Глава III Макрокосм

Итак, мысль о мировой истории в строго морфологическом смысле расширяется до идеи всеобъемлющей символики. Собст­венно историческое исследование имеет своей задачей исследовать чувственное содержание живой действительности, ее убегающий образ и установить типические формы. Идея судьбы — это послед­нее, до чего она может достигнуть...

Символы суть чувственные единства, глубочайшие, неделимые и, главное, непреднамеренные впечатления определенного зна­чения. Символ есть часть действительности, обладающая для телес­ного или умственного глаза определенным значением, рассудочным способом не сообщаемая. Раннедорический, раннеарабский, ран-нероманский орнамент, например, на вазе, на оружии, на портале или саркофаге, есть символическое выражение нового мирочувст-вования, находящее себе отклик только в людях исключительно одной культуры, выделяющее их из общечеловеческого и объединя­ющее их в некоторое единство...

Душа и мир: этой полярностью исчерпывается сущность нашего сознания, подобно тому, как феномен магнетизма исчерпывается в противоположном притяжении двух полюсов. И эта душа, притом душа каждого отдельного человека, переживающая в себе и, следо­вательно, творящая весь этот мир исторического становления, делающая его выражением своего склада существования, в то же время под другим углом зрения есть только ничтожный элемент, только беглая вспышка в нем...

Поэтому существует столько же миров, сколько людей и культур, и в существовании каждого отдельного человека этот мнимо

275

единственный, самостоятельный и вечный мир — про который каждый думает, что он существует в том же виде и для других — есть вечно новое, однажды существующее и никогда не повторяю­щееся переживание...

Такова идея макрокосма, действительности, как совокупности всех символов по отношению к душе. Ничто не остается чуждым этому свойству значительного. Все, что есть, есть также символ. Все, начиная с телесных проявлений —лицо, телосложение, мане­ры, приемы отдельных лиц, классов и народов — относительно которых это было давно известно, вплоть до форм политической, хозяйственной, общественной жизни, до мнимо-вечных и имеющих общее значение форм познания, математики и физики, —все говорит о сущности одной определенной и только этой души...

...У ребенка, тянущегося за луной, не обладающего внешним миром и подобного мерцающей первобытной душе по своей дре­мотной связанности со стихией ощущений, нет переживания глубины. Это не значит, что у ребенка нет даже простейшего опыта в области протяженности; но у него нет миросознания, большого единства переживания в мире. И это сознание слагается по-другому у эллинского ребенка, чем у индийского или западного. Вместе с ним оно принадлежит одной определенной культуре, все члены которой имеют одно общее мирочувствование, и через него — одну общую форму мира. Глубокая идентичность связывает оба акта: пробуждение души (внутренней жизни), ее рождение к ясному существованию во имя определенной культуры, и внезапное уразу­мение дали и глубины, рождение внешнего мира при посредстве символа протяженности, свойственного только этой душе вида пространства, который отныне становится пра-символом этой жизни и определяет ее стиль и уклад ее истории, представляющий собою развивающееся экстенсивное осуществление ее интенсивных возможностей. Таким образом разрешается и сводится на нет старый философский вопрос: этот пра-образ мира прирожденный, посколь­ку он есть изначальная собственность душевной стихии (культуры), чьим выражением мы становимся всем явлением нашего личного существования; но он также и приобретенный, поскольку каждая отдельная душа за свой счет еще раз повторяет этот творческий акт и в детском возрасте развертывает предназначенный для ее сущес­твования символ глубины, подобно бабочке, освобождающей из своей куколки и развертывающей крылья.-..

Протяженность должна отныне именоваться пра-символом культуры. Из нее следует выводить весь язык форм существования культуры, ее физиономию, в отличие от всякой другой культуры, в особенности от лишенного всяких физиогномических признаков окружающего мира примитивного человека. Подобно тому, как для

276

отдельной души существует только один мир, как ее отражение и противоположный полюс сознания, подобно тому, как пробуждение внутренней жизни совпадает с самостоятельным и необходимым истолкованием пространства вполне определенного типа, в равной мере существует нечто, лежащее, как идеал формы, в основе отдельных символов культуры...

Таким образом, каждая из великих культур обладает тайным языком мирочувствования, вполне понятным только тому, чья душа принадлежит к этой культуре...

Аполлоновская, фаустовская, магическая душа

...Только когда мы освободимся от обмана античной корки, прикрывающей в эпоху императоров юный Восток подобными архаизирующими и эклектическими пережитками внутренне давно умершего художественного производства; когда мы во всем, что относится к древнехристианскому искусству, и что действительно жизненно в позднеримском искусстве, угадаем начало арабского стиля;... только тогда до сих пор непонятый, как нечто единое, феномен арабского искусства, охватывающего все первое тысячелетие нашего летоисчисления, приобретает определенный облик...

Историю души в этот ранний период рассказывает базилика, восточный тип церкви, начиная с ее еще до сих пор загадочного происхождения от позднеэллинистических форм вплоть до ее за­вершения в центральной купольной постройке Св. Софии. Она с самого начала — ив этом и выражается магическое мирочувство­вание — задумана как внутреннее пространство. Античный храм до конца оставался телом. Однако невозможно до конца понять это раннеарабское искусство, если считать его, как это принято в настоящее время, исключительно за раннехристианское и опре­делить сферу его проявления границами христианской общины... Раннехристианское-позднеантичное искусство показывает такое же орнаментальное и формальное смешение унаследованного чужого и только что родившегося собственного... В первом случае смешива­ются эллинистические элементы с раннемагическими, во втором — мавританско-византийские с фаустовскими. Чтобы разделить оба слоя, исследователь должен изучить с точки зрения чувства формы линию за линией, орнамент за орнаментом. В каждом архитраве, каждом фризе, каждой капители наблюдается тайная борьба между преднамеренными старыми и непроизвольными, но победонос­ными новыми формами. Повсюду приводит в смущенье это взаимное проникновение позднеэллинистического и раннеарабс-кого чувства формы: в портретных бюстах Рима, где часто одна

277

лишь выработка волос свидетельствует о новых формах, в акантовых завитках нередко одного и того же фриза, где рядом работали резец и развертка, в саркофагах II столетия, где перекрещиваются примитивное настроение в духе Джотто и Пизано и некий поздний городской натурализм, который заставляет помнить о Давиде и Карстенсе, и в таких постройках, как, например, построенный сирийцем Пантеон — пра-мечеть! — базилика Максенция и форум Трояна, рядом с очень по-античному понятными частями терм и императорских форумов, хотя бы форума Нервы.

И все же арабская душевная стихия не осуществила своего полного расцвета, подобно юному дереву, которому служит помехой и которое заглушает его в росте опрокинутый ствол первобытного леса. Здесь нет светлой эпохи, почувствованной и пережитой как таковая, подобно той, когда одновременно с крестовыми походами деревянные перекрытия церквей превратились в крестовые своды, и идея бесконечного пространства была осуществлена и закончена внутренним обликом соборов. Политическое создание Диоклетиана — первого халифа — не достигло своей красоты благодаря тому обсто­ятельству, что ему пришлось считаться с наличием целой массы городских римских приемов управления, низведших его творение на степень простой реформы устаревших условий. Но все же, благодаря ему, рождается на свет идея арабского государства. Только на основании его замысла, а также политического типа тогда только что увидевшего свет сассанидского царства можно почувствовать тот идеал, который должен бы был получить развитие...

Исключительно этим объясняется та стремительность, с которой освобожденная и выпущенная на свободу исламом арабская куль­тура ринулась на все земли, которые уже в течение столетий внутренне принадлежали к ней, признак души, чувствующей, что ей некогда терять время, и со страхом замечающей первые признаки старости, прежде чем ей удалось пережить юность. Это освобож­дение магического человечества не имеет себе ничего подобного. В 634 году завоевана, хочется сказать освобождена Сирия, в 635 году — Дамаск, в 637 — Ктезифон. В 641 г. арабы достигают Египта и Индии, в 647 г.—Карфагена, 676 г.—Самарканда, 710 г.— Испании; в 732 г. они стоят перед Парижем. В стремительности немногих годов здесь концентрируется вся совокупность накоплен­ной страстности, запоздалого творчества, задержавшейся деятель­ности, которыми другие культуры, медленно развиваясь, могли бы наполнить историю целых столетий...

Не подлежит сомнению: все культуры, за исключением египет­ской и, может быть, китайской, находились под опекой более древних культур; чуждые элементы встречаются в каждом из этих миров форм. Фаустовская душа готики, ведомая благодаря арабс-

278

кому происхождению христианства в направлении его богобоязнен­ности, восприняла богатую сокровищницу позднеарабского искус­ства. Узор арабесок, несомненно, южного, хотелось бы сказать арабского готического стиля, опутывает фасады соборов Бургундии и Прованса, господствует магией камня в языке страсбургского Мюнстера и ведет скрытую борьбу повсюду в статуях и порталах, рисунках тканей, резьбе, металлических изделиях, а также в значительной степени в кудрявых фигурах схоластического мыш­ления в одном из высочайших западных символов, в сказании о святом Граале, с северным пра-чувством готики викингов, господ­ствующей во внутренности Магдебургского собора, шпиле фрей-бургского Мюнстера и в мистике Эккегарда. Стрельчатая арка неоднократно грозит разорвать свою связующую линию и прев­ратиться в подковообразную арку мавританско-норманнских пост­роек.

Аполлоновское искусство раннедорической эпохи, чьи первые попытки почти утрачены, несомненно переняло египетские формы Так же, как и тип фронтальной статуи и мотив колоннады, и при помощи их создало собственную символику. Одна только магичес­кая душа не осмелилась усвоить себе средства, не подчиняясь им, и это-то и делает психологию арабского стиля бесконечно много объясняющей.