Реприза

«Я долго тщетно искал, когда же другой кри­тик рассердится подобно мне па злоупотребления, совер­шающиеся во имя святой музыки», — пишет г. Пьер Дюпре, намекая на мою статью, в которой я оплакивал нелепое однообразие программ пианистов.

Увы! Любые критики могут сердиться сколько им угодно, по временам или постоянно (некоторые — го­дами), но их жалобы не действуют: рутина, умственная лень не поддаются никаким уколам. Свою позицию я оп­ределил и придерживаюсь ее твердо. Мы проверили ее заново в отношении современной французской музыки, с которой обращаются, как с бедной родственницей. Это вызвало сильное увеличение потока присылаемых мне писем.

Иные из наивных душ вообразили, будто мои выска­зывания означают, что я отношусь презрительно к Бет­ховену, Вагнеру, Баху, и советуют мне скромно замол­чать, тогда как сами они предаются игре, сравнивая этих величайших гениев со мной. Они, однако, не подозре­вают, что сравнения, даже прямо неблагоприятные для меня, представляются мне, с моей точки зрения, все-таки необычайно лестными.

Однако многие другие письма вселили в меня некото­рую долю оптимизма. Почти все они от молодежи, от студентов. В этих письмах меня просят указать, ка­кие бы произведения стоило послушать. Многие кор­респонденты благодарят меня за то, что я привлек их внимание к симфонии Русселя, которую они «открыли» с радостью ³.

9

Но в музыкальном «осином гнезде» — тишина; ничто не движется. Глубоко обеспокоенные, музыканты боятся потревожить предводителей оркестров. Как знать, может быть в один прекрасный день кто-либо из них бросит бла­госклонный взгляд на кого-либо из музыкантов и даст тому возможность показать его трехминутное произведе­ние или пригласит бесплатно солировать?

Сейчас от меня требуют исправить следующую неточ­ность. Я не назвал среди защитников французской му­зыки имя одного дирижера, истинных заслуг которого я никоим образом не отрицаю, но который уже двадцать лет подряд систематически бойкотирует целую большую область в новой музыке ⁴. Дирижер, конечно, вправе не любить некоторые жанры, формы музыкального искус­ства, но в качестве руководителя оркестра он обязан быть эклектиком. Это — его первый долг. Что сказали бы вы о таком метрдотеле, который отказался бы подать вам нелюбимое им самим блюдо? Отдают себе все отчет, ка­кой вред может причинить и новой музыке, и молодым ее создателям такое отношение к ней дирижера, к тому же занимающего пост президента симфонического обще­ства? По-видимому, нет. Именами некоторых компо­зиторов подписаны те дифирамбы в его честь, какие я прочел.

Когда один известный композитор пожаловался мне однажды на такое положение вещей, я отплатил ему сто­рицей, заявив: «Но вы ведь критик крупного журнала. Вот вы и выскажитесь там». На что он осторожно возра­зил: «Подумайте, меня и без того так редко исполняют!»

С глубокой сердечной болью приходится признать: у большинства наших композиторов направленность ума такова, что они скорее предпочтут, чтобы не исполняли их произведения, чем видеть это благо, выпавшим на долю их коллег. Я был знаком с одним из этих компози­торов, который много лет работал музыкальным крити­ком и с какой-то поразительной ловкостью обходился без того, чтобы назвать хотя бы одно имя современного жи­вого автора из страха, что его известность возрастет!

Это столь же мелко, сколь естественно, ибо так было всегда и, возможно, так и будет. Публика ведь очень лю­бит слушать все одни и те же перепевы. А посему — посожалеем лишний раз о таком положении вещей и... продолжим в том же духе.

10