматической литературы, что под его влиянием пошло последующее развитие литературы на всем так называемом аврамическом пространстве (Десять заповедей, Псалмы, Иов, Экклезиаст). И в том и другом случае мы имеем дело, что называется, с медовым месяцем философии и литературы. И то, и другое в это время носит явно полемический и «абсурдный» характер.

Первоначальным результатом соединения философии и литературы станет нерасчлененный текст (Библия). Именно Библия становится и образцом «книги» как таковой, ибо ей подражают, но и основой последующей «литературы». Она являет собой нерасчлененный текст, в рамках которого, с современной точки зрения, экклектически слиты самые разнообразные жанры (проза, поэзия, философия, право и т. д.), но именно это позволяет ей иметь множество социально полезных функций: информационно-коммуникативную как универсальную и изначальную, эстетическую, этическую, познавательную (зарождается энциклопедизм как круг необходимого и самодостаточного «знания»), идеологическую. Ее комментируют, ее сюжеты активно используются и даже становятся основой для множества жанров, они лежат в основе этических представлений и служат им иллюстрациями, дают начало правовым, политическим и другим представлениям или, по крайней мере, обосновывают их легитимность и важность.

Библия как текст и есть проявление «встречи» философии и литературы, образец того, каким должно быть их сотрудничество. Евангелия в особенности стали образцом и формой распространения «истины», адаптации новых идей к старым культурам. В них фактически содержится определенная «программа» корректировки не только социокультурных парадигм евразийских народов, но и самой Библии. Этот текст в определенной степени устарел. Его обновляют не только путем нового перевода, но и новой трактовки его идей. Любой текст может быть одновременно и полезен и опасен. Отказаться от библейского текста цивилизация не могла, ибо в нем содержалась развернутая и весьма перспективная система идей, которая идеально подходила для нового «мира». Нужно было лишь убрать излишний акцент на этничности в ветхозаветном тексте и универсализме и альтруизме И. Христа. Евангельский блок блестяще выполнил эту задачу, подобно компьютерному вирусу, который уничтожает определенные файлы и заменяет их своими.

Здесь нужно учитывать и то, что в культуре должен быть консенсус философии и литературы, точнее, их расположение в виде дроби, где место философии в числителе. Но в переходные («вывихнутые») века он разрушается. Происходит «восстание» человека, что приводит к росту «самиздата» и популярной литературы. Это воспринимается как знак. Как писал в свое время Э. Гуссерль, происходит «поворот от мира науки к миру жизни». Стремительно растет количество пророков. Среди них были не только шарлатаны, но и искренние люди.

В различных сферах жизни появляются харизматики. Соединение религии, философии и литературы одним из своих результатов имело появление харизматических авторов. Слово хари́зма ( греч. χάρισμα , «милость», «божественный дар», «благодать») в настоящее время обозначает, как правило, некие исключительные свойства, которыми наделён лидер в представлении своих сторонников, прежде всего эмоционально-психические способности. Харизма считается присущей пророкам, царям, политикам, полководцам, руководителям и т. п. (Будда, Мохаммед, Моисей, Христос, Лютер, Кальвин, Чингисхан, Наполеон, Гитлер, Ленин, Сталин, Ганди). В социологию термин ввёл Э. Трельч.

Если же исходить из того, что важно в данном случае не столько структурное (из чего состоит), сколько функциональное (для чего предназначено) определение, то наличие потенции к убеждению и способность влиять на людей посредством позитивной социальной мотивации находит яркое выражение и в сочинениях, синтезирующих философию и литературу. Самый яркий пример здесь, разумеется, И. Христос. Парадоксально, однако, что его литературная харизма, если можно так выразиться, многослойна и многоуровнева. Строго говоря, людей, которых он при жизни сумел увлечь за собой, оказалось не так уж много, и очень многие из них поспешили отречься от него еще при разгоне группы Христа ⁴⁴⁶. Но его идеи неспешно дали колоссальный урожай среди потомков его учеников. Эти идеи явно были сильнее, важнее и ярче его личного обаяния.

Именно преобладание в тандеме идея – обаяние «слова» дает эффект закладывания семени в почву (неслучайно это один из любимых образов самого Христа) и, разумеется, сами идеи должны быть культурообразующими. Примером перевернутой дроби в данном случае может быть «учение» национал-социализма в Германии. «Майн кампф» А. Гитлера имела колоссальное влияние на людей и, возможно, стала одним из факторов, способствовавших стремительному (практически за 13 лет) превращению разгромленной Германии в самую крупную военную державу в мире. Его идеи очень быстро поняли и приняли в Германии, но практически только в ней, сторонников в других культурах у него почти не нашлось, по крайней мере, в то время. Он сам был незаурядным человеком, способен был убеждать и вести за собой. Но он ориентировался не просто на «малых сих» (как во время Христа), а фактически на маргинальные и полумаргинальные круги общества, бомжей и домохозяек. Добавим сюда его интеллектуальный популизм, параноидальное обострение чувственности, шаблонность мышления, изуродованное alter ego. Неудивительно, что этот «пузырь» быстро всплыл на поверхность культуры и столь же быстро лопнул.

У Христа в его проповедях и возможных, не дошедших до нас текстах есть и некоторые издержки (своеобразное интеллектуальное зашкаливание, излишне обостренный индивидуализм), но его идеи направлены не на мобилизацию общества на определенную акцию («завоевание жизненного пространства» как своеобразный блиц-криг), а на переустройство человека в целом, закладывание в его сознание совершенно иной программы развития. Сама по себе эта цель необычайно культурообразующа, хотя для ее достижения и нужно время и понимание «истины». Эта «истина» распространяется, так сказать, «сверху», через «добрых» и «умных». Альтруизм, лежащий в ее основе подкупал всех. Савл хотел добра и принял то, что прежде подвергал гонению! Даже Иосиф Флавий в принципе понимал Христа, хотя и смеялся над его наивностью. В то же время эта истина прошла верификацию и социальными низами («рабами»).

Отсюда особая значимость «литературы» как учебной «дисциплины». Если литература занята другими проблемами и сюжетами, она от Дьявола. Таковы, с точки зрения средневекового христианина, мусульманские, языческие, еретические и прочие сочинения. Отклонение от «истины» приводит вообще к «вавилонизму», т. е. потери возможности для людей общаться друг с другом.

Складывается и то, что можно назвать книжным мировидением. Собственно говоря, оно и будет философско – литературным. Эмпирическое бытие и Божественный текст соотносились таким образом, что не слово описывало жизнь, а весь мир становился «иллюстрацией» к Тексту. Книга книг становится фундаментальной основой бытия и культуры, средоточием всех духовных сил человека «христианского» средневековья. Появляется благоговейное отношение к книге как святыне. Даже не «мудрость», а сама книжная «плоть» стала восприниматься как святыня: «сын человеческий, накорми чрево твое и наполни утробу твою сим свитком, который я даю тебе» (Иез 3:3). «Физиологическая» связь человека с книгой («поглощение книги») становится символом проникновения в Божественную тайну. Вера в сакральный смысл букв (например, альфы и омеги: «Я есмь Альфа и Омега» – Апокалипсис 1: 10; 21: 5), символика чисел составляют основу ритмической структуры текста: семь чаш, семь звезд в руке творца и т. п. Появляется новый тип интеллектуала-книжника. Все это предопределило расцвет литературы и книжной культуры, немыслимый в более ранний период античности.

Если первая цивилизационная информационная революция (появление письменности и первоначальных материалов для письма) происходила в рамках безусловного господства устной культуры и привела к появлению своеобразных оазисов культуры письменной, то примерно на рубеже эр начинают создаваться ее подлинные океаны. Уходит диалоговая культура. Цивилизации нужен текст, а не разговор – диалог как обмен, по сути, репликами. Этот текст должен быть един, на едином языке и трактоваться единообразно, и его нужно оперативно и без потерь транслировать по вертикали (во времени) и горизонтали (в пространстве). Важные для общества темы изучаются объемно и эта традиция сохранится на всем протяжении средневековья. М. Лютер таким образом изучал проблему индульгенций: 95 тезисов как 95 лучей, сфокусированных на одной проблеме⁴⁴⁷.

Сама «литература» в этом плане неминуемо «безбожна», ибо существует в «безбожный», «исторический» период, который начался после Грехопадения и должен завершиться «возвращением в Эдем», но пытается преодолеть эту «безбожность». Это время, когда человек лишен возможности непосредственного общения с Богом и может выжить лишь следуя его «воле», т. е. тем базовым культурообразующим идеям, которые выработаны на заре цивилизации. История – это время жизни «по слову», т. е., в конечном итоге, по тем рецептам, которые транслирует «литература», с помощью «литературы».

Однако логика развития литературы такова, что она неизбежно развивается по синусоиде и за счет неизбежного расширения в христианском «мире» круга авторов фактически в геометрической прогрессии, а круг «истин» как догматов развивается крайне медленно, в лучшем случае в арифметической прогрессии, благодаря изобретению книгопечатания, ментально-эмоциональному взрыву интереса к миру на исходе средневековья, что называется, «снизу» нарождается и давит вверх набор профанных сочинений (ваганты, рыцарская литература, шванки, фаблио и т. п.), и эта «попса» и даст начало в новое время так называемой «художественной литературе» или литературе – мифу (в отличие от классической средневековой литературы – мира), которая будет создавать, а скорее даже придумывать, искусственные сюжеты и надуманные чувства, естественно, с точки зрения ортодоксии. Какое-то время ортодоксия будет с этим явлением бороться (физическое уничтожение гистрионов, запреты и уничтожения книг, репрессии против вагантов и т. п.), но в конечном итоге все повторится. Как в свое время христианская «попса» (рассказы очевидцев о событиях в Палестине, апологетические сочинения, жития святых и т. д.) стала основой средневековой ортодоксии, так и литературное «наводнение» периода Ренессанса и Реформации постепенно через Просвещение войдет в единое русло «буржуазной литературы».

Рождается своего рода идеал книги, когда она старается ориентироваться на максимально широкий круг читателей. А таковым требованиям удовлетворяет, прежде всего, тот текст, который сочетает в себе мысль и чувство, идею и ее художественное отражение, иначе говоря, философию (в любой форме и дозе) и литературу (в понимании своего времени). Любой текст многослоен и чем больше этих слоев-уровней, тем больше охват читателей, хотя каждый и видит свое. Самый яркий пример такого текста – именно Библия ⁴⁴⁸. Рождается понимание, что чтение не отдых и не забытье, не духовная мастурбация, если можно так выразиться, а тяжелый и сложный духовный труд. Книга в целом не только одно из величайших изобретений человечества, но и одно из опаснейших орудий его возможного самоуничтожения. Именно слабые «духом», с точки зрения цивилизационных представлений, ищут в ней компенсаторное утешение или развлечение и лишь ищущие «духа» («нищие духа») пытаются найти в ней ответы на свои бесконечные вопросы или своего рода идейную подпитку для своего мировоззрения. С помощью псевдофилософского акцента на физиологии (эротика, ужасы, ритмизованные тексты) слабые люди ищут лекарство от симптомов болезни, а сильные от самой болезни.

Именно на последних и ориентирована, прежде всего, классическая средневековая литература. Это требовало от нее немалых усилий. С опорой на философию и религию она стремилась расширить круг знаний и этических представлений, давая своим читателям и эстетическое питание (методы художественной литературы, поэзия). Сначала естественно использовались старые литературные формы, прежде всего из классической античной литературы, потом вырабатывались и свои, новые формы. А эти формы были необходимы, ведь когда цивилизационный ареал становился необъятным и шел синтез достаточно разнородного философского (Платон, но рядом всегда будет Аристотель) и религиозного материала, единство нужно поддерживать самыми разными средствами. Критерием становилась дихотомия «истина – не истина или полу-истина). «Истина» от Бога, она жестко фиксируется в тексте ⁴⁴⁹.

Новые носители, пергамент и впоследствии бумага, помогали существенно расширить круг жанров и текстов.

Одной из важнейших культурных и общественных проблем, возникающих на «стыках» культур, является проблема языка. Проявлением общественного кризиса станет и стремительно идущая конвергенция различных культур на всем пространстве Средиземноморья. В культурном плане это приводит к «столпотворению богов». Римский пантеон стремительно «засорялся» множеством новых богов, что в свое время остроумно высмеял Лукиан Самосатский. Как отмечал впоследствии Н. Макиавелли, смешение же народов и «родных языков варварских племен с языками Древнего Рима» приводило к смешению религий. Язык же любой культуры и религии как «формы» этой культуры кодируется в своеобразный набор терминов, понятий и дидактических выражений. Смешение их приводит к «обезоруживанию» отдельных культур, их «раздеванию» (выражение А. М. Панченко), т. е. к отбрасыванию прежних социальных, политических и религиозных терминов. Это было обусловлено процессами складывания государственных образований в рамках отдельных регионов и особенно метарегиона (Римская империя). В языковом отношении ярко проявляется «вавилонизм» как явление разноязычия, «столпотворения языков». Не случайно Рим именуют в это время «вавилонской блудницей». Это – одно из важнейших препятствий для международных контактов и налаживания единой экономической и культурной структуры римского «мира». Учение Христа – один из вариантов борьбы против «Нового Вавилона». В то же время в империи «забота» о латинском языке ограничивала возможности его свободного развития, и тем самым давался дополнительный стимул для развития иных языков.

Язык становится практической и философской проблемой. Своя философия языка есть уже у «последних римлян» (Боэций, Кассиодор. Исидор). Старые лексика и литературная грамматика отражают уходящие реалии. Старый мир – «мир насилия». И выступление против него и его культуры идет в языке. Растет «косноязычие» харизматиков. Уже Христос нарушает язык, правила грамматики ⁴⁵⁰. Не каждый может «вместить» его Слово (Ин. 8,37; 16 : 12), т. е. язык не может вместить новую картину мира⁴⁵¹. Поэтому, прежде всего он и начинает говорить притчами (Мф. 13 : 9–13).

На самом деле «восстание» языка носит всеобъемлющий характер. Происходит явная криминализация языка. Когда мир становится насквозь лицемерным, когда становишься одиноким среди своих, когда некому помочь тебе в трудную минуту, а сам не можешь помочь даже своей одряхлевшей матери, звериные ценности маргиналов кажутся единственно верными и правдивыми. Действительно, прежние рецепты и упования на прежнюю систему представлений (а впоследствии на веру, надежду и любовь) перестают работать, но с ситуацией великолепно справляется иная «Троица» – не верь, не бойся, не проси! Происходит за счет широкого распространения аграрных отношений и соответствующих им аграрных ценностей вульгаризация языка и одновременно его варваризация под влиянием хлынувших на территорию империи других народов.

Это приводило все же к тому, что новый язык как язык культуры метарегиона мог быть только синкретическим. Следует учитывать и то, что в это время начинают оформляться две основы будущей цивилизации – христианство и «вульгарная», т. е. общеупотребительная, латынь. Религия – набор базисных, культурообразующих идей, а язык – форма их выражения и трансляции.

Политическому и социальному единству должно было способствовать и единство религии и философии. В значительной степени достижение этого единства было облегчено и общим языком – латынью; наука, право, литература и философия интернационализировались.

Попытки решения «языковой проблемы» шли по всему Средиземноморью Они осложнялись тем, что в качестве своеобразных интернациональных языков уже функционировали латинский, греческий и еврейский язык. «Царить» станет впоследствии именно латинский, ибо созданная на его основе «культура» (cultura) будет включать в себя достаточно развитые для складывания новой ситуации сакральные («Бог») и секулярные («Космос») идеи. На этом и будет сделан впоследствии акцент Христом, который подчеркнет суть «Моисеева учения». В основе христианских заповедей будут заложены прежде всего две идеи, «возрожденные» Христом: любовь к Богу как сакральная часть культуры (первые четыре заповеди) и любовь к Человеку как секулярная часть (шесть заповедей). Христос весь Закон и пророков свел к этим двум «частям-принципам» (Мф. 22 : 34; Мк 12 : 29–31).

Таким образом, латинский язык станет в некотором смысле апостериорным языком, создававшимся по образцу и из материала естественных языков ⁴⁵². Латинский язык использовался как самый «интернациональный» (lingua franca) – ему подражали, из него брали «термины», алфавит, учения о языке. В итоге должен был сложиться новый «образ мира, в слове явленный» (Б. Пастернак).

Истоки литературы связаны и с чувственным миром человека как микрокосмоса, а человек отличается от животных непредсказуемостью своего поведения, может, именно поэтому антропология в каждой культуре каждый раз практически новая, и она предшествует изучению флоры и фауны. Внутренний же мир человека можно понять только через нюансы его мышления и поведения как некие пограничные состояния. Они чаще всего описываются прилагательными. Это одна из причин того, что литература помимо философской направленности должна активно применять и «художественные методы», давать эстетическое описание. Актами моделирования в книге выступают одновременно сопереживание и соразмышление.

Культуру в целом можно назвать своеобразной программой достижения некоей «цели», а она определяется базовой идеей или «словом». Это особенно хорошо видно именно на примере христианско-европейской цивилизации, что можно проиллюстрировать известным выражением из Евангелия от Иоанна (I:1: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог»), достаточно лишь слово Бог взять в кавычки. Это «Слово» и есть маркер христианской цивилизации, оно отличает ее от иных человеческих сообществ. Можно сказать, что только эта цивилизация построена на столь четком и жестком понимании «Бога» как сверхъестественного и надъестественного «начала» и «конца» (цели) существования «избранного народа».

А «слово» или «идея» – это уже философия как осознание своей зависимости от окружающего мира и стремление выработать набор приемов и механизмов своей автаркизации от него. Человек периода цивилизации уже не отождествляет себя с природой, не воспринимает себя как часть ее, но все же еще зависит от нее. Известная средневековая («христианская», европейская) космофилия есть своеобразное стремление «договориться» с природой, от которой человек продолжает быть зависимым, хотя уже не по экологическим параметрам, а экономическим. В Новое время явственно обозначена космофагия («пожирание пространства») как стремление поставить природу «на службу человечества».

Достаточно четко оформляются два варианта – вектора рефлексии человека.

1. Рефлексия по отношению к физическому миру, что собственно и есть основа или первоначало философии и в то же время основа будущей науки, когда просто размышление о мире природы пробуксовывает и не хватает слов-терминов и фантазии.

2. Рефлексия по отношению к социальному миру, из чего и происходит религия. Людям в условиях осложнившейся конвергенции культур и народов уже трудно договариваться, и «бог» становится великолепным «третейским судьей». Нужна абстрактная и «ничья» парадигма, которая внешне будет чужда всем и бессмысленна с точки зрения логики и разума, в нее легче верить, ибо понять это невозможно. Вероятно, поэтому христианство и побеждает, ибо оно есть «ничья» религия, следовательно, «от Бога» ⁴⁵³, а Христос не связан ни с одним народом конкретнот ⁴⁵⁴.

Культура начинает с «островного» мышления и создает разные варианты достаточно замкнутых, отчужденных от своих соседей автаркизованных культур, существующих в отдельных культурных оазисах посреди беспредельного океана варварства – египетская Та Кем, Земля Обетованная, Хань как культура Междуречья и т. п. ⁴⁵⁵ Эти «островные» культуры свою задачу видят как раз в автаркизации, замыкании от вечного («Олам»), Океана. И, в то же время, что особенно замечательно, эти острова превращаются в проекцию рая, куда должно вернуться ВСЕ человечество, если примет «истину». Этот утопизм необходим для более тщательного конструирования культурной модели.

Взаимоотношения философии и литературы в рамках цивилизации, разумеется, непросты и проблемы, а в отдельные моменты и конфликтны. Их «гармония» возможна практически лишь тогда, когда они обе играют служебную роль, «обслуживая» религию. В «переломные эпохи» они обе, по сути, взрывают ситуацию, вступая в противоречие не только с религией (или идеологией), но и друг с другом.

Проблемные отношения между ними обусловлены различными факторами. Это конфликт абстракции и конкретики, конфликт устного слова (философия стремится к нему) и письменного (литература стремится, как ни парадоксально, к нему), конфликт логики и эмоции. Обе одновременно служат религии и в силу этого профессионализма замыкаются в узких сферах, но и являются, если так можно выразиться, досужими занятиями. Рано или поздно вспыхивают конфликты «ученой» культуры и низовой (городская литература, ваганты).

Есть справедливое мнение, что литература стремится к словесным образам, а философия к терминам и понятиям, но гранью между ними является человек, и именно он пытается соединить трудносоединимое. Литературные пристрастия социальных низов основываются на связке прилагательное – существительное (существительное -–прилагательное), а то и просто на связке подлежащее – сказуемое.

Но высокая культура пытается уйти и от крайности философии, которая вместо прилагательного пытается подставить другой термин, например, христианская философия или философия марксизма. В результате рождается не стремление объяснить один термин через другой (что есть человек? – общественное животное), а попытка соединить термин и прилагательное: красивый человек. Это, на первый взгляд, обыденное или бессмысленное сочетание, дает возможность задействовать сразу две плоскости мышления, два полушария – рациональное и образное.

Религия тоже стремится понять процесс человеческого развития, но делает это через статику и абстракцию: история есть одномоментная, по сути, операция возвращения в Эдем. Литература делает это через конкретику и динамику, но она неизбежно обращена не к обществу в целом, хотя такая цель и подразумевается, а к отдельному человеку – читателю ⁴⁵⁶. Именно поэтому она и стремится выйти на широкий социальный и культурный круг за счет отдельных читателей. Делается это к тому же за счет полисемантики слова (например, душа) и апелляции к чувству читателя, а философия стремится к моносемантике, апеллирует к ratio (уму) читателя. Религия пытается синтезировать эти факторы, но это не всегда удачно получается. Проповедь как обращение к чувствам людей, стремление донести точность истины в определенной степени умаляет лирическое начало ⁴⁵⁷. Религия имеет дело с особыми типами людей (миссионеров, святых, еретиков), для которых литература фактически остается в стороне от их профессиональной деятельности. «Христиан» часто именно литераторы упрекают в лицемерии, ханжестве, доносительстве, что, с их точки зрения, прямо противоречит необходимым моральным ценностям. Не случайно и то, что как общество в целом, так и церковь в отдельности, часто преследуют представителей этой контр-культуры ⁴⁵⁸.

Философское оправдание этому берется из античности. Аристотелевское положение о том, что только звери и боги могут жить вне общества, используется для создания представления о некоей особой человеческой сфере деятельности ⁴⁵⁹, и Человек не творит физический мир, ибо не равен Богу в могуществе. Происходит редукция «бесполезных» вопросов о происхождении мира и с помощью логических аргументов его предназначение определяется как место исправления.

Тем самым появляется стимул для «просвещения» как опускания вниз эпистемы (истинного знания). О том, что это знание «не человеческое», т. е. предельно филосифизировано и внешне противостоит практике и «здравому смыслу», говорили уже античные авторы. По Платону, человек самостоятельно вспоминает его (анамнезис как познание-воспоминание) и противопоставляет его доксе (субъективному мнению толпы). Но в данном случае эпистема идет непосредственно от Бога через ТЕКСТ и ДУШУ. Богодухновенность есть обязательный признак «истинного» текста и тем самым отделяет его от профанных сочинений.

Этот текст неизбежно содержит сложные интеллектуальные проблемы, которые необходимо, если Текст обращен ко всему человечеству, выражать в доходчивых формах. Именно поэтому Христос любит говорить притчами, а в Библии обязательно присутствует философская лирика. Философ и писатель нуждаются друг в друге и идут навстречу друг другу, но им никогда не сойтись, т. е. не создать текст, который был бы предельно насыщен философски и религиозно и понятен одновременно всем людям. Аврелий Августин находит гениальный выход, заявив об амбивалентности, двоесущности человеческой души, о наличии в ней двух сил, одна из которых зовет вверх, а другая тянет вниз. А это значит, что и человек должен заниматься самовоспитанием, стремясь «вверх», и литература должна все время ориентировать его на это. По сути, здесь стремление связать религию и литературу как содержание и форму, но это возможно лишь в условиях господства религии в обществе. И до эпохи средневековья, и после они лишь сосуществуют, взаимовлияя друг на друга, но и находясь в неизбежной конфронтации. Обязательным условием союза религии, философии и литературы в данном случае будет предельная поляризация мира богов и мира людей. Античная (римская) философия убедилась в силе Юпитеров (они стали сильнее Зевсов) и слабости человеков (Гераклы и Одиссеи как сторонники «порядка» вымерли, вместо них в истории действуют «разрушители» Спартаки и Нероны). Но об этом же все больше пишет и литература, хотя некоторые авторы (Лукиан из Самосаты) и высмеивают это.

В целом, философию и литературу можно назвать глазами, обращенными внутрь культуры. Именно они формируют в обществе практическую этику, внедряя в сознание людей в виде рецептов и моральных императивов те идеи, которые выстрадала религия. Они, обладая свойствами медиатора, создают ситуацию ритуально-символического общения, вырабатывая специфические для цивилизации языки, термины, образы и т. д. Именно на них падает основная тяжесть задачи понять «смысл» броуновского движения общества и проблемное сочетание его идеалов с интересами конкретного индивида, естественно, под определенным, религиозным, углом зрения. Для достижения же всехэтих целей они должны работать в формате «очков», т. е. действовать согласованно, непротиворечиво дополняя друг друга. История в большей степени маркирует цивилизацию, обозначая и исторически обосновывая ее место в созвездии «миров». Право представляет собой механизм контроля и реализации этических норм. Все эти сферы культуры связаны с базовой неоднородностью социума и личностной динамикой индивида. Религия всячески старается произвести непротиворечивый их синтез.