1.5. «Нормальные» и «ненормальные» диалоги

Прямое использование психиатрических понятий нормаль­ного и ненормального требует известной осторожности в по­литической науке (к этой теме мы еще вернемся, когда будем обсуждать психотические черты парадиалогического общения). Однако это не снимает вопроса о том, что считать, в широком прагмалингвистическом смысле, нормальной и ненормальной диалоговой коммуникацией. Собственно, в фиксации этой гра­ницы состоит одна из главных трудностей в определении сути диалога вообще и политического диалога, в частности.

«Нормальное» предполагает соответствие определенным и определимым условиям. Перечень самых общих, скорее, ком­муникативно-этического плана, норм мы уже встречали в тео­рии Грайса. Попытку же развить эти нормы, т. е. сформули­ровать (или переформулировать) правила нормального диалога, предпринимают почти все авторы, пишущие о диалоге. Прежде всего, заметим, что понятия нормальности и успешности диа­лога не вполне совпадают. Диалог может быть нормальным, но безуспешным в плане общего достижения истины или баланса интересов, что актуально для политики. Подобно этому, здо­ровый человек может быть безуспешным и несчастным, хотя у больного есть для этого, конечно, больше оснований. Таким образом, с понятием нормальности диалога связывается его об­щая языковая конституция. В другой форме этот вопрос звучит так: благодаря чему обеспечивается связность диалогического дискурса как проявление его нормальности?

1.5.1. Связность как нормальность диалогового дискурса

Как видно из нашего предшествующего изложения, политичес­кий диалог, с одной стороны, может обнаруживать непринужден­ность любого разговора и в этом смысле «грешить многочислен­ными отступлениями от нормы»¹. С другой стороны, его дискурс Должен быть вполне связным, предметным и логичным, чтобы претендовать на статус диалога, чтобы «из разговора получился

1 . Щерба Л. В. О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании // Языковая система и речевая деятельность. Л.: Наука, 1974. С. 36.

89

диалог». Но весьма часто все в разговоре как будто имеется: и серьезные люди, и серьезные темы и даже реальные поводы, чтобы «серьезно поговорить». А диалога из разговора все равно не получается. В чем причина?

Этот вопрос адресуется, прежде всего, лингвистической тео­рии. Мы видели, что есть целый раздел лингвистики, связан­ный с подходом Грайса, который занимается этой проблемой по аналогии с теорией речевых актов. Но мы видели также, что этот подход оказывается недостаточным для описания «отрица­тельного лингвистического материала», связанного с (пара)диа-логовой коммуникацией.

Л. П. Якубинский приводит в своей книге известный в фольклоре разговор двух кумушек, одна из которых - глухая.

Здорово, кума.

На рынке была.

Аль ты глуха?

Купила петуха.

Прощай, кума.

Полтину дала...¹.

В известном смысле этот разговор может служить иллюстраци­ей коммуникативной неудачи на уровне разговорного диалога. Что является здесь причиной неудачи? Вовсе не глухота одной кумуш­ки, как может сразу показаться. Это - только дальняя причина, а ближайшая причина - просчет глухой собеседницы в оценке ком­муникативной ситуации. Начни она свою речь со стереотипного «здравствуй, кума», - разговор мог бы оказаться вполне связным, хотя и в этом случае его трудно было бы назвать диалогом. Этот пример наглядно показывает наличие в диалоге особых прагмати­ческих правил, невыполнение которых делает его невозможным. Одновременно это наводит на мысль о ситуациях, столь частых в разговорах власти с населением, когда «глухому» непостижимым образом удается оставаться в режиме диалога со «слепым».

Итак, фундаментальная проблема, которую должна решать любая теория диалога — это проблема его связности, которая загадочным образом соединяет в себе регулярность (действие по правилам) и спонтанность (непринужденность). Первое в чис­том виде выражается в формальной логике, второе - в стихии повседневных разговоров. Но в живом разговорном диалоге это

¹ Якубинский Л. П. Язык и его функционирование. Избранные работы. М.: Наука, 1986. С. 45.

90

как-то сращивается. В этом, как мы отмечали выше, состоит секрет диалектики как специфической «диалогики».

Попытку объяснить связность диалога предпринимали мно­гие авторы и при помощи разных подходов. На семантическом уровне эту задачу пытается решить Т. ван Дейк. Он отличает гло­бальную связность дискурса от локальной. Если последняя ха­рактеризует дискурс на уровне отношений между пропозициями (отдельными предложениями), то глобальная связность характе­ризует дискурс в целом или его большие фрагменты. Этот как раз случай диалога как формы дискурсивного взаимодействия.

По мнению ван Дейка, «понятия, используемые для описания этого типа общей связности дискурса, включают топик, тему, общий смысл, основное содержание. Все они свидетельствуют о глобальном содержании дискурса и потому требуют объясне­ния в терминах семантической структуры»¹. Для описания гло­бальной связности дискурса голландский лингвист предлагает целый ряд понятий (макроструктуры, суперструктуры, макро­правила, макропропозиции и т. д.), которые, однако, имеют для нас ограниченную ценность. Все они объясняют диалогический дискурс исключительно в терминах семантики, а нам нужен широкий прагматический подход, с учетом политической спе­цифики рассматриваемых диалогов.

Недостаточной оказывается в нашем случае и попытка объ­яснить общую связность диалога в его игровой модели.