29. Философия в.С.Соловьева («Три разговора»).

Многие видели и видят в этом произведении последнее мрачное пророчество мыслителя-визионера. У некоторых это вызвало определенный энтузиазм. «Через двести-триста лет монголы завоюют Европу, начнется всемирная резня, придет антихрист и наступит конец мира», — с неподдельным воодушевлением писал о «пророчестве» позднего Соловьёва Д. Мережковский в статье «Немой пророк». Критики «Трех разговоров» усматривали в этом сочинении опыт мистич. пророчества, фактически порывающий с традицией ф-го понимания ист. и свидетельствующий о том, что философ в конце жизни, пребывая в тяжелом душ. состоянии, полностью поддался «пессимистич.» и «катастрофич.» настроениям. Достаточно оснований полагать, что Вл. Соловьёв и в «Трех разговорах», вопреки мнению Д. Мережковского и др., оставался все тем же «красноречивым и остроумным ф-ом», кот. отнюдь не желал поразить современников мрачными пророчествами, а дал собственное (вполне ф-ое) понимание перспектив ист. и возможного финала.

Диалектич. процесс вечен, и в этом смысле вечна и ист. как один из его моментов. Вопрос о том, что ожидает чел-во за последним историч. рубежом: вечность или ничто, не встает потому, что единство вечного и временного уже реализуется в самой ист., причем со всей возможной полнотой. Учение Соловьева о Богочеловечестве допускало возможность достижения единства божественного и человеч. в самом историч. процессе. Но именно как возможность.

Философ, размышляя о перспективах истории, думал и о том, как будет воспринята его книга. Он счел необходимым наметить в предисловии своеобразную иерархию целей собственного сочинения, отделить, по его словам, «существенное от подробностей». Детали-подробности имеют определенную ценность, но подлинное их значение должно быть понято в свете целого, основных идей, раскрытию которых они служат. Такой подход можно признать совершенно естеств. для основоположника росс. метафизики всеединства. Обращаясь к идее «панмонголизма», Вл. Соловьёв писал: «Во всем том, что говорится у меня о панмонголизме и азиатском нашествии на Европу, также следует различать существенное от подробностей. Но и самый главный факт здесь не имеет, конечно, той безусловной достоверности, какая принадлежит будущему явлению и судьбе антихриста… В истории монгольско-европейских отнош. ничто не взято прямо из Св. Писания… В общем эта ист. - ряд, основанных на фактических данных, соображений вероятности. Лично я думаю, что эта вероятность близка к достоверности…». В «Трех разговорах» Вл. Соловьёв выразил не только свое понимание религиоз. традиции, но и собств. видение уже ближайшего будущего чел-ва. На каноничности и какой-то абсолютной истинности этого своего видения истории ф-ф не настаивал. Даже будучи уже убежден в неизбежности будущих столкновений Запада и дальневосточной Азии, Вл. Соловьёв говорил не о фатальной предопределенности, а лишь о вероятности такого конфликта. Подобная позиция имела для ф-фа принципиальное значение. «Историч. драма сыграна, и остался еще один эпилог, кот., впрочем, как у Ибсена, может сам растянуться на 5 актов. Но содержание их в существе дела заранее известно», — это последние строки Вл. Соловьёва, опубликованные при его жизни. В 1900 г. рус. ф-ф писал именно об исчерпанности ист., о том, что хотя постисторич. «эпилог» может быть сколь угодно длительным, чел-во на этом этапе уже не способно к творч., «богочеловеч.» преображению своего историч. бытия. Бытие же, лишенное такой цели, уже не может претендовать на вечность. Совершенная бессмысленность постисторич. эпилога? Нет, для метафизика Соловьёва пост-историч. сущ-ие чел-ва - не только итог всемир. ист., не только ее «эпилог», но и пролог к эсхатол. будущему. Смысл постистории в том, что это действительно последние, эсхатологич. времена. Поэтому Вл. Соловьёв, думая о будущем, и стремился разграничить «подробности» и «существенное». Но никакой абсолют. грани между ними быть не могло. События постисторич. «эпилога» приобретают неслучайное, символич. значение в свете эсхатолог. финала. Этим обстоят-ом в 1ую очередь продиктована особая осторожность ф-фа в прогнозах будущих событий.

Но, один из участников «Трех разговоров» — «политик» — предсказывал будущее весьма решительно. Этот персонаж с предельным оптимизмом предсказывал скорое вступление чел-ва именно в постисторию. Он был уверен, что уже в ближайшее время чел-во ожидает прочный и всеобщий мир. «Военный период ист. кончился, - заявляет этот герой. -…О каком-то немедленном разоружении не может быть и речи, но я твердо уверен, что ни мы, ни наши дети больших войн — настоящих европ. войн - не увидим, а внуки наши и о маленьких войнах - где-нибудь в Азии или в Африке - также будут знать только из ист. сочинений». В утопичности таких прогнозов чел-ву пришлось убедиться уже очень скоро. Не маленькие войны принес XX в., а мировые, невиданные и по масштабам опустошения, и по своей невероятной жестокости. Метафизику Вл. Соловьёву, казалось бы, столь далекому от полит. и соц-ых реалий своего времени, тем не менее, уже в конце ХIХ столетия был совершенно ясен утопизм прогрессистских надежд на скорое построение «общеевроп. дома». Изображенный им «политик» претендует на здравомыслие и реализм, открещиваясь от любых «абстрактных» рассуждений о добре и зле, смысле ист., религии и пр. Историч. опыт, свидет-ет, что слишком часто подобный подход, игнорирующий дух. смысл происходящего в ист., приводит не к реализму, а к явным иллюзиям, причем как в общих оценках и прогнозах, так и в понимании конкретных историч. событий.

Соловьёву было ясно, что иллюзии относительно будто бы наступающей эры всеобщего мира и благополучия развеются сами собой и ждать этого осталось недолго. Но, не исключая в принципе возможности того, что войнам в конечном счете будет положен предел, он и в такой перспективе не видел особых оснований для историч. оптимизма. «Что милитаризм в Европе и в России съедает самого себя — это несомненно. А какие отсюда произойдут радости и торжества это еще увидим», — утверждает г-н Z. Ф-ф считал, что в условиях мира, хотя бы даже и всеобщего, если он не будет подкреплен подлинным духовно-нравств. прогрессом, а окажется лишь механич. следствием развития цивилизации (например, создания супероружия — милитаризм «съедает» себя), чел-во не гарантировано от глубокого кризиса.

«Три разговора» завершаются «Краткой повестью об антихристе», где взгляд Соловьёва на конец ист. выражен уже совершенно определенно. Единственная война, о кот. говорится в «Повести» (если не считать финальных, уже безусловно апокалиптических образов), - как раз «восточное» нашествие на Россию и Европу. Краткость и даже схематичность описания данного события на первый взгляд странно контрастирует с тем значением, которое автор, очевидно, придавал идее «панмонголизма». Но схематизм этот явно не случаен, ведь, как уже говорилось, Соловьёв сам подчеркивал второстепенность деталей в картине последнего столкновения Запада и Востока. Два момента в связи с этим представляются ключевыми.

Во-первых, панмонголизм для Вл. Соловьёва - знак, символ завершения историч. цикла, наступления «последних времен». Во-вторых, панмонголизм в «Трех разговорах» - не только символ наступления «последних времен», но и вполне определенная идеология.