3. Рост научного знания. Научные революции и смена типов рациональности

Казалось бы, все ясно и убедительно: относительные истины в "сумме" могут дать и дают истину абсолютную, а наши знания все полнее и точнее отражают объективную действительность. Теперь давайте, применим все это к конкретной научной теории, например, к термодинамике или к клас­сической механике. Мы заметим, что основные положения этих наук каса­ются каких-то "странных" объектов: "абсолютно черных тел", "матери­альных точек", "идеальных газов" и т. п. То есть, они описывают свойства и отношения не между реальными объектами, телами, явлениями, а между идеализированными. Возникает вопрос: отражают ли эти описания объек­тивный мир? соответствуют ли они ему? истинны ли они?

Интуиция подсказывает, что, наверное, эти конструкции имеют какое-то отношение к действительности, но не прямое; непосредственно их с дей­ствительностью сопоставить нельзя, а вот сделать выводы, следствия из них можно. Но отсюда еще не следует истинность или ложность теории в целом. Кроме того, как мы уже отмечали, успешное применение на прак­тике каких-либо технических приложений теории вовсе не есть гарантия ее истинности. Приведем еще один любопытный пример. Когда-то венери­ческие болезни довольно успешно лечили ртутными мазями. Почему именно ртутными? Потому, что богине любви Венере противостоит Меркурий, ко­торый связан со знаком ртути!

Логика тоже предупреждает нас от подобных ошибок, указывая, что нельзя утверждать от следствия к основанию.

Как все же установить истинность научных теорий, истинность утверж­дений, предложений теории? Есть ли у нас для этого подходящий критерий? Как происходит развитие науки?

На подобного рода вопросы попыталась ответить аналитическая фило­софия и первым логический позитивизм, который возник в 20-х годах про­шлого века в Венском университете, главой которого был Мориц Шлик (1882-1936). Логические позитивисты считали, что истинность или лож­ность любого утверждения науки можно установить с помощью наблюде­ния и непосредственного опыта субъекта. Всю науку в целом они понимали как систему истинных эмпирических суждений (предложений), верифициро­ванных (подтвержденных) непосредственным чувственным опытом. Это -синтетические предложения. "В случае аналитических предложений хорошо известно, - пишет М. Шлик, - что вопрос об их правильности не составляет проблемы. Они таковы a priori: нельзя, не следует и пытаться искать опытных данных для доказательства их правильности, ибо они ни­чего не говорят об объектах опыта. Поэтому они обладают лишь "фор­мальной истинностью", т. е. "истинны" не потому что правильно выражают какой-то факт, а потому, что правильно построены, т.е. согласуются с на­шими произвольно установленными определениями"⁵⁷. (Курсив - В.Ш.). К аналитическим предложениям сторонники этой точки зрения относили предложения логики и математики. Разделяя этот взгляд, Б. Рассел указы­вал, что "вся чистая математика следует из чисто логических предпосы­лок и пользуется только теми понятиями, которые определимы в логичес­ких терминах. Это было, разумеется, антитезой учению Канта..."⁵⁸.

Справедливости ради заметим, что логицизм есть лишь одно из направ­лений в обосновании математики, поэтому не следует его выводы считать абсолютными.

Итак, разделив все осмысленные предложения науки на синтетические и аналитические, логический позитивизм не нашел среди них места фило­софским (метафизическим) предложениям, поскольку их истинность нельзя установить эмпирически (т. е. они не являются синтетическими). С другой стороны, философские суждения не могут быть и аналитическими, так как они претендуют на некие высказывания и оценки "реального положения дел". Получается, что все предложения философии в этой жесткой дихото­мии, есть бессмысленные предложения, что собственно и постулирует логический позитивизм: "Таким образом, метафизика гибнет не потому, что человеческий разум не в состоянии разрешить ее задач (как, к примеру, думал Кант), но потому, что таких задач не существует. С обнаружением ошибочных формулировок этой проблемы объясняется также и история метафизических споров"⁵⁹, - самонадеянно заявляет М. Шлик.

Но тогда под гильотину верификации попадает также:

а) предложения (суждения) науки относящиеся к идеализированным объектам (материальным точкам, абсолютно черным телам и т.п.), то есть к таким сущностям, которые не даны непосредственно в чувственном опыте субъекта, в наблюдении;

б) универсальные суждения и законы, истинность которых нельзя уста­новить индуктивным путем в силу бесконечно большого класса входящих в них предложений.

То есть, в разряд ненаучных, а, следовательно, бессмысленных попада­ют как раз самые основные, фундаментальные термины и предложения науки. Заметим, что в таком случае в разряд бессмысленных попадают и суждения религии. Конечно, последние нельзя считать научными, но со­мнительно относить их к бессмысленным.

Для того чтобы избежать подобных нелепостей, логические позитивис­ты вынуждены были заменить "полную" верифицируемость на частичную (подтверждаемость). Это означает то, что если следствия из какого-либо закона можно проверить в опыте, эксперименте, то сам закон следует признать частично верифицированным. Но и это "послабление" не спасает положение. Возникает вопрос: "Как верифицировать суждения, говорящие о прошлых или будущих событиях?". Например, возьмем суждение "Зав­тра я поеду в РосНОУ на лекцию по философии". Как свести это суждение к непосредственному опыту и таким образом установить его истинность? Этого события еще нет, поэтому приходится признать наше суждение бес­смысленным, что также бессмысленно!

Бессмысленными будут и суждения о фактах, которые мы пока еще не можем установить, например: "Во вселенной, кроме людей, существуют и другие разумные существа".

Наконец, бессмысленным следует признать и само утверждение, говоря­щее о том, что научным может быть только верифицированное суждение!

Существуют и логические трудности верификации. Предположим, у нас имеется некоторое суждение X, которое является осмысленным и верифи­цированным, а предположим Y таковым не является. Но в таком случае положение дел верифицирующее X, будет верифицировать также дизъюнк­циюXv Y, которая, следовательно, будет осмысленной. А если дизъюнкция осмысленна, то должны быть осмысленны оба ее члена, в том числе и Y, что противоречит исходному тезису.

Одним словом, никакими ухищрениями логическим позитивистам не удалось "спасти" принцип верификации, то есть не удалось с его помощью разграничить научные и ненаучные предложения.

Потерпела неудачу и попытка найти прочный эмпирический базис на­уки, который логические позитивисты поначалу усматривали в так называ­емых протокольных предложениях, которые представляют собой, напри­мер, "какие-то символические комплексы из звуков или типографской крас­ки" и "будучи переведены с обычных сокращений на полноценную речь, означает нечто вроде: "М-р N. N. в такое-то и такое-то время наблюдал то-то и то-то в таком-то и таком-то месте"⁶⁰. Эти протокольные предложения, по мнению логических позитивистов, изначально истинны, поэтому их ис­тинностью, как линейкой, они надеялись "измерить" истинность всех дру­гих предложений науки. Но ведь эти "протокольные записи", сделанные разными людьми, могут существенно отличаться друг от друга. К тому же людям свойственно ошибаться. Понимая шаткость своей позиции, сторон­ники этой точки зрения, как и в случае с верификацией, постепенно меняли терминологию: от протокольных предложений к "базисным", "предложени­ям наблюдения", к "языку наблюдения". Однако все это не смогло спасти их от субъективизма: то, что может видеть, наблюдать один человек, мо­жет не видеть другой. При наблюдении мы часто пользуемся различного рода приборами, многие из которых созданы на основе соответствующих теорий, а это означает, что язык наблюдения зависит от теоретических по­строений. То есть, никакого чисто эмпирического уровня в науке нет. Заявление М. Шлика о том, что логический позитивизм "есть новейшая форма, в которую философия, или скорее решительный эмпирицизм наших дней, облекает поиски последнего основания познания"⁶¹, осталось лишь благим пожеланием. "Решительный" эмпиризм оказался вовсе не реши­тельным, точнее говоря, попросту невозможным. А поиски "последнего основания познания" на этом пути оказались тщетными.

Логическим позитивистам не удалось выразить теорию, теоретические понятия и термины в понятиях языка наблюдения, то есть в эмпирических понятиях и терминах. Или, как чаще всего говорят, им не удалось редуци­ровать /свести/ теорию к эмпирии. А.Л. Никифоров в связи с этим пишет: "Редукционная программа логического позитивизма потерпела крушение, ибо опиралась на ошибочное убеждение в том, что теоретические терми­ны и предложения сами по себе не обладают познавательным значением и ничего не говорят о мире. Однако неудача редукции как раз и показала, что содержание научных теорий, теоретических терминов и предложений вовсе не исчерпывается эмпирическим или инструментальным содержа­нием. Они говорят о мире нечто большее, чем содержится в протоколах наблюдения и эксперимента"⁶². Теоретические понятия не просто устанав­ливают связи между наблюдаемыми объектами, как думали сторонники критикуемых взглядов, не есть они также нечто вроде инструментов, средств познания, которые можно выбросить, когда цель достигнута. В таком слу­чае нелепо по отношению к "инструментам" задавать вопрос об их истин­ности или ложности, что мы с необходимостью делаем по отношению к научным теориям. По всей вероятности, теоретические понятия в какой-то степени действительно служат и для установления связей между на­блюдаемыми явлениями, и играют роль инструментов или средств позна­ния. Наверное, они также могут "экономить наше мышление" (Э. Мах) и даже быть некоторого рода конвенциями (соглашениями) между учены­ми (А. Пуанкаре). Но главная их роль в познании, как уже говорилось выше, состоит в том, что они дают нам новое знание о действительности, знание опосредованное, абстрактное, получаемое с помощью идеализирован­ных объектов, а потому знание всеобщее и необходимое.

А теперь давайте все же попытаемся редуцировать (свести), как это пытались сделать логические позитивисты, теоретические термины к эм­пирическим на простом примере с так называемыми диспозиционными пре­дикатами, типа "горючий", "мягкий", "хрупкий", "растворимый" и т. п.

Например, предикат "горючий" может означать, что если некоторое тело соприкасается с огнем, то оно возгорается. Обозначим суждение "сахар растворим" через Да, которое можно представить в эквивалентном виде так: "Если сахар опущен в воду /Q₁a/, то сахар растворяется (Q₂a)".

Поскольку правая и левая части выражения эквиваленты, мы можем везде заменить предикат "растворим", точнее, "сахар растворим", на эм­пирическое выражение в правой части. Но ведь из курса логики нам из­вестно, что материальная импликация истинна, если ее антецедент (осно­вание) ложен. Поэтому у нас получается, что для всех тел не погруженных в воду (Q₁a) импликация Q₁a ® Q₂a будет истинна. Предположим, для стола, на котором мы пишем, импликация будет истинна, если стол никогда не бывал в воде. Но это означает, что стол растворим! Вот вам, бабуш­ка, и Юрьев день!

Почти что с самого начала логический позитивизм, "логический эмпи­ризм" подвергся критике выдающимся английским философом К. Поппе-ром (1902-1994), что, несомненно, способствовало краху этой философии науки. К. Поппер обратил внимание на то, что подтвердить, то есть верифициро­вать можно абсолютно все: астрологию, магию и т.п. Любую сказку, фанта­зию можно выразить, представить также непротиворечивым образом (на это

обращали внимание и логические позитивисты). Следовательно, полагает К. Поппер, у нас нет критерия истинности знания, теорий, но у нас есть кри­терий их ложности, а именно несоответствие теории фактам. То есть, на­учной считается та теория, которую в принципе можно опровергнуть (фаль­сифицировать) или, как говорит К. Поппер, "подвергнуть межсубъективной проверке": "Но возможность межсубъективной проверки всегда подразуме­вает, что из подлежащих проверке высказываний можно вывести другие выс­казывания, тоже допускающие проверку. Таким образом, если базисные выс­казывания, в свою очередь, должны допускать межсубъективную проверку, в науке не может быть первичных ... высказываний: не может быть в науке высказываний, которые нельзя проверить, и, следовательно, не мо­жет быть высказываний, которые в принципе нельзя опровергнуть путем фальсикации одного из выводимых из них заключений" .

Поэтому все знание, утверждает Поппер, является пробным, пробле­матичным или правдоподобным. Истину, мол, мы получить не можем, но мы можем приблизиться к истине, увеличить степень правдоподоб­ности теорий, отбрасывая ложные знания. "Таким образом, - заключает Поппер, - в эмпирическом основании объективной науки нет ничего абсо­лютного. Наука не зиждется на скале. Дерзкое здание ее теорий воздвиг­нуто, так сказать, на болоте. Оно подобно дому, построенному на сваях. Сваи погружаются в болото сверху вниз, но они не достигают никакого естественного или "данного" основания; и если мы прекращаем попытки забить эти сваи еще на один слой глубже, то не потому, что достигли твер­дой почвы. Мы просто останавливаемся, убедившись, что сваи достаточ­но прочны, чтобы выдержать здание, по крайней мере, на данный момент"⁶⁴.

Если у логических позитивистов фундаментальными концептуальными принципами науки были протокольные предложения, то у Поппера - проб­ные гипотезы. Логические позитивисты, как мы уже отмечали, считали, что к новым теориям мы приходим с помощью индукции. Согласно Попперу, этот процесс осуществляется с помощью смелых "догадок" с их после­дующей критикой, то есть в результате проб и ошибок.

Американский философ Николас Решер по этому поводу пишет следу­ющее: "Модель научного исследования, предложенная Поппером, основа­на на сочетании трех основных утверждений:

1. По каждому конкретному научному вопросу в принципе возможно бес­конечное число гипотез.

2. Наука развивается путем исключения гипотез методом проб и ошибок.

3. Этот процесс исключения индуктивно слеп: человек не обладает ин­дуктивной способностью отличать хорошие гипотезы от плохих - отличать многообещающие гипотезы от малообещающих, внутренне более правдопо­добные от внутренне менее правдоподобных - и нет никаких причин счи­тать, что предлагаемые или рассматриваемые гипотезы, в чем-то превосхо­дят те гипотезы, которые не рассматривались. На каждом этапе мы вынуж­дены вслепую, наугад, наощупь выбирать... среди возможных вариантов.

Однако тут, - продолжает Н. Решер, - возникают нежелательные по­следствия. Как только мы соединим вместе эти предпосылки, мы унич­тожим всякую надежду понять успехи познавательных усилий человека. Все достижения человеческой науки, ее исторически доказанная способ­ность успешно выполнять свою работу и получать если не истинные, то в каком-то смысле близкие к истине результаты, становятся совершенно необъяснимыми"⁶⁵.

В самом деле. Можно исключать очень много ложных гипотез, но это не приблизит нас к истине, ибо останется еще бесконечно много других гипотез, которые мы даже не можем себе представить в данный момент. Ошибка Поппера состоит в том, что все изначально выдвигаемые гипотезы он счи­тал равнозначащими, а выбор между ними - случайным, неосмысленным.

Далее, если согласиться с Поппером и признать, что у нас нет критерия истинности теорий, что все теории лишь претендуют на истинность и что со временем все они будут отброшены как ложные, то тогда непонятно, почему одну теорию мы должны предпочесть другой. Очевидно, что в та­ком случае нам трудно обойтись без понятия истины и ее критериев.

И К. Поппер, анализируя рост научного знания, смену одной научной теории другой, вводит понятие правдоподобия как степени приближения к истине. Предположим, у нас есть две теории Т₁ и Т₂. Какая из них более правдоподобна? Поппер считает, что ближе к истине или лучше соот­ветствует фактам, та из этих теорий, в которой истинное, но не ложное содержание больше, шире. Он даже считал, что понятие "правдоподобие" является более важным, чем понятие "истина". Может сложиться впечат­ление, что английский философ стоит на позиции накопления истинностного содержания теорий по мере их роста и смены. Но это не так! С его точки зрения прогресс науки заключается лишь в возрастании глубины и сложно­сти решаемых наукой проблем. Чем же определяется глубина и сложность проблем? Ответ Поппера гласит: глубина, и сложность проблем определя­ется глубиной и сложностью теорий, которые эти проблемы решают. Воз­ражая Попперу, можно заметить, что глубокие и сложные проблемы были всегда. Растет лишь глубина и сложность теорий, отображающих эти про­блемы и больше всего по той причине, что новые теории "стоят на плечах" старых теорий. Если же допустить, как это делает Поппер, что происходит рост сложности и глубины проблем, то любой нынешний неизвестный уче­ный оказывается выше по своему научному потенциалу, чем, например, Галилей или Дарвин!

В отличие от логических позитивистов К. Поппер не считал метафизи­ку историей ошибок и заблуждений. Он признавал определенное влияние философии на развитие науки. Обращение Поппера к истории науки поро­дило многочисленные концепции ее роста и развития. В этом отношении стала знаменитой книга американского философа Томаса Куна "Структу­ра научных революций" (1962 г.). В концепции Т. Куна основным понятием является понятие парадигмы (от греч. Paradigma - образец, пример). Па­радигма, по Т. Куну, есть, прежде всего, совокупность научных теорий, ис­тинность, "образцовость" которых признается в данный момент большин­ством ученых. Кроме того, парадигма задает и способы решения опреде­ленных проблем, способы интерпретации фактов и т.д. Короче говоря, па­радигма есть своеобразное мировоззрение данного научного сообщества, заставляющая ученых видеть мир (в том числе и факты) таким, а не иным образом: "Работая в различных мирах, - замечает Т. Кун, - две группы ученых видят вещи по-разному, хотя и наблюдают за ними с одной позиции и смотрят в одном и том же направлении"⁶⁶. Например, явления тяготения сторонники ньютоновской парадигмы "видят" как проявление сил гравита­ции, а сторонники эйнштейновской - как бессиловое движение по геодези­ческим линиям физического пространства. Таким образом, в концепции Т. Куна уже нет четкой грани, "демаркации", разрыва между наукой и фило­софией. Философия, метафизика вплетена в ткань науки и даже является предварительным условием научной работы в рамках данной парадигмы.

Науку, которая развивается в конкретной парадигме, Т. Кун назвал "нор­мальной" наукой. Проблемы, которые решает ученый в период "нормаль­ной" науки он именует "головоломками", сравнивая их с решением крос­свордов или с составлением кубиков в детской игре. В этих случаях зара­нее известно, что решение в принципе существует и есть способ этого ре­шения, его надо только найти. Здесь ничего нового изобретать не надо(не надо рисовать новые картинки), парадигма гарантирует, что решение су­ществует, она также дает методы и средства этого решения. Если К. Поп-пер, как мы уже говорили, считал, что первейшей задачей ученого являет­ся поиск опровержений существующих теорий, их критика, то Т. Кун исхо­дит из того, что сторонники данной парадигмы даже не ставят этих вопро­сов. Они уверены в истинности парадигмальных теорий и всеми путями защищают их от нападок оппонентов. Очевидно, что позиция Т. Куна ближе к реальной практике науки, чем точка зрения К. Поппера.

Однако в развитии "нормальной" науки наступает момент, когда она уже не может решить часть проблем-головоломок, например, предсказания те­ории будут постоянно расходиться с данными эксперимента. Накопление такого рода аномалий, как их называет Т. Кун, приводит к кризису. И вот только в этот период ученые ставят эксперименты, делают проверку конку­рирующих теорий и когда одна из них обнаруживает возможность спра­виться с существующими трудностями, то она становится новой парадиг­мой. Эта смена парадигм названа американским философом научной ре­волюцией. Новая и старая парадигма, утверждает Т. Кун, - это два раз­личных мира, два различных способа интерпретации. Новая парадигма по­рождает свои специфические проблемы, методы их решения, "свои фак­ты" и т. д. А если у каждой из парадигм свои факты, а нейтральный язык наблюдения не существует, то парадигмы несоизмеримы, делает вывод Т. Кун. Кроме того, старая парадигма всегда будет соответствовать боль­шему количеству фактов, которые она "накопила" за время своего суще­ствования. Нельзя, думает Т. Кун, сравнивать парадигмы и по количеству решаемых ими проблем, поскольку они часто решают разные проблемы. И то, что было проблемой в старой парадигме, может быть псевдопробле­мой в новой и т. п.

Позиция Т. Куна о несоизмеримости теорий явно противоречит концеп­ции К. Поппера, который, как мы говорили выше, был уверен, что мы мо­жем выбрать из двух конкурирующих теорий более правдоподобную. Кон­кретизируя свою мысль К. Поппер писал: "Я приведу ... несистематизиро­ванный список шести типов случаев, в которых мы можем сказать, что теория t₂ превосходит теорию t₁ в смысле, что t₂ - насколько нам известно -лучше соответствует фактам, чем t₁...:

1) t₂ делает более точные утверждения, чем t₁, и эти более точные ут­верждения выдерживают более точные проверки;

2) t₂ учитывает и объясняет большее количество фактов, чем t₁.

3) t₂ описывает или объясняет факты более подробно, чем это делает t₁;

4) t₂ выдержала те проверки, которых не выдержала t₁;

5) t₂ предложила новые экспериментальные проверки, не обсуждавшие­ся до ее появления. и t₂ выдержала эти проверки;

6) t₂ объединила или связала различные проблемы, которые до ее появ­ления не имели между собой связи"⁶⁷.

Т. Кун во многом согласен, что такие требования играют важную роль при сравнении конкурирующих теорий. Но, в отличие от Поппера, он счита­ет их недостаточными. Более того, по мнению американского философа, они не очень четкие и могут быть истолкованы разными учеными по-раз­ному. Например, одна из конкурирующих теорий может быть более точная чем другая, но последняя, в свою очередь, может быть более плодотвор­ной. Какую же из них предпочесть? И Т. Кун приходит к выводу, что выбор между теориями не определяется только логико-методологическими стан­дартами, но гораздо более широким контекстом, вплоть до индивидуаль­ных особенностей того или иного исследователя.

Таким образом, согласно Т. Куну, наука развивается прерывистым обра­зом, скачками, а не кумулятивно. Научная революция как бы отбрасывает все то, что было накоплено до нее. И новая парадигма начинает работать почти на пустом месте, строить мир науки заново.

Точка зрения Т. Куна о несоизмеримости теорий вроде бы противоречит принципу соответствия, который был сформулирован еще Нильсом Бо­ром. Суть его состоит в том, что новая теория сохраняет в себе старую как частный, предельный случай. Например, если в законах теории относи­тельности скорость движения систем значительно меньше скорости света, то ее формулы переходят в формулы классической механики Ньютона. Т. Кун считает, что скорости здесь определяются на основе понятий про­странства и времени, а последние существенно различны в теории Ньюто­на и теории Эйнштейна. Иначе говоря, когда мы производим подобного рода преобразования, мы все равно остаемся, считает Т. Кун, в рамках эйнш­тейновской теории. Что можно сказать в связи с этим? Мы думаем, что американский философ слишком резко подчеркивает несоизмеримость теорий, разрывая их между собой, отделяя их непроходимой пропастью. Выходит, что новые теории не являются гносеологически более точными, более истинными, чем старые, что они якобы дают лишь лучшие инстру­менты для решения проблем - головоломок.

К концепции Т. Куна близка так называемая методология исследова­тельских программ И. Лакатоса, согласно которой конкурируют между собой не теории, а исследовательские программы. Если теорию можно образно сравнить с домом, то программа будет своеобразной крепостью, окруженной высокой стеной, рвом, тем, что И. Лакатос называет защит­ным поясом вспомогательных гипотез. Поэтому, И. Лакатос считает, что любую научную программу всегда можно защитить от ее видимого несо­ответствия с эмпирическими данными. Противоречия же в теориях, их неспособность объяснить некоторые явления и факты, несогласованность выводов теории и данных опыта далеко не всегда приводят к отказу от теории, как думал К. Поппер. Наоборот, в реальной практике науки ученые вовсе не отбрасывают теорию, признавая ее ложной. Они могут объяснить расхождение теории с фактами: 1) неточностями эксперимента, 2) ввести дополнительные гипотезы, которые задним числом объяснят возникшие расхождения и 3) могут вообще не обращать на эти аномалии никакого внимания. Например, Ч. Дарвин не мог объяснить так называемый "кош­мар Дженкинса". Известно, что дарвинизм базируется на трех "китах": изменчивости, наследственности и естественном отборе. Ненаправленная изменчивость может быть благоприятной для организма только в редких случаях, повышая приспособленность организма к среде существования. Эволюционное значение имеет только наследуемая изменчивость. Ч. Дар­вин думал, что наследственность осуществляется непрерывным образом. Например, если белый человек в Африке женится на негритянке, то, со­гласно Дарвину, у их детей будет половина крови "белой". В свою очередь, вступая в брак, эти дети потеряют еще половину "белой" крови и т. д. Нако­нец, доля "белизны" крови у их потомков вовсе исчезнет и эволюционного значения этот признак уже не будет иметь, утверждал Дженкинс. Ч. Дар­вин не мог решить данную проблему. И лишь генетика дала возможность выйти из трудностей, показав дискретность наследования признаков.

Из истории физики известно, что Ньютон не мог на основании механи­ки объяснить стабильность Солнечной системы и утверждал, что Бог ис­правляет отклонения в движении планет. Когда ученые на основе законов классической механики рассчитали движение планет вокруг Солнца, то эти расчеты расходились с наблюдаемым движением некоторых из них. Разумеется, им и в голову не приходило отказаться от теории, объявив ее ложной. Они просто предложили наличие еще одной невидимой пока пла­неты, которая возмущает поведение известной планеты. Так была открыта планета Нептун.

Одним словом, И. Лакатос прав, утверждая, что расхождение теории с фактами, противоречия внутри теорий и т.п. вовсе не толкает ученых к отказу от теорий, к их критике и опровержению, как утверждал К. Поп-пер. Они защищают свои теории - крепости, если можно так сказать, до последнего патрона в рамках данной исследовательской программы.

Логическим завершением аналитической философии в какой-то степени можно считать представления о науке еще одного американского филосо­фа австрийского происхождения Пола (Пауля) Фейерабенда, получив­шие в литературе название "эпистемологический анархизм". П. Фейера-бенд во многом опирается на идеи своих друзей И. Лакатоса (Лакатоша), кстати, венгра по национальности и Т. Куна. Если у Т. Куна основной мето­дологической единицей при обсуждении вопросов развития и смены тео­рий, как мы говорили выше, была парадигма, у И. Лакатоса - исследова­тельская программа, то у П. Фейерабенда сопоставляется с фактами совокупность теорий, которые он именует "альтернативными теориями". Отношения между альтернативными теориями выглядят следующим об­разом. Например, альтернативные теории T₁ и T₂ должны относиться к одной и той же эмпирической области. При этом из T₁ вытекает хотя бы одно утверждение P₁, которое несовместимо с утверждением P₂, вытекающим из T₂. Если теория T₂ побеждает в конкурентной борьбе T₁, то должны существовать факты, которые подтверждают T₂ независимо от T₁. П. Фей-ерабенд считает, что чем больше альтернативных теорий, тем лучше. Это, мол, избавляет науку от застоя и догматизма. Согласно Фейерабенду, зна­чение понятий, терминов теории определяются всем контекстом данной теории, ее основными постулатами. А если эти постулаты, основоположе­ния двух теорий различны, то и значения одних и тех же терминов, входя­щих в эти разные теории будут различны. Например, понятие массы входит и в теорию Ньютона, и в теорию Эйнштейна, но значение этого понятия разное, считает Фейерабенд; у Ньютона масса абсолютна, а в теории от­носительности она зависит от скорости тела. Далее П. Фейерабенд от идеи несовместимости теорий переходит к утверждению об их "несоизмери­мости": "Переход от утверждения о несовместимости альтернативных теорий к утверждению об их несоизмеримости опирается, - считает А.Л. Никифоров, - по крайней мере, на три допущения: 1). Допущение о том, что контекст теории или ее основоположения детерминируют значе­ния всех дескриптивных терминов теории. Отсюда вытекает, что термины разных теорий имеют различное содержание . 2). Допущение о том, что каждая теория формирует свой собственный язык для описания наблюдае­мых ситуаций. Отсюда вытекает, что нет общего для разных теорий языка наблюдения. 3). И, наконец, к этому можно присоединить еще одно, кунов-ское допущение о том, что теория детерминирует не только значение сво­их терминов, но и совокупность и смысл решаемых проблем, методы ре­шения, эмпирические процедуры и даже факты. Приняв эти допущения, мы сразу получаем вывод о том, что альтернативные теории несравнимы и несоизмеримы, то есть у нас нет никакого способа сравнить их, чтобы оценить их достоинства и недостатки" .

Пусть, например, два ученых рассуждают о человеке. Один их них гене­тик, а другой врач-терапевт. Генетик будет говорить "языком" генов, хромо­сом и т.п., а врач - понятиями температуры, давления, частоты пульса и т.д. Оба они рассуждают об одном и том же "предмете" - о конкретном челове­ке, но говорят на разных языках, которые, как и их концепции будут несоиз­меримы. В этом случае обе теории могут существовать совместно никак не "ссорясь" между собой. Но почему все же одна теория побеждает дру­гую, альтернативную ей? П. Фейерабенд считает, что это происходит не из рациональных, не из логико-методологических соображений, не из-за каких-то универсальных правил и норм научной рациональности. Таковых, согласно Фейерабенду, попросту нет. Обращаясь к истории науки, американский фи­лософ показывает, что все великие ее творцы так или иначе порывали с гос­подствующими в их времена методологическими правилами и нормами, с устоявшимися представлениями и принципами. Все дозволено - вот един­ственный принцип, заявляет П. Фейерабенд, поэтому надо стараться созда­вать как можно больше альтернативных теорий и гипотез, несовместимых с господствующей в данный момент. Это, мол, поможет избавиться науке от застоя и догматизма. Но тогда, пишет П. Фейерабенд, "познание не пред­ставляет собой ряда совместимых теорий, приближающихся к некоторой иде­альной концепции: оно не является постепенным приближением к истине. Познание скорее представляет собой возрастающий океан взаимно несов­местимых (и, может быть, даже несоизмеримых) альтернатив, в ко­тором каждая отдельная теория, каждая волшебная сказка, каждый миф яв­ляются частями одной совокупности, взаимно усиливают, дополняют друг друга и благодаря конкуренции вносят свой вклад в развитие нашего созна­ния. Ничто не является вечным и ни одно мнение не может быть опущено в этом всеобъемлющем процессе. Эксперты и простые люди, профессио­налы и любители, поборники истины и лжецы - все они участвуют в сорев­новании и вносят свой вклад в обогащение нашей культуры"⁶⁹.

Таким образом, по Фейерабенду выходит, что любой человек может и даже желательно чтобы смог, изобрести свою собственную концепцию, свой особый взгляд на мир, со "своими" фактами, правилами, принципами и даже возможно со "своей" логикой. Разумеется, все это касается и науч­ных теорий. Такой подход с полным правом называют методологическим или эпистемологическим анархизмом.

Итак, если нет никаких правил научной рациональности, если наука в своем развитии постоянно их нарушает, рассуждает П. Фейерабенд, то чем тогда она отличается от мифа или от религии. По существу, ничем! Та же "парадигмальная" наука и ее представители столь же нетерпимы к критике своих концепций, также фанатично им преданы, как и верующие определенной конфессии. Конечно, наука дала нам много различного рода изобретений, сделавших жизнь современного человека комфортней. Но сде­лала ли она его более свободным, счастливым? П. Фейерабенд ставит это под сомнение. Он призывает к полной свободе выбора. Все это поможет более полно раскрыть способности человека, а потом уж пускай он сам выбирает свой дальнейший путь, с пафосом заключает американский философ.

Каков же итог развития аналитической философии? Мы видим, что ее развитие привело к постепенному отказу от понятия истины. Уже К. Поп-пер, как мы говорили, усомнился в существовании критерия истины. "А без такого критерия само понятие истины становится пустым и бесполезным. Оно оказывается бесплотной химерой, психологическим вспомогательным средством поисков ученого. Без этого психологического стимула можно и обойтись. Поэтому у последователей Поппера понятие истины вообще исчезает. Парадигма Куна - не описание реальности, а средство решения головоломок, понятия истины нет в его концепции. Фейерабенд объявляет истину зловредным монстром и призывает освободиться от него как от одного из средств порабощения человека" , утверждая, что наука ничем не отличается от религии, мифологии, колдовства и т.п.

Однако, практика науки, на которую так любят ссылаться западные фило­софы науки, недвусмысленно свидетельствуют, что ученые видят в своих теориях отображение реальности, объективного мира, то есть они уверены, что их построения дают истинное представление о ней, истину как таковую. Если же отказаться от понятия истины, не различать истину и заблуждение, то лишаются смысла многие другие понятия и принципы, играющие суще­ственную роль в науке, например, доказательство, опровержение. Станут бессмысленными научные споры и дискуссии. О чем в таком случае спо­рить, если нет и не может быть истинного мнения, истинной теории или гипо­тезы?! Более того, при таком условии допустимы даже противоречия. В об­щем без понятия истины в науке обойтись нельзя, иначе само познание теря­ет всякий смысл, становится чем-то вроде интеллектуальной игры, подоб­ной шахматам. Следовательно, надо вернуть этому понятию соответствую­щий статус в философии науки XXI века. Многие философы предлагают в связи с этим глубже разрабатывать классическую теорию истины, приво­дя ее в соответствие с современными научными достижениями.

Если мы исходим из того очевидного факта, что в науке есть прогресс, то вынуждены признать относительность всякой научной теории, всякой науч­ной истины. Но в наших знаниях есть и такие истины, которые подтверж­дены экспериментом, практикой человека, которые, следовательно, с опре­деленной глубиной и точностью отображают некоторые стороны, моменты реальности. И такие истины мы можем считать абсолютными: "истинное знание некоторой эпохи абсолютно истинно в том смысле, что оно: 1) обла­дает объективно истинным содержанием; 2) является необходимым этапом развития человеческого познания, то есть итогом предшествующего и бази­сом последующего его развития; 3) его объективно истинное содержание включается в знание всех последующих этапов развития познания" .

Получается, что наше знание не только относительно истинно, но и аб­солютно истинно. Если относительная истинность есть характеристика познания с точки зрения его изменчивости и совершенствования, то абсо­лютная истинность делает акцент на устойчивости и прогрессивном его развитии.

В связи с этим А.Л. Никифоров пишет следующее: "Это показывает, что отношение между понятиями "абсолютная истина - относительная исти­на" вовсе не таковы, как отношение между понятиями "истина - ложь", и что первая пара понятий отнюдь не является аналогом второй. Хотя в основе всех этих понятий лежит классическая идея истины как соответ­ствия действительности, указанные пары понятий используются в разных способах анализа и их нельзя употреблять совместно. Для пояснения от­ношений между ними, - продолжает А. Л. Никифоров, - рассмотрим ряд сменяющих друг теорий, или этапов процесса познания: T₁ > Т₂ > Т₃.

Наш анализ ограничивается теорией Т₃, которая признается истинной в момент анализа. Если мы признали ее истинной, то те теории, место кото­рых она заняла, то есть T₁ и Т₂, мы должны признать ложными. Понятия "истина - ложь" здесь прекрасно работают и позволяют нам провести соот­ветствующую дихотомию во всей истории познания, предшествующей Т₃. Можно ли при тех же условиях использовать понятия абсолютной и относительной истины?"⁷² - задается вопросом А.Л. Никифоров и отве­чает на него отрицательно. Он считает, что теорию Т₃ мы не можем на­звать относительно истинной, ибо для этого мы должны знать, в чем она неполна, неточна. T₁ и Т₂ также мы не имеем права характеризовать как относительно истинные: "Те элементы Т₂, которые в преобразованном виде вошли в истинную теорию Т₃, считаются истинными, а те ее элементы, которые были отброшены, рассматриваются как ложные. Таким образом, если считать историю познания завершенной теориями сегодняшнего дня и не обращаться к возможному будущему развитию, то абсолютная и от­носительная истина сливаются в одно понятие истины. Только апелляция к будущему, т. е. обращение к идее бесконечного развития, расщепляет ис­тину не абсолютное и относительное.

Изменим условия анализа, продолжив наш ряд: T₁> Т ₂> Т ₃>Т ₄>..., теперь оценивая Т₃, мы принимаем во внимание не только T₁, Т₂, т.е. прошлое, но и более высокую, будущую ступень в развитии познания - Т₄. Можно ли в этих условиях назвать Т₃ просто истинной? - Нет, ибо мы знаем, что она содержит в себе несовершенства, которые будут преодолены более со­вершенной теорией Т₄. Поэтому мы скажем, что Т₃ - только относительно истинна. В то же время мы уже не сможем назвать ложными теории T₁, Т₂:

они считались ложными по отношению к истинной теории Т₃, но если мы называем Т₃ относительно истинной, то и T₁, Т₂ мы вынуждены квалифици­ровать как более ранние относительные истины"⁷³.

С этой точкой зрения можно спорить, но нельзя не приветствовать по­пытку преодолеть возникшие трудности с понятием истины.

Конечно, указанные выше философские концепции не являются един­ственными, которые рассматривают проблемы истины и роста научного знания, вообще философские проблемы науки, но они являются одними их ведущих в современной эпистемологии.

Другим влиятельным направлением философии в ее рефлексии над нау­кой считается герменевтика, к рассмотрению которой мы и переходим.