2.История создания работы и ее основное назначение.

Как пишет сам Гегель в Предисловии к первому изданию энциклопедии, ближайшим поводом к тому, «чтобы издать этот всеобъемлющий обзор философии раньше, чем я это предполагал сделать», является «потребность дать моим слушателям руководство к моим философским чтениям» [9. ,т.1, с.53]. Так, осенью 1818 года студенты Берлинского университета, куда философ уже получил приглашение на чрезвычайно выгодных условиях, должны было слушать его лекции. И издание такого пособия было обычной практикой тех времен. «Энциклопедия философских наук» в последующие времена не раз выходила и под другим названием – «Система философии», которое, как считают многие гегелеведы, можно считать «более точным по сравнению с первоначальным, поскольку оно более правильно выражает замысел автора – дать в одном произведении законченное и целостное изложение всей своей философской системы» [9,т.1, с.5]. И в самом деле, четко выделяемые в ней три части – логика, философия природы и философия духа, в точности соответствуют логической последовательности и ходу развития проблем в системе абсолютного идеализма Гегеля.

Однако сам Гегель все же не случайно назвал данную работу именно «Энциклопедией...»: он не раз говорил о ней как о «всеохватывающем (курсив – Т.Р.) обзоре философии». И действительно, эта книга была задумана как целостное, универсальное изложение не просто гегелевской системы философии, но фактически всей системы современного Гегелю научного знания вообще. Другое дело, что речь здесь идет не об эмпирическом знании и тем более не о подмене философией конкретно научного знания. В Предисловии к первому изданию он так разъяснил специфику избранного им жанра повествования: «Природа очерка (Grundrises) не только исключает исчерпывающее изложение идей со стороны их содержания, но и (в особенности) ограничивает систематическое развитие идей, которое должно содержать в себе то, что в других науках понимали под доказательством и без чего невозможна научная философия» [9, т.1, с.53]. Поэтому он излагает здесь только основные начала и понятия научного знания, причем, данные «только суммарно», а не в подробном изложении.

Само слово «энциклопедия», фигурирующее в названии книги, и должно было указывать на то, что, с одной стороны, оно охватывает собой систему философского знания во всей его совокупности, а, с другой, что ее автор не претендует на изложение деталей и частностей, намеренно оставляя все это для устных лекций, в которых студенты и получат все необходимые разъяснения. В данном Предисловии Гегель пишет также о значении и роли избранного им метода («единственно истинного и тождественного с содержанием»). Именно он позволил ему по-новому расположить и поместить материал, или, иначе говоря, по-новому выстроить систему философского знания, руководствуясь при этом внутренне необходимым развитием понятия, а не принципом внешней целесообразности, апеллирующим исключительно к случайным и произвольным связям.

В Предисловии ко второму изданию Гегель разъясняет смысл осуществленной им переработки многих частей книги, которые, как он считает, были развиты здесь более точно и подробно. Автор работы попытался также придать большую степень популярности ее изложению за счет использования «более обширных экзотерических примечаний», приближая тем самым «абстрактные понятия к обычному пониманию и более конкретным представлениям о них» [9, т. 1, с.56]. Гегель еще раз акцентирует тот факт, что, несмотря на меньшую строгость научного метода и внешний характер расположения материала, допускаемые, казалось бы, самим названием «Энциклопедия», специфика рассматриваемого здесь предмета требует строго придерживаться логической связи в качестве основы изложения. Здесь же автор работы попытался определить отношение его философии к «духовным и лишенным духа веяниям современного образования», в котором, на его взгляд, совершенно отсутствуют хотя бы малейшие следы научного философствования. В противовес ему Гегель выдвигает в качестве основной цели своих философских изысканий – научное познание истины, которое опять-таки оказывается возможным только при наличии метода, воспроизводящего «абсолютное содержание мышления в глубочайшей, свободнейшей стихии духа».

Несмотря на успех и быструю распродажу второго издания, Гегелю пришлось внести значительные исправления и в следующее – третье по счету издание, обращая особое внимание на то, чтобы сделать изложение более «ясным и определенным», сохраняя в то же время «сжатый, формальный и абстрактный стиль». Об этом он подробно напишет в Предисловии к третьему изданию. Со времени выхода в свет второго издания энциклопедии появилось много нелицеприятных отзывов со стороны его оппонентов. В ответ Гегель пишет блестящую отповедь всем тогдашним и будущим гонителям истинной философии, возражения которых, как считает он, во все времена являют собой не более чем «зрелище дурных страстей: самонадеянности, заносчивости, зависти, оскорбительного неуважения и т.д.» [9, т.1, с.73]. С нападками такого рода успешно боролся еще Цицерон, блестящие слова которого приводит немецкий философ: «Философия довольствуется немногими судьями и намеренно избегает толпы, которой она также подозрительна и ненавистна; тот, кто хочет хулить ее, получит одобрение толпы». Гегель говорит о недопустимости незваных вмешательств в дело философии, о ее независимости от каких-либо внешних авторитетов; отстаивает свободный характер занятий этой наукой, имеющей в качестве единственного интереса – устремленность к предмету и истине. Быстрая распродажа и этого издания его «энциклопедического руководства» доставила философу удовлетворение, показав, что его работа встретила не только «громогласное легкомыслие и пустоту, но также молчаливое вознаграждающее участие» [9, т.1, с.78].

В так называемую экзотерическую часть работы (Предисловие, Введение и прочие фрагменты, не входящие в состав основного текста) Гегель ввел также и свою «Речь, произнесенную им при открытии данных чтений в Берлине 22 октября 1818», которая прочно заняла место самостоятельного произведения в его творческом наследии. Здесь он, прежде всего, акцентировал важность времени и места своего вступления на «более обширное поле академической деятельности». Что касается момента, то, по мнению мыслителя, именно сейчас «наступили обстоятельства, позволяющие философии снова надеяться на внимание и любовь, и эта замолкнувшая наука теперь получает возможность вновь возвысить свой голос» [9, т.1, с.79]. Только в настоящее время всемирный дух может более не отвлекаться на внешние события и мелкие интересы повседневной жизни, которые поглощали ранее все его способности. Наступила, по Гегелю, новая эпоха, связанная с восстановлением «политической целостности народной жизни и государства», когда внутренняя жизнь духа может обрести, наконец, спокойствие и обратиться внутрь, к самому себе и «наслаждаться собой на своей подлинно родной почве». Главным пафосом этой речи стало обоснование Гегелем истинного места философии как центра всей духовной культуры, всех наук и всякой истины в тогдашнем германском государстве. Именно здесь, в Берлине, по Гегелю, в результате борьбы за независимость и духовную свободу, и возникла подлинная почва философии, главными врагами которой всегда были «погруженность в повседневные заботы и интересы, с одной стороны, и тщеславное самодовольство мнений, с другой». «Философия нашла себе убежище в Германии и живет только в ней» [9, т.1, с.81], декларирует Гегель. Более того, развивая дальше эту широко известную свою фразу, он провозглашает исключительное право немецкого народа на обладание философской истиной. Тем самым, вслед за фихтеанскими «Речами к немецкой нации», он фактически проложил дорогу мощной национал-патриотической традиции в немецкой философии. Неслучайно М.К.Мамардашвили так резко противопоставлял И.Канта его ближайшим последователям в лице Фихте и Гегеля, заявляя, что после него (И.Канта – Т.Р.) «начинается эпоха для меня отвратительная, эпоха собственно немецкой философии», эпоха т.н. «национал-философов, т.е. идеологов, которые под барабанный бой своих фраз хотели вести вперед народы» [20, с.121].

Утверждая превосходство немцев в деле разработки философии, Гегель отмечал, что «состояние этой дисциплины и смысл понятия «философии» у других народов показывают, что название, правда, у них сохранилось, но получило другой смысл и сам предмет захирел и исчез, так что от него едва осталось воспоминание или смутное представление». Подобного рода установки будут впоследствии положены им в основу собственной истории философии, в которой будут фигурировать только два «философских народа» – греки в прошлом и немцы в настоящем. Заканчивается речь гневными отповедями кантовской критической философии, которую Гегель называет здесь «ничтожным учением», отказывающимся от познания; в противовес ей он требует доверия к науке и веры в могущество разума, которые, на его взгляд, составляют первое условие философских занятий. «Человек, – пишет он, – должен уважать самого себя и признать себя достойным наивысочайшего. Какого бы высокого мнения мы ни были о величии и могуществе духа, оно все же будет недостаточно высоким. Скрытая сущность Вселенной не обладает в себе силой, которая была бы в состоянии оказать сопротивление дерзновению познания, она должна перед ним открыться, развернуть перед его глазами богатства и глубины своей природы и дать ему наслаждаться ими» [9, т.1, с. 83]. Эти заключительные слова повторяются и в его вступительной речи, предпосланной лекциям по истории философии, которые Гегель читал еще в Гейдельберге.