2. Основные черты социальной психологии и ментальности.

В средние века существовали линейные представления о времени. У Вселенной было шесть возрастов, и имели они, разумеется, библейское измерение: От Адама до потопа; от потопа до Авраама; от Авраама до Давида; от Давида до вавилонского плена; от вавилонского плена до Рождества Христова; от Христа до конца света. Шестиричным циклом измерялся и возраст человека: детство, юность, молодость, зрелость, старость и дряхлость (7, 14, 21, 50, 70, 100…). Следует отметить, что для средневекового мышления в этом смысле был характерен пессимизм: «мир стареет» – говорили в XII в.

Одним из важнейших моментов является тот, что линейная история в христианской традиции разделена надвое рождением Христа – время до и после Иисуса – и таким образом это событие для христиан является настоящей осью мировой истории. Весьма интересно и то, что в средние века появляется мысль, которая позже встретится у Гегеля, о движении истории с Востока на Запад. Оттон Фрейзингенский говорил: "«Человеческое могущество и мудрость родились на Востоке и начали завершаться на Западе». Эта мысль напоминает еще одну более позднюю идею, высказанную сначала Ф. Гизо в XIX в., а во второй половине XX в. – Ф. Фукуямой – о конце истории на Западе. Господствующий класс феодального общества, духовенство и рыцарство, видели в себе смысл и завершение истории. Представление об истории, открытой в будущее, богатой новыми возможностями, было чуждо сознанию этой эпохи.

Но говоря о времени на низовом уровне, нужно отметить, что в ментальности средневековья причудливо сочетались безразличие ко времени и множественность временных представлений. Начнем с того, что в разных странах начало года относилось к различным вехам – с Рождества, Воскресения Христова, даже Благовещения. Самый же распространенный стиль на средневековом Западе – с Пасхи. Стиль начинать год с 1 января имел малое распространение. Масса не владела временем и не способна была его распределить. Да и удивительно ли это – современному человеку вообще могло бы показаться, попади он в какую-нибудь затерянную в лесах средневековую деревушку, что время здесь остановилось. Оно в средневековье предстает в нескольких ипостасях. Во-первых, это аграрное время, сельское, крестьянское время, которое совпадает с природным временем. Во-вторых, время сеньориальное. Оно связано со сроками военных вассальных сборов и сбора податей с крестьян (например, день Св. Михаила и Св. Мартина). В-третьих, время церковное – литургический год, учитывающий последовательность событий из истории Христа (Рождество, Пасха, Вознесение, Троица) и события из жизни святых (например, День всех святых). Это и точки отсчета для экономической жизни - крестьянские платежи вносились к каким-либо указанным выше датам. Но дело не только в этом обстоятельстве. Духовенство устанавливало и направляло все течение социального времени феодального общества, регулируя его ритмы в целом через систему запретов, регулируя сроки тех или иных общественно важных действий (праздников, поста, интимной жизни и даже загробных мук). Духовенство в этом смысле было хозяином времени, а колокольный звон был средством его отсчета (так же, как на Востоке в течении веков эту роль выполняли в течение дня призывы к совершению намаза с минаретов мусульманских мечетей). Во многом и сеньориальное и церковное время, а еще больше – аграрное, зависели от природного времени, отражали природный ритм сельскохозяйственных работ, подчеркивая аграрный характер развития средневекового Запада.

О мироздании, космосе знали прежде всего по книгам и устным преданиям, причем эти представления, часто весьма неточные и даже вымышленные, охранялись церковью. Общим местом космографических представлений средневековья было учение о Земле, как центре Вселенной. Причем не нужно думать, что люди той эпохи обязательно представляли себе Землю, как стоящую на трех китах. Согласно книге «Образ мира» монаха Госсуина (XIII в.) Земля была шаром, который со всех сторон был окружен небом, словно яйцо скорлупой. Беда Достопочтенный в VIII в. учил, что Землю окружают семь небес (откуда выражение «быть на седьмом небе»): воздух, эфир, олимп, огненное пространство, звездный свод, небо ангелов, небо Троицы. Такая структура была отражением греческого наследия. В XII в. происходит христианизация концепции и ее упрощение. У Гонория Августодунского мы находим следующую структуру «околоземного пространства». Это три неба: телесное небо, духовное небо (небо ангелов), интеллектуальное небо, где блаженные созерцают лик Святой Троицы (небо Троицы). Мир в целом рисовался воображению средневекового человека состоящим из четырех элементов: огня, воздуха, воды и земли. Они существуют раздельно, как белок и желток в яйце. Земля – самый тяжелый из элементов, поэтому она расположена в центре вселенной.

Разумеется, коль скоро речь зашла о мироздании, то здесь возникает вопрос о представлениях о Боге, ибо его роль в картине мира была центральной.

В представлениях ученых-богословов – Бог был бестелесен. Но для масс Бог существовал телесно, имея человеческие черты, отображенные на иконе. В этом факте отразился рассматривавшийся нами в теме 5 «Христианская религия и церковь в истории средневековой Европы» пласт архаических, «языческих» представлений об антропоморфности божества, стойко сохранявшийся в сознании народа, который не принял бы абстрактного бога. Представления о святой Троице подразумевали следующее. Три лика значили три пути духовного очищения человека, сам процесс которого един. Бог-Отец ведет дорогой памяти, Бог-Сын – дорогой разума, Бог-Дух Святой – дорогой любви. Душа человека, познавая таинство Троицы, познает свои возможности и освобождается от природных начал.

В раннее средневековье Бог – это Сеньор-Бог, которому служат вассалы: ангелы, монахи и миряне, причем за свои заслуги они могут получить «свой феод на небесах». Небесная иерархия была отражением реально существовавшей земной иерархии, как бы «опрокинутой вверх». Представление о небесной иерархии не позволяло людям решительно изменять земные порядки, чтобы, тем самым, не покуситься на небесные.

Однако Бог был не только феодальным сеньором, но в еще большей степени царем, монархом. В монархической концепции Бога цари и императоры, эти «подобия Бога» на земле нашли мощную поддержку в борьбе с феодальной концепцией Бога, идеологическое средство в борьбе за централизацию.

Одновременно в душах верующих наряду с Богом-монархом существовала и идея Богочеловека, близкого простым людям. Образ Христа не был в средние века статичным, неизменным. Прослеживается эволюция образа Христа в средневековом благочестии. В VIII-IX вв., когда затмилось представление о человеческой природе Христа, развился культ Христа-спасителя. Начиная с XII-XIII вв. образ Христа становится более понятным и человечным. Распространяется тесно связанный с пережившим свой расцвет с XI в. культом Девы Марии культ Христа-младенца. Он был связан с ростом внимания людей средневековья к детям. В это время в убранстве готических соборов появляются изображения Богоматери с младенцем. Но в первую очередь Христос все больше становится Христом-страдальцем, а не тем сильным Богом начала раннего средневековья, образ которого привлекал варварских вождей и королей. При этом символика креста часто вызывала в народной среде сопротивление, поскольку крест воспринимался как символ предназначаемой для рабов позорной смерти и унижения Бога. В связи со сказанным необходимо затронуть аспект трансформации религиозных морально-этических представлений в средневековье. О ней более подробно рассказывается в наших «Методических заметках по истории» (вып.2. С.4-17). Поэтому мы коснемся этого вопроса лишь в самых общих чертах.

Соперником Бога, который спорил с ним за власть на небе и земле был Дьявол, сатана. Бог и Дьявол, добро и зло, боролись между собой за человека и эта борьба пронизывала собой всю духовную жизнь средневековья. В раннее средневековье дьявол еще не играл «роль первого плана». Сатана «утвердился» в XI в. и был создан феодальным обществом. Вместе со своей опорой, восставшими ангелами, он представлял собой тип вероломного вассала, предателя. А ведь верность вассала сеньору была важнейшей добродетелью члена феодального общества. В этом плане для психологии феодального общества очень показательно отношение и к образу Девы Марии. В произведении французского автора XIII в. Готье де Куанси “Чудеса Девы” люди, пользующиеся покровительством Девы Марии за свою безграничную преданность ей, позволяют себе воровать и прелюбодействовать. Считалось, что Святая Дева может вступиться за любого грешника, если только он оказывал ей знаки благочестивого внимания.

Изменялось в течение средневековья отношение к святым. В раннее средневековье господствующим был тип “знатного святого”, являвшегося таковым в связи со своим положением в обществе (епископы, аббаты, короли), а особое предпочтение отдавалось монахам, среди которых как раз и было наибольшее количество святых (монастырь рассматривался как “преддверие Рая”). Дело в том, что общественное сознание в средние века наделяло знать особой харизмой. Как писал один монастырский хронист, тот кто имеет хорошее происхождение, имеет меньше шансов “дегенерировать в религиозной жизни”. Останки святого, по меньшей мере, еще со II в. наделялись рядовыми верующими чудотворной силой, из чего возникло почитание святых мощей и даже торговля ими: в IX в. уже функционировал рынок мощей. Культ святых, по существу, был отражением культа мертвых, культа предков, который возник в древнейшие времена. Людей старались хоронить как можно ближе к могиле святого, к ней же совершали паломничества (для сравнения укажем, что то же самое прослеживается и в исламе). Если для типа “знатного святого” главным признаком святости было умение творить чудеса, которых так жаждали народные массы (главным образом, от них ожидали исцелений), то с XII-XIII вв. появляется убеждение, что святым можно стать не только благодаря принадлежности к определенному социальному состоянию (главным образом, монашескому), но благодаря, личным, индивидуальным заслугам благочестия. К святым причисляют людей, которые достигают святости на основе высокой нравственности и внутренних моральных требований. Век чудес завершался: Ордерик Виталий писал в XII в., что зло современной ему жизни вызвано прекращением чудес. В житиях XIV в. святость – это подвиг всей жизни, а не проявление врожденных доблестей. К святым теперь причисляют представителей, так сказать, “демократических слоев” - мистиков, бродячих пророков, проповедников, визионеров, причем значительную роль среди них начинают играть женщины, особенно мирянки, связанные с пророческой деятельностью. К концу средневековья все большее число людей утверждало свою святость в сознании общества вдохновенным словом и визионерством, «даром видений». Интересно и то, что если ранее святой обязательно должен был быть красивым (красота рассматривалась как атрибут святости), то в XI-XIII вв. от святого уже не требуется физического совершенства. Святой XIII в. не только требователен к себе, но он и более открыт и человечен по отношению к людям, нежели святой XII в. Нельзя не упомянуть и о том, что искусство XIII в. становится более нравоучительным.

В раннем средневековье в т.н. «покаянных книгах» (пенитенциалиях) – своего рода пособиях для исповедников – перечисляются наказания (епитимьи) за те или прегрешения, которые являются чем-то вроде штрафа. Выполнение епитимьи было связано с убеждением, что человек примирился с Богом, церковью, с самим собой. В XI-XIII вв. же от верующих уже требовалось раскаяние, причем искреннее. С 1215 г. постановлением IV Латеранского собора вводится обязательная ежегодная исповедь. Постепенное, хотя и весьма непростое, внедрение исповеди способствовало духовной перестройке общества, вырабатывало в людях способность к самооценке. А это вело к индивидуализации представлений о загробной судьбе человека – еще одной важнейшей стороне воззрений людей средневековья. Мы уже говорили выше о том, что от человека теперь требуется искреннее раскаяние в своих грехах. Неотъемлемое качество личности – это ее способность к самоанализу, который требовался от каждого верующего. К этому его подталкивали два фактора. С одной стороны, в христианском вероучении существовало представление о смерти над душой умершего сразу после его смерти, на смертном одре, когда он должен был держать ответ за свои поступки и прегрешения (малая эсхатология). С другой стороны, суд над душой человека должен был состояться и в «конце времен», после второго пришествия Христа (большая эсхатология). Таким образом, человек ощущал себя своеобразно включенным в мировую историю, завершающуюся Страшным судом, но вместе с тем он ощущал себя личностью, которая заслуживает самостоятельной, индивидуальной оценки в конце своего жизненного пути. Данный персонализм проявился и в том, что к концу средних веков появляются надписи на могилах и изображения погребенных. В этих надписях и изображениях, как думает Ф. Арьес, демонстрируется идентичность индивида и его истории, имеющая продолжение и на том свете.

Из сказанного явствует, что тема смерти занимала значительное место в представлениях средневекового человека. Она была публичной. Смерть наступала сравнительно рано, но характерный для средневековья страх смерти, как видим, объяснялся не только тем, что причин для нее было очень много и они подкарауливали человека на каждом шагу: войны, эпидемии, голод и пр. О смерти думали много, ибо христианское учение трактовало ее как начало другой жизни, как «рождение в вечность», как момент, когда надо будет держать ответ за содеянное и никому не дано знать, удостоится он спасения или будет обречен после смерти на адские муки. Тем более, что церковь внушала пастве мысль о том, что спасенных будет крайне мало (едва ли не один на 100 тысяч). Не случайно тема смерти широко представлена в средневековой художественной культуре (живопись и т.п.). Страх перед загробными карами порождал психологическую атмосферу, особенно характерную для XIV-XV вв. (массовые покаяния, уход в монахи, паническое состояние как отдельных людей так и целых толп, рост числа завещаний с пожеланиями сотен и тысяч месс за упокой). В связи с огромным страхом перед загробными карами с середины XIII в. догматом католической церкви становится идея чистилища, как своего рода промежуточной инстанции между адом и раем, куда верующий надеялся попасть временно, чтобы потом, когда зачтутся его добрые дела, оказаться в раю. Страх, по выражению М. Блока, был мощным социальным фактом средневековой жизни. Одних он дисциплинизировал, других повергал в отчаяние и доводил до самоубийства, третьих бросал в объятия ереси. Страх порождал неуравновешенность психики и приводил к тому, что люди средневековья легко переходили от смеха к слезам, творили жестокости и были жадны на зрелища расправ и казней. Люди с такой психикой были подвержены видениям. Визионерство было еще одной характерной чертой менталитета средневековья. Визионер был человеком, который видит то, чего нет в действительности. В средние века видения описывали действительность, как она тогда понималась. Визионерское воображение воспринималось как естественное явление, как само собой разумеющееся дело. Никто из современников, например, не сомневался в видениях Жанны д´Арк, вопрос заключался в том, от кого они были – от Бога или Дьявола.

Для новых черт в ментальности характерен эпизод из VII крестового похода – диалог между священником и старушкой, которая несла в правой руке миску с горящим в ней огнем, а в левой – склянку с водой. На вопрос священника, что она собирается с этим делать, старая женщина ответила, что она хочет сжечь огнем рай, а водой залить ад. Причиной таких намерений была важная для нас мотивация. На вопрос, зачем ей это, старушка ответила: "А затем, что я не хочу, чтобы творили добро из стремления попасть в рай или из страха перед адом, но лишь из любви к Богу, который сам важнее всего и представляет для нас высшее благо". Любовь и Бог, согласно некоторым еретическим произведениям начала XIV в., выступают в качестве равнозначных понятий. Как здесь не вспомнить известное изречение «Бог есть Любовь». Любовь к Богу становится одной из важных форм общественных связей, так как, по сути, подразумевает любовь ко всем людям. Как видим, наряду с попытками обрести «комфортную» загробную жизнь путем творения «добрых дел» (часто формального) есть и стремление к бескорыстному служению Богу на стезе любви, притом любви ко всем людям.

Таким образом, к позднему средневековью, в целом, несмотря на непростую морально-психологическую атмосферу, происходит развитие и укрепление этических ценностей христианства в духе евангельской морали, происходит, как уже было замечено в теме 5, евангелизация сознания массы верующих, которая делает решительные успехи в начале раннего нового времени.

Характерной чертой средневекового мировосприятия был символизм мышления. Природа виделась огромным хранилищем символов. У камней и цветов символический смысл совмещался с их благотворными или пагубными свойствами. Например, считалось, что желтые и зеленые камни лечили желтуху и болезни печени, красные – кровотечения и геморрои. Олива, лилия, ландыш, фиалка, роза считались символами Девы Марии. Гроздь винограда в символическом изображении давильни символ Христа, пролившего кровь за людей. Животный мир олицетворял собой часто сферу зла (еще с древности животный мир был олицетворением мира земли и хтонических (читай – темных) сил). Страус был образом грешника, забывшего долг перед Богом. Козел означал сластолюбие. Скорпион – означал лживость и евреев. Собака, напротив, будучи в эпоху античности символом нечистых сил,² теперь стала символом верности, этой главной феодальной добродетели. Важной была символика чисел (Соломон - Господу – «Ты все расположил мерою, числом и весом»). 7 - означало отдых после трудов, 8 – вечность после земной жизни, 10 – совершенство, 11 – избыток совершенства, 30 – брак, 60 – вдовство, 100 – девственность.

Переходя к иным сторонам социальной психологии и менталитета средневековых европейцев необходимо сказать о положении личности. Для этого времени характерна «растворенность» индивида в коллективе. Самым большим грехом считалась гордыня, которая была крайним проявлением индивидуализма. Индивид – это тот, кто мог ускользнуть от власти общины, группы, причем с помощью обмана. Индивид расценивался жуликом, который заслуживал если не виселицы, то тюрьмы. За индивидом не признавалось право на его существование в его неповторимости. Ни в литературе, ни в искусстве не изображался человек в его частных свойствах. Спасение могло быть достигнуто лишь в группе и через группу, а самолюбие считалось грехом и погибелью. Личность была опутана сетью обязательств и солидарностей, что особенно выражалось в средневековом корпоративизме. Городские и сельские общины более угнетали, чем освобождали индивида, но быть свободным в то время мог только член группы, которая защищала его права; без общины не было и свободы, она была ее гарантом. Пребывание в группе не тяготило индивида, оно служило источником удовлетворения, порождало чувство уверенности. Свободный человек это тот, у кого могущественные покровители. К тому же, не свобода и зависимость, а служба и верность являются центральными категориями в системе социально-политических и морально-религиозных ценностей средневекового христианства.

Впрочем, положение в системе общественной иерархии индивида было неодинаковым, в зависимости от того, к какой среде он принадлежал. В феодальной иерархии соподчиненность индивида была вертикальной, и он был вассалов нескольких сеньоров. Иначе обстояло дело в городской коммуне. Клятва, которая связывала ее членов, была клятвой равных, в отличие от вассальной. Феодальной вертикальной иерархии было противопоставлено горизонтальное городское общество. Корпорация воспитывала своих членов в духе равенства, взаимного уважения прав, сплачивала их в защите этих прав и общих интересов от посягательства внешних сил. Такое равенство было необходимой ступенью для развития в более позднее время сознания юридического равенства всех граждан.

Не случайно, что в таком обществе господствовала опора на прошлое, на авторитет предшественников, традиции предков. Феодальное право основывалось на кутюме, т.е. обычае. Гнет авторитетов существовал и в интеллектуальной сфере, где в ходу были ссылки на авторитет Священного писания, отцов церкви и т.п. Всякое новшество было грехом, изобретать что-либо считалось безнравственным, что отражалось на техническом и интеллектуальном прогрессе. Засилье традиций было таковым, так что даже папе Григорию VII пришлось заявить: «Господь не сказал – мое имя Обычай». Нужно заметить, что в этом отношении средневековое феодальное общество было похожим на восточное, и причина состояла в том, что и то и другое до определенного времени представляли собой традиционнные, доиндустриальные (т.е. докапиталистические) социумы, в которых следование опыту предшественников считалось залогом успехов и моральной нормой.

Однако в канун позднего средневековья положение в западном обществе начало постепенно меняться. В ментальности европейцев происходят знаковые перемены. Мы уже говорили выше о христианском персонализме, который ставил индивида лицом к лицу с Богом и возлагал на человека, наделенного свободой воли, ответственность за выбор собственного пути. Под воздействием сдвигов в социальной действительности, в особенности в сфере городской жизни, у купцов и ремесленников укреплялось и прояснялось чувство личностного самосознания. Однако не меньшую, как минимум, роль в данном отношении играло рыцарство. Замечательный русский мыслитель Н. Бердяев верно замечает: "Рыцарство кует чувство личного достоинства и чести, создает закал личности". И далее с горечью констатирует: "Этого личного закала не создавала русская история». И хотя этот процесс "приватизации личности", как его остроумно именует А.Я. Гуревич, по сути дела, еще только намечался, тем не менее его последствия в будущем были поистине велики. В среде деловых людей XIV-XV вв. появляются новые морально-этические установки, о которых будет сказано ниже в связи с характеристикой экономического развития Западной Европы в средневековье.