2. Евгений Онегин,

3. Сцена из Фауста.

Написано произведение в 1825, напечатано в «Московском вестнике», 1828 г., № 8 под заглавием «Новая сцена из Фауста». Эта сцена совершенно оригинальна и не имеет соответствия никакому отрывку из «Фауста» Гёте, хотя и использует образы его трагедии Гете (Мефистофель, Фауст, Гретхен).

Модная болезнь.— По распространенному, хотя и неточному мнению, сифилис был завезен в Европу из Америки в 1493 г. Легенда о Фаусте относится ко второй половине XV в., т. е. к тому же времени.

Критика:

- Г. П. Макогоненко назвал «Сцену из Фауста» «одним из малоизученных произведений Пушкина», утверждая при этом, что у нас доныне будто бы «нет ясного представления ни о жанре „Сцены“, ни о ее соотношении с трагедией Гете „Фауст“, нет и убедительного раскрытия содержания и смысла „Сцены“, объяснения причин, побудивших Пушкина написать ее в 1825 г., места ее в ряду других сочинений поэта».

- Пауль Рейман - «Основные течения в немецкой литературе. 1750—1848», книга 1956 года. 44-й главе книги Реймана озаглавлен «Гете и Пушкин». Здесь кратко говорится о творческих связях обоих поэтов, и о посредниках между ними, немецких и русских. Говоря об отношении Пушкина к «Фаусту» Гете, Рейман, к сожалению, ставит во главу угла отзыв о «Фаусте», якобы высказанный Пушкиным в разговоре с Жуковским и приведенный в «Записках А. О. Смирновой»: «Фауст стоит совсем особо. Это последнее слово немецкой литературы, это особый мир, как „Божественная комедия“, это в изящной форме альфа и омега человеческой мысли со времен христианства» и т. д. Хотя эта цитата в свое время приводилась в различных русских специальных трудах, но «Записки А. О. Смирновой» давно разоблачены как явная, безвкусная и грубая фальсификация ее дочери.

- Макогоненко: «Нельзя сопоставлять „Сцену“ Пушкина с трагедией Гете, философский смысл которой извлекается из второй части, неизвестной Пушкину <...> Об этом приходится говорить, ибо существует устойчивая традиция рассматривать „Фауста“ Гете как произведение, окончательно сложившееся в 1831 г. в своей нынешней цельности».

- Версия германоведа Андре Менье в его докладе «Пушкин и окончание второго Фауста»: Пушкин повлиял на окончание второго акта Фауста. Гёте наверняка знал в устном пересказе о «Сцене» от русских путешественников, столь часто у него бывавших или в напечатанном виде («Сцена» 1828 года, как раз время написания второго акта; окончательно Фауст вышел в 1931 году). И у Пушкина, и у Гёте в главе «Дворец» Фауст и Мефистофель стоят на берегу моря. У Пушкина Фауст видит трёхмачтовый испанский корабль, у Гёте - великолепная барка, богато нагруженная произведениями чужих краев. И та, и та везёт награбленные сокровища из Нового Мира. И там, и там Фауст велит Мефистофелю потопить.

Гораздо существеннее указанного сходства тот спор, который в трагедии Гете завязывается между Фаустом и Мефистофелем при виде разгружаемой «барки» — он как бы продолжает тот диалог между ними, который обрывается у Пушкина. Для А. Менье, напротив, лаконичное приказание Фауста («Все утопить») полно смысла и значения для истолкования всей сцены в целом. Это не столько нигилизм или человеконенавистничество, сколько безоговорочное осуждение колониального грабежа. А. Менье убежден, что именно так отнесся бы к этой концовке и Гете, даже в том случае, если бы он знал пушкинскую сцену только в устном пересказе. Недаром Гете вкладывает в уста Мефистофелю откровенную апологию пиратства и колониальных захватов и заставляет Фауста осуждать такую практику с гневом и досадой. Это принципиальный спор между владыкой и слишком расторопным слугой о пороках и язвах современной жизни; этот спор представляется очень важным в трагедии не только потому, что он является последним в жизни Фауста, но и потому, что он имеет характер итога всего им пережитого и перечувствованного