3. Смеховая культура и «матерный язык»

Историки и фольклористы В. Я. Пропп, О. М. Фрейденберг, М. М. Бахтин и другие обратили внимание на то, что и в фольклоре, и в древних ритуалах существует тесная связь между сексуальностью и смехом. Смех часто выступает как жизнедатель, очистительное, жи­вотворящее начало, противоположное смерти. Этим он аналогичен сексуальности. Как писал В. Я. Пропп, божество, смеясь, создает мир, или смех божества создает мир... При вступлении в мир смеется богиня родов, смеется мать или беременная, смеется юноша, символически возрождающийся к миру. Напротив, юноши, проходящие в процессе инициации стадию символической смерти, ни в коем случае не должны смеяться, смех – исключительная прерогатива живых.

Порождение новой жизни — прообраз всякого твор­чества. Акт творчества должен быть спонтанным, празд­ничным, свободным от ограничений. Первобытные праздники содержали многочисленные оргиастические элементы, нарушение всех и всяческих, в том числе сексуальных, табу. По мнению О. М. Фрейденберг, ассо­циативная связь между оплодотворением, сексуально­стью, праздником и смехом распространилась затем и на сами гениталии, а также «срамные» слова и действия. В самом деле, что смешного в детородном органе или заменяющих его символах (например кукише)? Однако их показ обычно вызывает смех. В древности существовал целый ряд праздников, участники которых, чтобы вызвать смех, показывали друг другу «срамные» вещи и говорили скабрезности. В средние века во время пасхальной службы священник специально смешил прихожан непристойностями, вызывая у них очистительный «пасхальный» смех. Оргиастические элементы были свойственны и средневековому карнавалу.

Интересен вопрос о связи сексуальности с едой. Ми­фологическое сознание связывает эти действия столь тес но, что во многих африканских языках значения «вку­шать» и «совокупляться» передаются одним и тем же словом. Испанское слово «leche» обозначает и семя, и мо­локо. Много «пищевых» эвфемизмов обозначают половой член — «банан», «фига», «сосиска», «мясо», мастурба­цию называют «доением» и т. п.

По словам О. М. Фрейденберг, акт принятия пищи в представлении первобытного общества сливается с актами рождения и смерти... В свою очередь, акты при­нятия пищи — смерти — производительности неразрыв­ными узами связаны с окружающей природой. Когда все это приобретает сакральное (священное) значение (на­пример, поедание тела предка или божества), возника­ют специальные обряды совместной трапезы для уста­новления особенно близких отношений: с кем разделил пищу, тому нельзя причинить вред (древние обычаи гостеприимства, побратимства и т. д.). Если такая связь воспринимается как родственная, то во избежание ин­цеста (кровосмешения) ее дополняет пищевая экзога­мия — правило несовместимости пищевого общения с сексуальным: с кем вместе едят, на тех не женятся, а на ком женятся, с теми вместе не едят, во всяком случае публично.

Человечество унаследовало от своих предков не толь­ко фаллическую символику, но и отождествление жен­ской сексуальной позы с подчиненным, а мужской — с господствующим положением. Это весьма существенно для понимания однополых отношений. Например, в ан­тичной Греции к однополой любви относились терпимо, однако рецептивная, «женская» роль считалась знаком подчиненного, зависимого статуса. Если ее выполнял мальчик, юноша, это не роняло его достоинства; пред­полагалось, что, став взрослым, он будет вести гетеро­сексуальную жизнь, и в отношениях с мальчиками ему также будет принадлежать активная, «мужская» роль. Выполнение «женской» роли взрослым мужчиной, за деньги или по принуждению, приравнивалось к потере мужской сущности, покрывало человека несмываемым позором.

Сходные нормы существовали и во многих других обществах, где сексуальное овладение одного мужчи­ны другим считалось достижением, а подчинение ему — позором. Одно из самых ругательных слов в древнем норвежском языке, часто употребляемое в сагах, argr (обозначает мужчину, который допустил, что его сексуально использовали как женщину). Символизм этого типа хорошо известен в исламском мире, где осквернителей гаремов иногда наказывали, подвергая сексуальному насилию. Такие представления и поныне господствуют там, где сильна идеология мужского верховенства, – в Мексике, Турции, Греции, а также в уголовном мире.

Для истории сексуального символизма очень важно изучение языка ругательств и оскорблений – инвективной лексики. Многие из этих выражений имеют очень древние истоки.

Категории архаического сознания располагаются как бы между двумя полюсами: святого, наделенного боже­ственной благодатью и воспринимаемого как нечто осо­бо чтимое, дорогое, и демонического, темного, нечистого. Это трактуется также в переносном смысле: грязное, низкое, низменное, непристойное.

Поскольку сила оскорбления прямо пропорциональ­на силе нарушаемого запрета, выбирают самые «боль­ные» места. Как пишет В. И. Жельвис, «в национальных культурах, где особенно высок статус родственных от­ношений по материнской линии, большую роль могут играть сексуальные оскорбления матери («мат»); в куль­турах, особенное внимание обращающих на сексуаль­ную жизнь общества, место наиболее грубых инвектив принадлежит сочетаниям с коитальным смыслом, необязательно обращенным на мать или других родствен­ников оскорбляемого; таковы, например, англоязычные культуры. Итальянская, испанская, многие другие католические культуры для достижения сходного эффекта прибегают к оскорблению наиболее почитаемой святыни — Мадонны. Очень грубо звучат бранные слова, включающие нарушения некоторых табу, связанных с чистоплотностью, если именно это человеческое качество особенно ценится в данной национальной культуре, например японской или немецкоязычной».

Здесь можно выделить несколько основных блоков:

1) Упоминание женских гениталий, отправление ругаемого в зону рождающих, производительных органов, в телесную могилу (или в телесную преисподнюю) — «пошел ты в п...» — есть не что иное, как пожелание смерти (женское лоно — символ смерти).

2) Намек на то, что некто обладал матерью ругаемо­го («...твою мать»). Интерпретация «матерных» выраже­ний, встречающихся в русском, венгерском, румынском, новогреческом, китайском, суахили и многих других язы­ках, неоднозначна. Иногда подразумеваемым субъектом действия является сам говорящий, который как бы ут­верждает: «я твой отец» или «я мог бы быть твоим от­цом», зачисляя ругаемого в низшую социально-возраст­ную категорию. Одно китайское ругательство буквально значит: «Ты – мой сын». В русском языке первое лицо единственного числа в этом контексте употребляется крайне редко; часто «матерные» обороты используются не только для описания прошлого события, но и в по­велительном наклонении и в инфинитиве. Поэтому вмес­то значения «я обладал твоей матерью» А. В. Исаченко предложил объяснение, данное еще в XVI веке баро­ном С. Герберштейном, согласно которому субъектом «срамного» действия является пес. Ругательство связы­вается таким образом с распространенными во многих языках выражениями типа «сукин сын» (польское «пся крев» и т. п.); поскольку собака в XVI веке считалась нечистым животным, оскорбление было очень сильным.

Матерная брань уже в Древней Руси оценивалась как кощунство, оскверняющее Матерь Божию, мать-сыру землю и собственную мать ругающегося. Но эти выражения сами имеют древние языческие сакральные истоки. По наблюдениям русских этнографов, сквер­нословие в обращении вызывает обиду, только если про­износится серьезным тоном, с намерением оскорбить, в шутливых же мужских разговорах оно служит друже­ским приветствием или просто «приправой».

По мнению известного лингвиста Б. А. Успенского, матерная брань имеет мифологическое происхождение и носит ритуальный характер. На самом глубинном, ис­ходном уровне эти выражения соотносятся с мифом о священном браке Неба и Земли, результатом которого является оплодотворение Земли. Связь матерной брани с идеей оплодотворения проявляется в ритуальном сва­дебном и аграрном сквернословии, а также в ассоциа­ции ее с ударом грома. На этом уровне она не имела кощунственного смысла, а была магической формулой, священным заклинанием (аналогичные формулы суще­ствуют в буддизме).

На следующем, более поверхностном, уровне субъек­том действия становится пес как противник Громо­вержца и демоническое начало. Матерные выражения приобретают при этом кощунственный характер, выра­жая идею осквернения земли псом, причем ответствен­ность за это падает на голову собеседника.

На другом, еще более поверхностном, уровне объек­том подразумеваемого действия становится женщина, тогда как субъектом остается пес. Матерная брань переадресуется от матери говорящего к матери собеседни­ка, начинает пониматься как прямое оскорбление, ассо­циирующееся с выражениями типа «сукин сын».

Наконец, на самом поверхностном, светском, уров­не субъектом действия становится говорящий, а объек­том — мать собеседника, брань становится указанием на распутство и т. д.

3. Обвинения в кровосмешении, широко представленные в английских ругательствах. Если в русских ругательствах фигурирует «твоя мать», то английское слово «mother-fucker» — это намек на то, что ругаемый обладал собственной матерью.

4. Обороты речи с упоминанием мужских гениталий (типа «пошел на...») помещают ругаемого в женскую сексуальную позицию. Точный смысл таких выражений, как правило, не осознается, и сами они не имеют эротической окраски, обозначая, главным образом, статусно иерархические отношения или притязания. Отголоски этого можно встретить и в повседневной речи. Выражения типа «начальство сделало ему втык» не вызывают никаких сексуальных ассоциаций. Но если проследить их происхождение, восстановится целая цепочка:

1) ситуация, в которой мужчина является более или менее пассивным объектом каких-то неприятных и унизительных для его достоинства действий;

2) интерпретация такой ситуации и действий в сексуальных терминах или выражениях;

3) древняя система полового символизма, где женская роль представляется подчиненной;

4) ее филогенетические истоки, прослеживаемые в поведе­нии животных.