Приложения

1. Зелиг.

<Человек-хамелион, чедовек-зеркало>.

Случаи «полной / частичной» мимикрии

Выборка каждого «сase-history» непредвзята и, невзирая на налет патологического, может быть ясно представлена. Каждый случай дает пример тому, насколько миметизм (мимикрия) действует с равной силой и успехом по крайне мере в двух противоположных направлениях: к-себе, аутопластичес-кое — то, что изменяет или преобразует меня самого; и от-себя, аллопластическое, — то, что я изменяю или преобразую 266.

Случай первый: Карл Зелиг. Фильм Вуди Аллена «Зелиг» о человеке-хамелеоне Карле Зелиге. Ироническая и добродушно-юмористическая игра Вуди Аллена в человека-хамелеона приобретает оттенок невероятности и чрезмерной фантастичности, но, тем не менее, не теряет привлекательности клинического случая. Время великой депрессии, полиция пытается отыскать странную личность, якобы причастную к гангстерскому клану. Так Зелиг попадает в тюрьму, затем в психолечебницу и подвергается обследованию. Над ним устанавливается опека, ответственность за него берет его сестра. С помощью своего мужа она начинает эксплуатировать способности Зелига к перевоплощению, — так он становится человеком-хамелеоном. Приходит успех и слава. Затем любовная драма в семье сестры («тройное убийство на почве ревности»). Зелиг свободен, и как будто исчезает навсегда,

228

кто-то видел его в Мексике… Но вот он неожиданно обнаруживается среди ближайшего окружения Папы Римского (в одно из его праздничных появлений на публике). Зелиг обнаружен и снова водворяется в клинику, которую прежде покинул. Через некоторое время берется на домашнее излечение к госпоже Флетчер, психиатру-психоаналитику и своей будущей жене. Вновь возникает общественный интерес к его личности как человека-хамелеона. Как будто он даже избавился от своих дурных привычек, но, оказывается, ничего подобного: втайне от жены он продолжает пользоваться своими способностями. Зелиг оказывается двоеженцем, никудышным маляром, испортившим фасад дома… Судебный процесс и новое исчезновение. На этот раз он обнаруживается на одном из сборищ нацистской партии, причем, в ближайшем окружении Гитлера. Госпожа Флетчер случайно опознает своего мужа-пациента по фотографии в газете. Она совершает героический перелет через океан, находит в Берлине Зелига и бежит с ним в США, преследуемая нацистами (?!). Америка встречает Зелига и его супругу с невероятным триумфом. Зелиг становится почетным гражданином то ли Чикаго, то ли Нью-Йорка, президент освобождает его от уголовной ответственности. Счастливый конец истории. Возможно, что этот случай мимикрии сравним с другими: случаем Гудини, одного из величайших экстремальных фокусников, с мастером анимации Уолтом Диснеем и образом человека в котелке с тросточкой и в непомерных ботинках, созданным Чарли Чаплиной. Возможно, что «Зелиг» тонкая игра, пародия, обращенная ко всем этим героям массовой американской культуры начала — середины XX века. Перевоплощения Зелига столь же реальны и близки так называемой легендарной психостении, правда, получившей новые, но не менее поразительные результаты. Не быть собой, а быть всеми другими. Эффект десоциализующей мимикрии. Зелиг, попадая в чуждую и неизвестную ему среду, мгновенно перевоплощается, то в коммерсанта, то в гангстера, то в мексиканца, то в негра, то маляра, то в тучного, то в тонкого, бородатого или лысого, — в любого другого человека, причем, с дотошной имитацией его профессионального навыка. Все живое — лишь объект перевоплощения, самого Зелига нет, есть

229

лишь мимикрирующая субстанция, которую не в силах удержать в норме никакая целенаправленная социализация эго, предлагаемая обществом. В этом момент иронического сдвига: всем достается эго как социальная маска, кроме Зелига. Несмотря на всю фантастичность его перевоплощений, они правдоподобны, и мы даже следим с удовольствием за ними: изменяется внешность (цвет кожи, осанка, вес, форма лица и его выражения, походка, так у Зелига вырастает борода в греческом ресторане, живот, как только он попадает в окружение людей, страдающих от ожирения); превращения затрагивают буквально все, в том числе манеру говорить, словарный запас, быстроту овладения новыми языками и пр. Например, поразительно быстрое и совершенно незаметное для окружающих овладение словарем ранее неизвестных терминов и понятий, он впитывает всю систему новых отношений, хотя и действует с чистого листа. И все-таки для человека-хамелеона есть ограничения. Ведь для него важно перевоплощаться не в одно, а во все. Следовательно, уровень глубины перевоплощения контролируется. Отсюда и постоянные разоблачения. Одно из первых — на бейсбольном поле, другое — неудачная имитация игры в оркестре (джаз-банде). Почему разоблачения следуют одно за другим? Вероятно, потому, что в момент перевоплощения он становится психическим автоматом, теряющим какую-либо способность себя оценивать, не воспринимающим всю сложность коммуникативной ситуации. Для Карла Зелига нет ничего, что бы относилось к тому, чем он мог быть в прошлом. Человек без памяти, человек истинно настоящего. Никакого прошлого и никакого будущего, значит, нет и тела, которое принадлежало бы Зелигу. Рак-отшельник, меняющий свои раковины, потому что не имеет «своей»; вечно исчезающее существо, которое становится видимым в тот момент, когда исчезает. Быть ничем, а это и быть всем, — существовать наперекор требованиям, идущим со стороны институтов социальной идентификации. Каждый раз он должен исчезнуть в других телах, чтобы спастись от ненадежной пустоты, которую, вероятно, чувствовал, оставаясь на некоторое время в собственном образе. Итак, он бежит из собственного тела в тела других. Иного выбора нет, поскольку тело, которым он яко-

230

бы владеет, которым наделен с рождения, не его, оно — орудие тотального угнетения. На одном из сеансов, находясь в глубоком забытьи, он выговаривает в шизофренической последовательности события детства, легко подводимые под фрейдистский слоган: «битый мальчик». Жил-был некогда мальчик, которого никто не любил, и которого все били… Детство, в котором все били друг друга почем ни лень и почем зря, в нарастающей прогрессии бредовых повторов, встречающихся в букваре: «меня бьет отец, бьет брат, бьет сестра, отец бьет мать, мать бьет сестру, соседи бьют отца и мать, мать, отец, сестра и соседи бьют меня…» Бьют все-таки кого? Бьют не меня, а что-то во мне, от чего и надо избавиться в первую очередь, бьют тело, которое следует ненавидеть и освобождаться от него тут же, как только представляется возможность. Бегство от себя, от собственного тела. Все беспризорники — это «битые мальчики и битые девочки». Нарушена одна из фундаментальных характеристик человеческого существования — доверие к собственному телу, позволяющее постепенно сформироваться личностному «я», которое в противном случае просто немыслимо. В психоаналитических сеансах Зелиг обретает искушенность психоаналитика; его мнимое выздоровление завершается полной идентификацией с лечащим врачом, точнее, даже не с ним, а с тем профессиональным навыком, который ему самому предлагается в качестве психотерапевтического средства. До разоблачения злостного симулянта опять далеко. И только тогда, когда врач встает на место больного, показывая ему его поведение извне, со стороны, — это «разоблачение» может состояться. И вот момент: больной сломлен, разоблачен, пути превращений и имитаций закрыты, ему не остается ничего иного, как только отождествиться с той конструкцией «я», что предлагается ему обществом в качестве психической нормы. Но это-то и самое невероятное. Разве можно обратить в новую веру того, кто поклоняется богам превращений и никогда не бывает у себя «как дома»? Фильм, как и подобает вудиалле-новской продукции, чрезвычайно смешной (может быть, самый смешной). Любопытство по-прежнему вызывает не ироническая игра с реальным и фантастическим, не искусность в пародировании снобизма интеллектуальной элиты Нью-

231

Йорка, а попытка указать на границы социальной мимикрии. Случай такой мимикрии описан как совершенно реальный, не по факту, а по конструкции и правилам применения всеобщей нормы социализации индивида.

Случай второй: «леди лилового цвета». Страх перед возможным шизофреническим распадом иногда делает страдающую личность изобретательной в поисках автопсихотерапии. Богатая эксцентричная американка объявляет себя «леди лилового цвета»: все, что есть в ее доме и на ней самой (кроме собственного тела и кожи) представляет собой гармонии лиловых тонов… Она различает где-то около 130 оттенков. Неустойчивость психического ядра личности (благодаря «богатству») легко компенсируется эксцентричностью: утонченной игрой подобий. Первоначальным качеством-подобием, которое успокаивает, выравнивает, перераспределяет качества враждебного мира, — и будет фиолетовостъ. Этот универсальный тон — условие, даже орудие внечувственных уподоблений, и как только широчайший спектр лилово-фиолетовой гаммы опускается, тут же личность получает возможность быть вне себя «как дома», внешнее, угрожающее окружение становится дальним, а ближнее наделяется теми спасительными качествами, которые позволяют эксцентрику двигаться как бы по двум орбитам психической жизни: орбите страха и орбите удовольствия. Когда я только внутри себя, я абсолютно одинок в своем противостоянии с миром враждебным и ужасным, но как только я в мире, который принимает меня, то я вполне могу отказаться и от самого себя, чтобы стать одним из качеств этого мира, стать леди лилового цвета. Исчезнуть и больше не появляться267. Парадоксальность смещения личности: здесь, где она поглощена собой и где она поистине безумна, где ее страдание невыносимо, где она только и может быть открытой Другому; и там, где безумие больной личности перестают различать, и даже его принимают в качестве нормы, видя в нем приемлемую культурную форму эксцентричного поведения, где появляется верность этому единственному, но тотальному цветовому обертону, окрашивающему мир, в котором никто не смог бы жить. В таком случае можно предположить, что именно единственно возможной формой мимесиса избирается здесь

232

имитация некоего поведенческого образца. А образец этот -богатство цветовой гаммы (личные гардеробы, одежда, утварь и вещи, все внутреннее убранство комнат, прибавить сюда общий дизайн дома), которое приравнивается к реальному богатству пациентки. Избыток психотерапевтических ресурсов, которыми располагает лиловая леди, позволяет придавать собственному заболеванию особую значимость. Имитируется возможность богатства преодолевать любые ограничения и даже патологию психической нехватки.

Случай третий: «мальчик-петушатник» (Ш. Ференци). Совершенно необычный мальчик-мим по имени Арпад. До определенного времени был нормальным ребенком (до УА года) и вот, вдруг неизвестно по какой причине стал испытывать настойчивый интерес только к одному: «С раннего утра он спешил к птицам, разглядывал их с неутомимым любопытством, подражая их крикам и движениям, кричал и плакал, если его насильно удаляли из курятника. Но и вне курятника все его времяпрепровождение, все его занятия сводились исключительно к клохтанью, кудахтанью и воркованью. Он проделывает это не переставая, целыми часами; на вопросы он отвечал только по-птичьи, так что мать не на шутку опасалась, как бы он не разучился говорить»268. Если он рисует, то «изображает исключительно птиц с большим клювом, правда, очень удачно»; если поет, то самые любимые его песенки про кур и цыплят, мастерски клохчет и поет «кукареку»; если кого-то хочет убить, то, конечно, курицу или петуха, явная склонность к «фантазиям на тему о жестоких истязаниях птиц»: «Кухарка только зарезала курицу, и Арпад начинает играть этой курицей. Затем он внезапно идет в соседнюю комнату, берет там, на туалете щипцы для завивания. Идет к курице и восклицает: «Сейчас я выколю слепые глаза этой подохшей курице». Когда на кухне режут птиц, то это для него самый настоящий праздник. Он способен целыми часами в крайнем возбуждении прыгать и танцевать вокруг убитой птицы». Однако, он «пуглив, видит много сновидений (конечно, о птицах)»; если кого-то он и любит по-настоящему, то, конечно, и опять-таки, кур. Его фантазии разрастаются, становясь все более изощренными, по-садистски непристойными. «Мне хотелось бы, — сказал он как-то совсем

233

234

неожиданно, — чтобы у меня был живой ощипанный петух.

Без крыльев, без перьев и хвоста, с одним гребнем. Но он должен ходить» 269.

Напомним, что этот случай входит в знаменитую серию других; череда детских имен, сопровождавших этапы развития психоаналитической теории (детского психоанализа): кроме Арпада (Ш. Ференци), Ганс (3. Фрейда) и Ричард (М. Кляйн). Мальчик-петушатник изучает собственную семью, перенося ролевые функции отца и матери в семье на мир куриной стаи и кухню; а потом и обратно, — вторичным ходом проекции, раздваивая общую картину симптоматики. Садомазохистский набор фантазий выступает наглядно в суицидальных фантазиях, ярко выражаемых Арпадом в декларациях, речах и криках. Фантасматические отношения между мальчиком и животным объясняются причиной, ставшей основной в провоцировании психического заболевания ребенка. Угроза кастрацией — вот источник того многолетнего невротического страха, каким он страдал. И эта угроза, недвусмысленно понятая ребенком, начинает разворачиваться как драма поглощающей всю его жизнь и чувства петушиной фобии. Используя стандартные приемы аналитической работы, Ференци указывает на активную роль комплекса Эдипа в истории Арпада, не видя препятствий для подобной интерпретации.