1) Неисправную работу,

2) Прогулы (неявка на работу не менее половины рабочего дня) и 3) нарушение внутреннего порядка.

Первая категория включала брак,

порчу машин и других орудий производства,

третья – широкий круг проступков:

отправление естественных надобностей в недозволенных местах,

несвоевременная __________явка на работу или самовольная отлучка,

несоблюдение правил техники безопасности, чистоты и опрятности,

нарушение тишины и порядка шумом, криком, бранью, ссорой или дракою,

непослушание,

приход на работу в пьяном виде,

устройство недозволенных игр на деньги (в карты, орлянку и т. п.),

хищение заводского имущества,

обман или подлог во время работы.

Перечисленные проступки охватывали все основные нарушения трудовой дисциплины, на которые постоянно жаловались предприниматели начиная с середины XIX в.50 и

47 Несмотря на важность проблемы штрафования, она чрезвычайно слабо изучена: Комаровский К. Штрафование рабочих на фабриках и заводах // Промышленность и торговля. 1910. № 16. С. 180-183; Ленин В.И. 1) Объяснение закона о штрафах, взимаемых с рабочих на фабриках и заводах // Поли. собр. соч. Изд. 5-е. Т. 2. М., 1958. С. I960; 2) Язык цифр // Там же. Т. 23. С. 427-432; Лешедко А. Одна из мер к улучшению быта железнодорожных служащих // Вестник Юго-Западных железных дорог. Киев, 1904. № 35. Часть неофициальная. С. 355-357; Лурье А.Е. Оплата труда, система штрафов и фабричные лавки в дореволюционной России // Текстильная промышленность. 1971. № 2. С. 75-76; Мейерович М.Г. Штрафы и их место в характеристике положения рабочих в начале XX в. // Рабочие России в эпоху капитализма: Сравнительно-порайонный анализ. Материалы к научной сессии по истории рабочего класса / Отв. ред. Ю.И.Серый. Ростов н/Д, 1971. С. 130-143.

48 Крузе Э.Э. Условия труда и быта рабочего класса России... С. 26-28; Положение рабочих Урала... С. 309-350. В дореформенное время номенклатура штрафов была шире, включая «непотребные слова», «блудное дело»: Штрафной журнал Черноисточинского завода 1797-1818 гг. // Материалы по изучению Тагильского округа. Нижний Тагил, 1927. Вып. 1. С. 20-32.

49 Казанцев Б.Я. Рабочие Москвы и Московской губернии... С. 110; Крузе Э.Э. Условия труда и быта рабочего класса России в 1900-1914 годах. Л., 1981. С. 25-28; Микулин А.А. Очерки по истории применения закона 3-го июня 1886 г. о найме рабочих на фабриках и заводах Владимирской губернии. Владимир, 1893. С. 97-104; Приложения. С. 89-93, 94-99; Положение рабочих Урала... С. 221-223, 309-375.

50 Обилие праздничных дней и нежелание работать во время праздников в случае производственной необходимости, опоздания, прогулы, пьянство, ослушание начальства, воровство, несоблюдение правил внутреннего распорядка и техники безопасности – вот самые распространенные недостатки рабочих, по мнению предпринимателей середины XIX в.: РГИА. Ф. 18 (Департамент мануфактур и внутренней торговли министерства финансов). Оп. 1. Д. 5, 15, 3823 (Журналы Московского отделения мануфактурного совета за 1844, 1851, 1863). См. также: Казанцев Б.Н. Рабочие Москвы и Московской губернии... С. 162-163.

{254}

вплоть до 1917 г. Поэтому число и величина штрафов могут служить показателем отношения к труду, правда, если штрафы широко и правильно применялись. Проверим это условие.

Штрафование широко практиковалось в промышленности: в нормальные годы свыше 70% рабочих работали в заведениях, в которых взыскивались штрафы; в годы революции 1905-1907 гг. этот процент понизился до 58,5; затем постепенно повысился и в 1914 г. достиг 72,7 (см. табл. 4). После того, как в 1886 г. вошли в силу «Правила о надзоре за заведениями фабричной промышленности и о взаимных отношениях фабрикантов и рабочих»51, поставившие штрафование под контроль фабричной инспекции, ограничившие величину и число поводов для штрафа, а в 1891 г. «Правила о порядке хранения и расходования штрафных денег», разрешавшие использование штрафного капитала исключительно на пособия рабочим (прежде штрафными деньгами распоряжался фабрикант и тратил их на свои потребности), штрафы стали накладываться намного реже, и потому сведения о штрафах стали существенно занижать уровень нарушений трудовой дисциплины. В 1885-1886 гг., до закона 1886 г., во Владимирской губернии штрафы поглощали от 0,19 до 4,85%, в среднем 2,46% заработка рабочего, а в отдельных случаях до 16-40%52, в 1886-1887 гг., после того как закон вошел в силу, – от 0,09 до 2,05%, в среднем 1,17%, т. е. в 2,1 раза меньше53. Под влиянием закона 1891 г. взыскания по штрафам уменьшились еще в 2-3 раза54; в целом за 1901-1914 гг. во Владимирской губернии они поглощали лишь около 0,4% заработка, в 1913 г. – 0,45%55. Следовательно, если судить по Владимирской губернии, то с 1886 по 1913 г. величина штрафа уменьшилась с 2,46% до 0,45% или в 5,5 раза. Столь быстрое и резкое уменьшение штрафов невозможно объяснить улучшением трудовой дисциплины, которая в принципе не может радикально изменяться без коренных перемен в условиях труда и правилах внутреннего распорядка. Снижение числа штрафов объяснялось потерей к нему материального интереса со стороны предпринимателей и жестким контролем фабричных инспекторов за правильностью штрафования. Сделанный вывод подтверждается следующими фактами. Данные о штрафах за 1901-1914 гг. позволяют предположить, что лишь 30% рабочих совершали прогулы в течение года, да и то всего по одному дню, другими словами, на одного рабочего приходилось 0,3 прогула в год. Между тем, как указывалось ранее, прогулы поглощали около 5 дней в год, т. е. случались в 16,7 раз чаще, чем го-

51 Полное собрание законов Российской империи. Собр. 3-е. Т. 6. 1886. СПб., 1888.

52 Ленин В.И. Объяснение закона о штрафах... С. 35-36; Пажитнов К.А. Положение рабочего класса в России. СПб., 1906. С. 88.

53 Микулин А.А. Фабричная инспекция в России. 1882-1906. Киев, 1906. С. 86.

54 Мейерович М.Г. Штрафы и их место в характеристике положения рабочих в начале XX в. С. 131-133.

55 Свод отчетов фабричных инспекторов за 1913 год. С. 241.

{255}

ворят данные о штрафах.

По некоторым сведениям, воровство изделий с завода было массовым явлением56, в то время как за все нарушения порядка, куда кроме хищений входили и многие другие проступки, ежегодно штрафовалось лишь 23% рабочих. Снижение числа оштрафованных в 1905-1907 гг., когда нарушение порядка на предприятиях многократно возросло, также указывает на то, что число штрафов существенно занижало действительное количество нарушений трудовой дисциплины. Участники стачек 1885 г. во Владимирской губернии, где штрафная система была самым распространенным средством поддержания порядка на предприятии в России, требовали, чтобы штраф накладывался на человека не более двух раз в месяц57, т. е. в год не более 24 раз, значит, считали 24 случая штрафования как бы нормой. В 1901 г. в той же губернии в среднем на одного рабочего приходилось 5,8 штрафа в год58, т. е. в 4,1 раза меньше, чем до 1886 г.

Таким образом, данные о штрафах 1901-1914 гг. занижали уровень нарушений примерно в 5 раз: штрафы стали накладываться не за каждое нарушение дисциплины, а после нескольких предупреждений, как того требовали участники стачек 1885 г., которые послужили толчком для принятия закона 1886 г.59 Вероятно, практика штрафования после 1886 г. пошла навстречу этим требованиям60.

Оценивая справедливость штрафов, следует признать, что они накладывались в соответствии с действовавшими правилами, и рабочие считали их обоснованными. Этому способствовало то, что фабричная инспекция стояла на страже справедливости, и рабочие оспаривали неправильное наложение штрафа, хотя по закону штрафы обжалованию не подлежали61. «Положение о штрафных взысканиях с рабочих является наиболее совершенной частью всего нашего фабричного законодательства», – утверждал инспектор А.К.Клепиков62. Об обоснованности штрафов можно судить по крайне

56 «Рабочие воруют на заводе сколько могут», – писал о екатеринославских рабочих 1890-х гг. один современник: Смидович П. Рабочие массы в 90-е гг. М., 1930. С. 11-12. См. также: Кирьянов Ю.И. Менталитет рабочих России на рубеже XIX–XX вв. С. 65.

57 Микулин А.А. Фабричная инспекция в России. С. 44.

58 Свод отчетов фабричных инспекторов за 1901 год. С. 156.

59 «Наш закон о взаимных отношениях фабрикантов и рабочих обязан своим появлением в свет в значительной степени тем невероятным штрафам, которые практиковались на фабриках Московской и Владимирской губерний в 80-х годах прошлого столетия, достигая иногда 40% заработка рабочего, и вызывали в то время сильные волнения рабочих»: Гвоздев С. [Клепиков А.К.] Записки фабричного инспектора: (из наблюдений и практики в период 1894-1908 гг.). М., 1911. С. 122. См. также: Ленин В.И. Объяснение закона о штрафах... С. 36; Микулин А.А. Фабричная инспекция в России. С. 44.

60 В экономической науке принято считать, что на Западе штрафы компенсировали убытки, которые несли предприниматели из-за нарушения рабочими дисциплины (Clark G. Factory Discipline // The Journal of Economic History. 1994. Vol. 54. № 2. P. 156). У нас нет оснований считать, что в России было иначе. Возникает вопрос, как предприниматели компенсировали потерю штрафных денег?

61 Гвоздев С. [Клепиков A.K.] Записки фабричного инспектора... С. 108. Клепиков, относившийся к рабочим с большим сочувствием, полагал, что штрафы взимались за действительные нарушения (Там же. С. 127).

62 Гвоздев С. [Клепиков А.К.] Записки фабричного инспектора... С. 122.

{256}

редким жалобам на них рабочих. За 1901-1910 гг. рабочие штрафовались 2554 тыс. раз, при этом пожаловались в фабричную инспекцию на неправильность штрафования лишь 22101 раз, т. е. оспорили 0,086% случаев штрафования. Среди многочисленных поводов к жалобам на долю штрафов приходилось от 0,2% всех жалоб в 1905 г. до 6,1% в 1901 г., при этом в среднем за 1901-1910 гг. в 75% случаев жалобы признавались неосновательными. Уровень неосновательности по другим видам жалоб был ниже: по недочетам – 64%, по всем жалобам – 57% (см. табл. 2).

Таблица 2

Степень неосновательности штрафов по мнению рабочих и инспекции

Год

1901

1902

1903

1904

1905

1906

1907

1908

1909

1910

1911

1912

1913

1914

а

3494

2746

1858

1479

367

1594

6683

709

1917

1254

–

–

–

–

б

0,15

0,10

0,06

0,05

0,02

0,09

0,35

0,04

0,06

0,04

–

–

–

–

в

6,1

3,1

3,4

2,9

0,2

0,8

2,5

0,5

1,7

1,1

–

–

–

–

г

45,0

18,4

17,4

22,0

49,8

9,0

7,7

38,4

10,8

30,1

–

–

–

–

д

1,6

3,0

3,0

1,5

1,6

1,7

2,7

1,2

0,8

1,7

–

–

-

–

е

84,8

84,7

75,4

56,1

30,1

58,7

52,6

45,7

63,5

88,5

–

–

–

–

ж

7,7

6,1

6,4

4,4

1,8

2,5

5,2

1,7

2,5

2,8

5,0

7,4

4,9

3,7

з

53,2

28,2

44,8

33,4

31,8

43,3

30,9

43,7

27,3

66,0

-

-

-

-

и

58,5

51,8

48,9

69,7

65,0

61,1

31,9

65,4

65,0

56,7

62,5

60,1

59,7

61,4

а) Число жалоб на неправильное наложение штрафа, поданных рабочими, б) отношение числа жалоб на неправильное наложение штрафа к общему числу штрафов, в %, в) отношение числа жалоб на неправильное наложение штрафа, поданных рабочими, к общему числу жалоб, в %, г) отношение числа жалоб на неправильное наложение штрафа, удовлетворенных полностью или частично, к числу жалоб на штрафы, в %, д) отношение числа жалоб на незаконный вычет, поданных рабочими, к общему числу жалоб, в %, е) отношение числа жалоб на незаконный вычет, удовлетворенных полностью или частично, к числу жалоб на вычеты, в %, ж) отношение числа жалоб на наложение штрафа и вычет, поданных рабочими, к общему числу жалоб на штрафы и вычеты, в %, з) отношение числа жалоб на наложение штрафа и вычет, удовлетворенных полностью или частично, к числу жалоб на штрафы, в %, и) отношение общего числа жалоб, удовлетворенных полностью или частично, к общему числу жалоб, в %.

Источник: Свод отчетов фабричных инспекторов за [1900-1914] год. СПб., 1902-1915.

В течение 14 лет, 1895-1908 гг., во время стачек, зарегистрированных фабричной инспекцией на территории России, рабочие 491 раз выставляли требования и пожелания относительно штрафования, что в общем числе высказанных требований составляло всего 1,26%, в том числе штрафы в качестве единственной причины стачки отмечены всего 22 раза, а как главная причина – 21 раз63. Все сказанное позволяет думать, что штрафы в громадном большинстве случаев взыскивались в соответствии с существовавшими правилами, но в то же время они заметно приукрашивали состояние дисциплины, поскольку накладывались преимущественно на злостных нарушителей. Обратимся теперь к данным о штрафах (см. табл. 3).

Данные табл. 3 показывают, что нарушение трудовой дисциплины рабочими было распространенным явлением. В среднем каждый из них за

63 Варзар В.Е. Статистика стачек рабочих на фабриках и заводах за трехлетие 1906-1908 гг. СПб., 1910. С. 38-39.

{257}

Таблица 3

Наложение штрафов на рабочих в 1901-1914 гг.

Год

а

б

в

г

д

е

ж

з

и

к

л

м

1901

1222382

1628905

412520

330858

2372283

133

34

27

194

69

17

14

1902

1228908

2099843

394990

320739

2815572

171

32

26

229

75

14

11

1903

1254528

2207114

396740

326351

2930205

176

32

26

234

75

14

11

1904

1261311

2155168

416960

331044

2903172

171

33

26

230

74

14

12

1905

1268283

1461859

272576

191234

1925669

115

21

15

151

76

14

10

1906

1250148

1317450

256789

158426

1732665

105

21

13

139

76

15

9

1907

1204070

1441267

282591

179667

1903525

120

23

15

158

76

15

9

1908

1276835

2118157

337717

234162

2690036

166

27

18

211

79

13

9

1909

1319381

2625218

305076

265440

3195734

199

23

20

242

82

10

8

1910

1376835

2573541

399257

309694

3282492

187

29

22

238

78

12

10

1911

1480133

2829602

461627

362500

3653729

191

31

25

247

77

13

10

1912

1539440

3119542

548143

407739

4075424

203

36

26

265

77

13

10

1913

1657345

2992856

645145

436953

4074954

180

39

26

245

73

16

11

1914*

1425799

2583781

515008

357987

3456776

181

36

25

242

75

15

10

В среднем

1340386

2225307

403224

300914

2929445

166

30

23

219

76

14

10

а) Число рабочих на предприятиях, на которых взыскивались штрафы, б) число штрафов за неисправную работу, в) число штрафов за прогул, г) число штрафов за нарушение порядка, д) общее число штрафов, е) число штрафов за неисправную работу на 100 рабочих, ж) число штрафов за прогул на 100 рабочих, з) число штрафов за нарушение порядка на 100 рабочих, и) число всех штрафов на 100 рабочих, к) процент штрафов за неисправную работу в общем числе штрафов, л) процент штрафов за прогул в общем числе штрафов, м) процент штрафов за нарушение порядка в общем числе штрафов.

* Без Варшавского округа.

Источник: Свод отчетов фабричных инспекторов за [1900-1914] год. СПб., 1902-1915. Данные _____для б, в, г, д взяты из: Таблица. Поводы взыскания штрафов; для а, ж, з, и, к из: Таблица. Соотношение штрафования рабочих и заработной платы. В различных таблицах данные о числе рабочих на предприятиях, на которых взыскивались штрафы, и сумма штрафов незначительно расходятся.

неоднократное нарушение внутреннего распорядка штрафовался свыше двух раз в год (2,19), в том числе 34% рабочих ежегодно привлекались к ответственности за неоднократный прогул, 27% – за неоднократное нарушение порядка и каждый – за неоднократные случаи неисправной работы, а треть из них – за многократные. Перед революцией 1905-1907 гг. и по ее окончании частота нарушений дисциплины возрастала. Во время революции число проступков достигло своего пика, но предприниматели из-за страха перед рабочими воздерживались от наложения штрафов. «После подавления в Москве вооруженного восстания, – отмечалось в отчете за 1906 г., – многие фабриканты, особенно из мелких и средних, начали брать назад часть уступок и льгот, сделанных рабочим в 1905 г., начали вновь вводить штрафования и вообще "подтягивать" рабочих»64. Общую тенденцию в динамике нарушений трудовой дисциплины в 1901-1914 гг. следует оценивать как повышательную: в среднем за четыре предреволюционных года, 1901-1904 гг., на одного рабочего приходились как минимум 2,22 нарушения в год, а за четыре предвоенных года, 1910-1913 гг., – 2,50

64 Свод отчетов фабричных инспекторов за 1906 год. СПб., 1908. С. XIV-XV.

{258}

раз. Общий рост нарушений на 28 пунктов произошел почти исключительно за счет увеличения случаев неисправной работы (с 1,63 на одного рабочего в 1901-1904 гг. до 1,90 в 1910-1913 гг.); число прогулов возросло всего на 1 пункт (с 0,33 в 1901-1904 гг. до 0,34 в 1910-1913 гг.), а нарушения порядка на два пункта уменьшились (с 0,26 до 0,24). Отсюда следует, что рабочие в течение 1901-1913 гг. поддерживали уровень внешнего порядка (или, точнее, беспорядка) на прежнем уровне, но зато стали чаще допускать брак в работе и ломать инструменты. В будущем желательно выяснить, почему это происходило: возросла интенсивность труда, повысились нормы выработки, усилился приток новичков, увеличивались требования к качеству труда или рабочие нашли в производственном браке более удобный и скрытный способ выражения своего негативного отношения к промышленнику. Среди трудовых провинностей в целом по России всегда преобладала неисправная работа; ее доля в общем числе проступков возрастала (в 1901-1904 гг. в эту категорию попадали 73% всех зафиксированных проступков, в 1910-1914 гг. – 76,5%) за счет уменьшения относительного значения как прогулов (с 15% до 13,5%), так и нарушения порядка (с 12% до 10%).

Однако в отдельных фабричных округах соотношение проступков было иным: в Московском, Варшавском и Петербургском всегда преобладала неисправная работа,

а в Харьковском, Поволжском и Киевском – прогулы; наибольшая доля нарушений порядка наблюдалась в Киевском округе.

Чувствительны ли были штрафы для заработка рабочих? Средняя величина штрафа колебалась от 14,5 до 23,4 коп. – столько стоила хорошая выпивка или дневное питание при артельном харчевании московских рабочих в 1901-1911 гг.65 В среднем за 1901-1914 гг. на штрафы уходило 38 коп. в год, что составляло 0,16% годового заработка, и фабричные инспекторы считали такую сумму незначительной, но чувствительной для рабочих66. Средняя сумма штрафных взысканий на 1 рабочего не изменилась: 43,3 коп. в 1901-1904 гг. и 43,2 коп. в 1910-1913 гг. (см. табл. 4).

Таблица 4

Распространенность применения штрафов в промышленности и величина штрафов

Год

а

б

в

г

д

е

1

2

3

4

5

6

7

1901

71,5

555041

45,4

202,9

0,22

23,4

1902

72,1

529466

43,1

202,4

0,21

18,8

1903

71,0

527433

42,0

217,0

0,19

18,0

1904

70 5

535945

42,5

213,9

0,20

18,5

1905

60,3

316809

25,0

205,5

0,12

16,5

1906

58,5

276626

22,1

231,7

0,10

16,0

1907

63,7

312235

25,9

257,7

0,10

16,4

1908

67,8

432658

33,9

244,7

0,14

16,1

65 Козьминых-Ланин И.М. Артельное харчевание фабрично-заводских рабочих Московской губернии. М., 1915. Таблицы. С. 88-99.

66 Свод отчетов фабричных инспекторов за вторую половину 1900 года. СПб., 1902. С. V.

{259}

1

2

3

4

5

6

7

1909

70,0

464976

35,2

238,6

0,15

14,5

1910

68,6

544643

39,6

243,9

0,16

16,6

1911

72,2

605314

40,9

251,2

0,16

16,6

1912

71,6

696701

45,3

255,0

0,18

17,1

1913

72,5

774930

46,8

263,6

0,18

19,0

1914*

72,7

632269

44,3

271,5

0,16

18,3

В среднем

68,8

514646

38,4

235,7

0,16

17,6

а) процент рабочих, работавших в заведениях, в которых с рабочих взыскивались штрафы, б) взыскано штрафов, р., в) средняя сумма штрафных взысканий на 1 рабочего, коп., г) средний заработок в год, р., д) отношение средней суммы штрафных взысканий на 1 рабочего к годовому заработку, в %, е) средний размер штрафа, коп.

* Без Варшавского округа.

Источник: Свод отчетов фабричных инспекторов за [1900-1914] год. СПб., 1902-1915.

В сумме штрафы давали внушительную величину – за 1901-1914 гг. – 7,2 млн р. (см. табл. 3). Правда, расходы на штрафы пропадали для оштрафованных, но не для всех рабочих в целом: с 1886 г. «штрафной капитал» расходовался на пособия рабочим в случае болезни, смерти, травмы и т.п. Несмотря на это, штрафы казались рабочим обременительными, вследствие чего этот вид наказания, вероятно, выполнял свое назначение – воспитание и поддержание капиталистической дисциплины труда67.

Рабочие совершали нарушения трудового законодательства, которые не подлежали штрафованию, например, самовольно уходили с предприятия до истечения срока найма, устраивали митинги во время рабочего дня. На подобные проступки предприниматели жаловались в фабричную инспекцию (см. табл. 5).

Таблица 5

Жалобы на рабочих со стороны предпринимателей в фабричную инспекцию, их поводы и обоснованность

Год

а

б

в

г

д

е

ж

1901

4024

3187

792

893

28,0

640

20,1

1902

3665

2964

80,9

1213

40,9

561

18,9

1903

3332

2535

76,1

572

22,6

618

24,4

1904

1942

1479

76,2

371

25,1

450

30,4

а) число рабочих, на которых поступили жалобы в фабричную инспекцию со стороны предпринимателей в течение отчетного года, б) число рабочих, на которых поступили жалобы за самовольный уход с предприятия, в %, в) отношение числа рабочих, на которых поступили жалобы за самовольный уход с предприятия, к общему числу рабочих, на которых поступили жалобы, в %, г) отношение числа рабочих, в жалобе на которых получен отказ по неосновательности обвинения, к общему числу рабочих, на которых поступили жалобы, в %, д) отношение рабочих, в жалобе на которых получен отказ по неосновательности обвинения, к общему числу рабочих, на которых поступили жалобы, в %, е) число рабочих, привлеченных к суду инспекцией, ж) отношение рабочих, привлеченных к суду инспекцией, к общему числу рабочих, на которых поступили жалобы, в %.

Источник: Свод отчетов фабричных инспекторов за [1901-1904] год. В сведениях о числе жалоб имеются незначительные разночтения, при их наличии брались большие по абсолютной величине данные.

67 Гвоздев С. [Клепиков А.К.] Записки фабричного инспектора... С. 123; Семанов С.Н. Петербургские рабочие накануне первой русской революции. М.; Л., 1966. С. 113.

{260}

С 1905 г. сведения о ходатайствах и жалобах предпринимателей в отчетах были сокращены – остались только данные об их числе. За 1901-1904 гг. 100 обращений в инспекцию касались в среднем 281 рабочего68, по этой пропорции определим приблизительное число рабочих, на которых жаловались предприниматели в 1905-1914 гг. (см. табл. 6).

Таблица 6

Ходатайства и жалобы на рабочих со стороны предпринимателей в фабричную инспекцию

Год

а

б

в

г

1901

1809

4024

1710735

0,24

1902

1447

3665

1711755

0,21

1903

1411

3332

1766928

0,19

1904

1039

1942

1746001

0,11

1905

869

2442

1772681

0,14

1906

854

2400

1801655

0,13

1907

757

2127

1889737

0,11

1908

1148

3226

1882920

0,17

1909

1093

3071

1886252

0,16

1910

1207

3392

2005331

0,17

1911

765

2150

2051198

0,11

1912

666

1871

2151191

0,09

1913

923

2594

2319577

0,11

1914*

735

2065

1960860

0,11

В среднем

1052

2736

1904059

0,15

а) Число ходатайств и жалоб на рабочих со стороны предпринимателей в фабричную инспекцию в течение отчетного года на нарушение рабочего законодательства, б) число рабочих, на которые жаловались предприниматели, в) число рабочих, подведомственных фабричной инспекции, г) процент рабочих, на которых жаловались предприниматели.

Источники: Свод отчетов фабричных инспекторов за 1908 год. СПб., 1909. С. 16; То же за 1913 год. СПб., 1914. С. LVIII; То же за 1914 год. СПб., 1915. С. L. В сведениях о числе жалоб имеются незначительные разночтения, при их наличии брались большие по абсолютной величине данные.

Предприниматели прибегали к жалобам редко и со временем обращались в фабричную инспекцию все реже. «Большинство заведующих предпочитают не иметь дела не только с судом, но даже с инспектором, поэтому они стараются не давать оснований для жалоб», – указывал Клепиков69. В 1901-1904 гг. в среднем в год подавалось 1427 жалоб на 3240, или 0,19% всех рабочих, в 1910-1913 гг. – 890 жалоб на 2502, или 0,12% всех рабочих. Если бы только 0,12-0,19% всех российских рабочих нарушали соглашения, их следовало бы признать за людей, уважающих трудовое законодательство. На самом деле нарушений было намного больше и, по общему признанию, рабочие плохо знали и не чтили законы: «Чувство законности вообще у наших рабочих развито чрезвычайно слабо», – свидетельствовал Клепиков. «Законы для них не существовали», – вторил ему

68 Свод отчетов фабричных инспекторов за 1904 год. СПб., 1907. С. VII.

69 Гвоздев С. [Клепиков А.К.] Записки фабричного инспектора... С. 109.

{261}

Смидович70. Предприниматели не реагировали на нарушения адекватным образом из-за трудностей взыскания неустойки. Главной причиной жалоб на рабочих в инспекцию являлся самовольный уход с предприятия до истечения срока найма по договору, как правило, на полевые работы – она зафиксирована в 76-81% всех случаев.

Следовательно, предприниматели подавали иск на 0,1-0,15% рабочих за самовольный уход, в то время как в действительности самовольно оставляло работу 4,7% рабочих в год71, т. е. в 30-47 раз больше.

Второй причиной жалоб служило «ленивое исполнение работ» рабочими в течение двухнедельного срока после предупреждения о своем увольнении – она фигурировала в 19-24% всех случаев72. И на это фабриканты жаловались редко. В 59-77% случаев жалобы признавались основательными, но только меньшая их часть – от 19 до 30% – отправлялась инспекторами в суд для взыскания неустойки. Как видим, эффективность жалоб предпринимателей была невысока, отсюда и обращений в инспекцию было мало.

Во время революции 1905-1907 гг. поводы жалоб изменились. «На многих заведениях (Варшавского фабричного округа. – Б.М.), – указывалось в сводном годовом отчете фабричной инспекции за 1905 г., – путем забастовок и даже террористических актов рабочие добились права найма и расчета по собственному выбору и почти вне всякого участия в этом самих предпринимателей, и в случае увольнения рабочего без ведома его товарищей со стороны союзов или даже местных крайних политических организаций к владельцам предъявлялись требования об удовлетворении уволенного рабочего, на основании "обычного права профессиональных союзов", вознаграждением в размере трехмесячного жалованья и более – пропорционально числу лет службы уволенного в промышленном предприятии. Все эти эксцессы со стороны рабочих, естественно, вызывали со стороны фабрикантов сильнейший отпор. Не столь резкою была борьба в центральном промышленном районе, но и здесь, например в Московской губернии, просьбы заведывающих о содействии к устранению недоразумений носили тот же характер и к тому же в отчетном году были чаще, чем в предшествовавшем. "Недоразумения, – пишет старший фабричный инспектор, – возникали почти исключительно на почве экономических отношений, а отчасти на почве, так сказать, дисциплинарной. С отменою во многих случаях после забастовок в 1905 г. штрафования и обыскивания рабочих заведывающие жаловались на возросшие в значительной степени неповиновение рабочих, небрежную работу и пропажу материалов и изделий и просили советов и разъяснений, как им бороться с распущенностью рабочих"»73.

Показателем дисциплинированности рабочих, а также и фабричной администрации, на мой взгляд, могут служить данные о производственном травматизме, уровень которого в России был намного выше, чем в разви-

70 Там же. С. 111; Смидович П. Рабочие массы в 90-е гг. С. 13.

71 Козьминых-Ланин И.М. Семейный состав фабрично-заводских рабочих Московской губернии... С. IV.

72 Свод отчетов фабричных инспекторов за 1901 год. СПб., 1903. С. VII.

73 То же за 1906 год. С. X. См. также: То же за 1905 год. С. XII.

{262}

тых западноевропейских странах, вследствие того что техника безопасности соблюдалась рабочими плохо, а администрация не принимала достаточных мер для уменьшения травматизма и контроля за соблюдением техники безопасности. Например, в 1880-е гг. в Германии и Австрии на 100 рабочих случалось два случая травматизма, в России – 7-1474. Собиравшиеся российской фабричной инспекцией данные о производственном травматизме за 1901-1911 гг. не сопоставимы с немецкими сведениями, так как учитывали, в отличие от последних75, только те случаи, которые сопровождались утратой трудоспособности за 1901-1902 гг. более чем на два дня, с 1903 г. – более чем на три дня (другими словами, учитывали меньшую часть несчастных случаев), да и то с большими пропусками76. Но и при таком неполном учете уровень травматизма в России оказывался выше: например, в 1910 г. от него пострадали 6,8% рабочих, занятых в промышленности и на транспорте, в то время как в любой западноевропейской стране – менее 6%77. Кроме того, в России травматизм в 1,5 раза чаще, чем, например, в Англии и Германии, заканчивался летальным исходом78. По вине рабочих в Германии происходили до 20% несчастных случаев, в то время как в России травматизм, вероятно, по большей части (или во всяком случае гораздо чаще, чем на Западе) происходил по вине рабочих (несоблюдение правил, легкомыслие, неловкость, невнимание). Российская статистика травматизма, осуществлявшаяся фабричной инспекцией, не учитывала, по чьей вине произошел несчастный случай, хотя первичные данные о несчастных случаях такие сведения содержали. Имеющиеся отрывочные факты позволили такое предположение сделать. По сведениям известного экономиста и фабричного инспектора И.И.Янжула, относящимся к Московскому округу 1882-1883 гг., «довольно значительная доля несчастий от машин происходит от чистки их во время их хода или действия», несмотря на то что это запрещается правилами. Однако рабочие, обязанные чистить машины по окончании работы, «дорожа своим отдыхом, стараются выгадать время и нарушают предписание». Тот же инспектор сообщает, что на фабриках, где широко применяется детский труд, «огромная часть несчастий падает на малолетних» (от 45 до

74 Карышев Н. Труд, его роль и условия приложения в производстве... С. 293, 295, 298. Согласно Святловскому, в Германии в 1875 г. доля рабочих, получивших производственные травмы, равнялась 5,8-6,5%: Святловский В.В. Фабричный рабочий.... С. 141.

75 Святловский В.В. Фабричный рабочий... С. 123.

76 Статистика несчастных случаев с рабочими в промышленных заведениях, подчиненных надзору фабричной инспекции, за 1903 год. СПб., 1906. С. 1-2; То же за 1901 год. С. 9-12.

77 Быков А.Н. Промышленный травматизм, его размеры, значение и возможность борьбы с ним // Охрана труда в промышленных предприятиях / Под ред. А.А.Пресс. СПб., 1913. С. 42; Несчастные случаи с рабочими в промышленности Швейцарии за десятилетие 1899-1908 гг. // Вестник финансов, промышленности и торговли. 1911. № 41; Несчастные случаи среди рабочих в Германии // Там же. 1916. № 2; Никольский Д.Л. Несчастные случаи с рабочими во Франции в 1913 году // Гигиена и санитарное дело. 1914. № 4. Научная хроника; X., М. Несчастные случаи в Англии в 1910 году // Общественный врач. 1912. № 2.

78 Статистика несчастных случаев с рабочими в промышленных заведениях, подчиненных надзору фабричной инспекции, за 1901 год. С. 26.

{263}

67%) и происходит по их неопытности и неосторожности79. В других регионах положение было таким же. За сотни километров от Москвы, на Сергинско-Уфалейских заводах (Екатеринбургский уезд Пермской губернии), за первую половину 1903 г. 72 из 116 случаев травматизма (62%) произошли, по мнению окружного инженера, по вине рабочих, в том числе 59, или 51%, по вине самих пострадавших80. По подсчетам фабричного инспектора А.А.Микулина, в 1891-1895 гг. во Владимирской губернии 52% несчастных случаев происходили по вине рабочих81. О частом травматизме по вине рабочих свидетельствует, на мой взгляд, тот факт, что в 1901-1911 гг. происшествия с мужчинами случались в 3-6,6 раза чаще, чем с женщинами82, которые всегда отличаются большей аккуратностью, осторожностью и лучше соблюдают правила техники безопасности. Если бы главные причины травматизма были связаны с охраной труда, а не человеком, то уровень травматизма у мужчин и женщин не различался бы столь существенно.

В борьбе за трудовую дисциплину предприниматели, кроме штрафов, жалоб в фабричную инспекцию и исков в суд, использовали рабочие книжки, где фиксировались правила поведения и взаимной ответственности рабочих и предпринимателей, штрафы, прогулы и другие нарушения. Рабочие были против книжек, и они вводились с большим трудом. Например, в уральской промышленности попытка ввести их в 1874 г. из-за сопротивления рабочих провалилась. Рабочие соглашались на введение таких книжек, в которых отмечалось бы лишь получение зарплаты. Только через 20 с лишним лет, в 1893-1894 гг., администрации уральских заводов удалось ввести в широкое употребление книжки упрощенного образца, в которых не упоминались обязательства рабочих83.

Усиление дисциплины и взысканий за нарушение правил внутреннего и внешнего распорядка вызывало жалобы и протесты рабочих. Выдержки из них стоит привести, так как они хорошо отражают их взгляд на проблему. Рабочие Мариинского завода (Верхотурский уезд Пермской губернии) жаловались в 1900 г. на «притеснения» нового управителя заводов: «Кто в заводе захворает и не в состоянии приходить к нему сказать, уйдет с рабо-

79 [Янжул И.И.] Фабричный быт Московской губернии: Отчет за 1882-1883 г. ... С. 128-133.

80 Положение рабочих Урала... С. 569.

81 Микулин А.А. Причины и следствия несчастных случаев с рабочими на фабриках и заводах: Статистическое исследование 2543 несчастных случаев. Одесса, 1898. С. 5. См. также: Микулин А.А. Внешние причины несчастных случаев с рабочими на фабриках и заводах. Киев, 1905; Саларев Н. 1) Несчастные случаи с рабочими людьми на казенных уральских горных заводах за 111/2 лет. Екатеринбург, 1900; 2) Несчастные случаи с рабочими людьми на частных горных заводах, рудниках и приисках в 8-ми уральских горных округах за 111/2 лет. Екатеринбург, 1898; Статистика по несчастным случаям с рабочими Путиловского завода 1904-1910 гг. Б. м. и г.; Техническое и статистическое исследование несчастных случаев на горных и горнозаводских предприятиях. Вып. 1. За время с 1890-1900 гг. СПб., 1916.

82 Статистика несчастных случаев с рабочими в промышленных заведениях, подчиненных надзору фабричной инспекции, за 1903 год. С. 6; То же за 1905 год. СПб., 1908. С. 5; То же за 1911 год. СПб., 1914. С. IX.

83 Положение рабочих Урала... С. 242-243, 248-251.

{264}

ты, то за это штрафует, или опоздал немного на работу, то увольняют с работы на всю неделю; по устарелости хлопочут на место себя детей, он тоже не принимает, "кого мне надо, того и заставлю"; если мастер или подмастер поимеет с ним оговорку (пререкания. – Б.Н.), то он увольняет с работы и принуждает к расписке в том, что какую он поимел оговорку, а не расписался, то увольняет вовсе, и кого если ожжет или ушибет, тоже принуждает к расписке, что хлопотать от завода содействия не будет»84. Рабочие Сергинско-Уфалейских заводов писали министру земледелия и государственных имуществ в 1895 г.: «Со времени перехода заводов в правление товарищества мы с каждым годом, к прискорбию нашему, должны подчиняться разным нововведениям и порядкам, тяжело и бедственно отзывающимся на нас и наших семействах. До этого периода нового управления мы всем необходимым для домашности, как то: сенокошением, отоплением и материалами для постройки и поправки своих незатейливых жилищ пользовались беспрепятственно от заводоуправления, а ныне постепенно во всем этом нас стали притеснять, предавать суду, взыскивать штрафы и непосильные взыскания в пользу заводоуправления»85.

Как можно оценить частоту нарушения российскими рабочими трудовой дисциплины и трудового законодательства: часто или редко они допускали брак, совершали опоздания, прогулы и т.п. проступки? Говоря более общо: какое число нарушений соответствует традиционному и современному отношению к труду? Ответить на эти вопросы помогло бы сравнение российских и западноевропейских данных о нарушениях рабочими внутреннего порядка и трудового законодательства, если бы они учитывались одинаковым образом в России и за границей. К сожалению, уровень требований к рабочему со стороны предпринимателей в России был намного ниже, чем на Западе. Вследствие этого сравнение данных о штрафах не позволяет нам ответить на искомый вопрос, хотя, следует отметить, штрафы с рабочих на западноевропейских предприятиях взимались редко и мало даже по сравнению с неполными российскими данными. Необходимо найти более сопоставимые данные. Таковыми могут быть, например, сведения о прогулах. На российских предприятиях в начале XX в. на одного рабочего в среднем приходилось 5-6 дней прогулов в год, на Западе – менее 1. По-видимому, и по другим аспектам трудовой дисциплины соотношение было в пользу западных рабочих примерно в той же пропорции. Осветить этот вопрос, можно надеяться, поможет обращение к архивам отдельных предприятий.

ПРИЧИНЫ МЕДЛЕННОЙ ТРАНСФОРМАЦИИ ТРУДОВОЙ ЭТИКИ РАБОЧИХ

По мнению современников, две главные причины определяли отношение к труду рабочих: низкий уровень культуры и их крестьянское происхо-

84 Там же. С. 297-298.

85 Там же. С. 293.

{265}

ждение. Качество труда, трезвость, честность, дисциплина, прогулы и опоздания на работу, способность к компромиссу, соблюдение правил поведения на производстве, подверженность производственному травматизму зависела, по мнению исследователей86 и предпринимателей, от грамотности рабочего. «Поведение грамотных рабочих и отношение их к делу, – свидетельствовал один московский предприниматель в 1910 г., – выгодно отличаются от поведения неграмотных – первые редко попадаются в мелких кражах, реже являются на работу в нетрезвом виде, строже придерживаются правил порядка и осторожности и вследствие этого сравнительно реже подвергаются несчастным случаям. Более бережливое отношение грамотных рабочих к орудиям производства также является выгодным для фабрики. Наконец, и отношение грамотных рабочих к администрации отличается большей сдержанностью: вникая в смысл законов, они сознательнее относятся к правам своим и работодателя и поэтому при недоразумениях и конфликтах более склонны к решению их путем переговоров, не прибегая к крайним средствам»87. Представители делового мира подчеркивали большое влияние «некультурности рабочего» на производственный травматизм, простои и производственный брак88.

Объективные исследователи, не обремененные народническими стереотипами, отмечали, что малокультурность рабочих была одной из причин низкой трудовой дисциплины, вынуждала предпринимателей усиливать надзор за ними. «Чем ниже культурный уровень рабочих, тем меньше самостоятельности предоставляется им в работе и тем сложнее организована часть, ведающая надзор и контроль и строже дисциплина, – справедливо __________заметил В.В.Леонтьев, один из наиболее компетентных экспертов в вопросе положения рабочих. – В России число лиц администрации значительно больше, чем на Западе»89.

Современники считали, что поскольку деревня давала рабочих не только для сельского хозяйства, но и для промышленности, то рабочие, занятые на фабриках, заводах, в горных промыслах, на транспорте, отличались теми же качествами, что крестьяне и сельские рабочие, – они не умели качественно и производительно работать. Этим недостатком один из участников Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности 1902 г. резонно объяснял «странное явление: естественные богатства широко и обильно рассыпаны по всему нашему отечеству, рабочие руки во много раз дешевле, нежели за границей, а наши фабрикаты стоят дорого, будучи при том часто низкого качества, наши фабрики и заводы не могут работать без постоянного покровительства и таможенными пошлинами, и широким кредитом, и дешевым железнодорожным тарифом, и казенными

86 Вопрос о влиянии образования на отношение к труду рассмотрен в двух изданиях известной в свое время книги: Янжул И.И. и др. Экономическая оценка народного образования. СПб., 1899 (1-е изд. 1896).

87 Козьминых-Ланин И.М. Грамотность и заработки фабрично-заводских рабочих Московской губернии. М., 1912. С. 16.

88 Там же. С. 16-18.

89 Леонтьев В.В. Об изучении положения рабочих: Приемы исследования и материалы. СПб., 1912. С. 4.

{266}

заказами. <...> Среди обстоятельств, обусловливающих дороговизну и недоброкачественность наших фабрикатов, не последнее место занимает малая производительность труда, вытекающая из некультурности рабочего»90. Роль крестьянства в формировании рабочего класса была велика вплоть до 1917 г. Как уже указывалось, в дореформенное время промышленные рабочие более чем на 90% рекрутировались из крестьян-земледельцев, не потерявших связи с землей и сельским хозяйством. В пореформенное время состав фабрично-заводских рабочих также пополнялся за счет выходцев из деревни, однако можно предположить, что постепенно важную роль должно было играть расширенное воспроизводство самих рабочих, которые формально-юридически числились крестьянами, но по своим профессиональным занятиям таковыми уже не являлись. Каково было значение этих двух источников пополнения рабочих? В советской историографии господствовала точка зрения о непрерывном росте значения самовоспроизводства рабочих. Она опиралась на некоторые частные исследования, но главным образом на данные профессиональной переписи 1929 г., согласно которым в целом по промышленности и строительству рабочие кадры к 1905 г. состояли на 47,6% из бывших земледельцев, на 49,0% – из детей рабочих и на 3,4% – из детей представителей других профессиональных групп, к 1917 г. – соответственно на 43,1, 53,2 и 3,7%91. Приведенные данные имеют важное достоинство: они относятся ко всей промышленности; в то же время они имеют серьезный недостаток: получены на основе опроса оставшихся в живых рабочих через 12-24 года после событий, к которым данные относятся92. Как это обстоятельство повлияло на их точность, пока никто не выяснил.

90 Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Труды местных комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Т. 15. Киевская губерния. СПб., 1903. С. 682. См. также: Там же. Т. 23. Московская губерния. СПб., 1903. С. 30-31; Просвещение / Сост. Н.Л.Петерсон. С. 8-9.

91 Подсчитано мною по данным профессиональной переписи 1929 г.: Труд в СССР: Справочник, 1926-1930 / Под ред. Я.М.Бинеман. М., 1930. С. 28-29. Интересно отметить, что на 1917 г., согласно данным профессиональной переписи 1918 г., процент рабочих, связанных с землей, равнялся 31,3%, а по сведениям переписи 1929 г. – 21,1% (Фабрично-заводская промышленность в период 1913-1918 гг. Ч. 2. Профессиональная перепись. М., 1926). Причина этого состояла в том, что перепись 1918 г. учитывала рабочих, которые владели землей в конце 1917 г., т. е. зафиксировала фактическое состояние дел на конец 1917 г., а перепись 1929 г. – тех рабочих, которые имели землю в 1917 г. и сохранили ее к 1929 г. Наличие двух комплексов данных создает возможность для манипуляции ими: те, кто хотел доказать, что накануне Октября 1917 г. рабочие были слабее связаны с землей, чем это было на самом деле, пользовались данными профессиональной переписи 1918 г. (Иванов Л.М. Преемственность фабрично-заводского труда и формирование пролетариата в России // Рабочий класс и рабочее движение в России 1861-1917 / Отв. ред. Л.М.Иванов. М., 1966. С. 58-140), а те, кто стремился быть более объективным, – данными профессиональной переписи 1929 г. (Рашин А.Г. Формирование рабочего класса России: Историко-экономические очерки. М„ 1958. С. 572-578).

92 Необходимо также заметить, что доля кадровых рабочих существенно варьировалась по отраслям и по регионам: более всего рабочих по происхождению было в суконной промышленности – к 1905 г. – 72,7% и к 1917 г. – 70,6%, меньше всего в нефтяной промышленности – соответственно 30,5% к 1905 г. и 34,0% – к 1917 г. и строительстве – соответственно – 16,9 и 19,3%. Наименьшая связь с сельским хозяйством наблюдалась у рабочих Ярославской губернии, наибольшая – у рабочих Рязанской губернии: Рашин А.Г. Формирование рабочего класса России... С. 573-575. См. также: Фабрично-заводская промышленность в период 1913-1918 гг. Ч. 2. Профессиональная перепись. М., 1926.

{267}

Непрерывное повышение доли кадровых рабочих в пореформенный период вызывает сомнение. С 1863 по 1913 г. население Европейской России увеличилось с 61,2 до 121,8 млн. – почти в 2 раза, с феноменально высоким среднегодовым темпом роста, равным 1,74%. Число промышленных рабочих за это же время возросло с 365,1 до 6100 тыс. – в 16,7 раза, со среднегодовым темпом роста в 7,29%93, т.е. темпы роста численности рабочих в 4,2 раза превышали темпы роста населения, притом что среди рабочих естественный прирост был намного ниже, чем среди крестьян, по причине огромной диспропорции полов (в 1897 г. доля женщин среди рабочих составляла 15,0% и в 1914 г., вероятно, по преувеличенным данным, – 26,7%) и низкого процента работниц, состоявших в браке (среди работниц доля состоявших в браке составляла лишь около 53%, в то время как во всем населении – 63%)94. Принимая также во внимание небольшую сравнительно со всем населением численность рабочих, такие высокие темпы роста их числа могли обеспечиваться за счет повышения, а не снижения значения крестьян-земледельцев в формировании рабочих. Отсюда можно предположить, что роль выходцев из деревни в составе фабрично-заводских рабочих должна была со временем повышаться, а не снижаться. Есть и конкретные данные, подтверждающие это предположение. Согласно обследованию 18,6 тыс. рабочих мужского пола Московской губернии в 1884-1885 гг. доля кадровых рабочих, т. е. рабочих, «чьи отцы работали на фабрике», составляла 55,0%, а согласно аналогичному обследованию около 35 тыс. рабочих той же губернии в 1908 г. – 44,4%, т. е. на 10,6% меньше, чем в 1885 г.95

Вызывает сомнения также и правильность методики, обычно используемой для оценки степени преемственности фабричного труда. Со времени первых исследований этой проблемы в 1880-е гг. заключение о преемственности строилось на основе ответов на следующий вопрос, задаваемый рабочему: работал ли ваш отец на фабрике? Но ведь положительный ответ

93 Рашин А.Г. Население России за 100 лет: (1811-1913 гг.). М., 1956. С. 44-47; Советская историческая энциклопедия. М., 1968. Т. 11. Стб. 794-796.

94 Рашин А.Г. Население России за 100 лет. С. 218, 230; Козьминых-Ланин И.М. Семейный состав фабрично-заводских рабочих Московской губернии. Сословный состав. Форма найма, расчет и отпуск. Сроки расплаты и время выдачи заработной платы. Способы вознаграждения (форма заработной платы). М., 1914. С. II. Доля женщин в возрасте 15-59 лет, состоявших в браке, в 1897 г. равнялась в Европейской России 66%, в Московской губернии – 63%: Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г.: Общий свод по империи результатов разработки данных первой всеобщей переписи населения, произведенной 28 января 1897 г. СПб., 1905. Т. 1. С. 80-81, 224.

95 Дементьев Е.М. Фабрика... С. 47; Козьминых-Ланин И.М. Уход на полевые работы фабрично-заводских рабочих Московской губернии. М., 1912. С. 3. Во Владимирской губернии в 1897 г. доля кадровых рабочих составляла всего 37,2%: Козьминых-Ланин И.М. Фабрично-заводской рабочий Владимирской губернии. 1897 год. Владимир, 1912. С. 32.

{268}

на вопрос не достаточен для вывода о преемственности труда. Необходимо знать, случайно или постоянно отец опрашиваемого работал в промышленности, где и с кем последний воспитывался. В большинстве случаев ребенок жил в деревне и воспитывался матерью и родственниками и только после достижения совершеннолетия и женитьбы уходил на фабрику; очень часто его отец работал на фабрике с перерывами, а в случае потери работы, болезни, увечья и вообще ближе к старости возвращался в деревню насовсем. В подобных случаях преемственность труда, конечно, есть, но она какая-то половинчатая, а между тем безо всяких оговорок приравнивается к тем случаям, когда ребенок с рождения жил на фабрике. Говоря о преемственности, всегда имеется также в виду и то, в какой обстановке воспитывался ребенок – в деревенской или заводской/городской. Что же это за преемственность, если у ребенка отец – рабочий, но живет он в деревне и воспитывается матерью-крестьянкой. И вообще можно ли делать выводы, основываясь только на преемственности занятий отцов и детей, игнорируя занятия матерей, которые в 1897 г. у 85%, а в 1913 г. у 73% рабочих не были фабричными работницами. Вряд ли матери в меньшей степени участвовали в социализации человека, чем отцы.

Следует также иметь в виду, что состав фабрично-заводских рабочих с точки зрения профессионального и социального происхождения существенно различается. Вплоть до 1917 г. преобладающая часть рабочих принадлежали к крестьянскому сословию. Например, в 1884-1885 гг. 91,7% «фабричных» Московской губернии по сословному признаку были крестьянами, в то время как 55% имели отцов-рабочих, 53,4% были связаны с сельским хозяйством и лишь 14,1% уходили в деревню на полевые работы; «фабричные» Москвы в 1898 г. на 94,2% состояли из крестьян, а всей Московской губернии в 1908 г. – на 92,6%96. Сословный профиль рабочих и не мог быть иным, так как еще в 1913 г. 80% населения Европейской России принадлежало к крестьянскому сословию.

Несколько более убедительным представляется господствующее мнение об уменьшении связи рабочих с сельским хозяйством. Если в середине XIX в., как уже упоминалось выше, около 90% «фабричных» были связаны с землею в деревне, то к концу 1917 г., согласно профессиональной переписи 1918 г., – лишь 31,3%. Процент для 1918 г. сильно занижен, так как в момент проведения переписи значительная часть рабочих, имевших землю в деревне, ушла с производства под влиянием голода и войны97. Одна-

96 Дементьев Е.М. Фабрика... С. 4, 17, 47, 49; Шестаков П.М. Рабочие на мануфактуре товарищества Циндель в Москве. М., 1900; Козъминых-Ланин И.М. Уход на полевые работы фабрично-заводских рабочих Московской губернии. С. 3.

97 Некоторое представление о динамике процесса обезземеливания рабочих дают данные профессиональной переписи 1929 г. 23,8% промышленных рабочих, пришедших в промышленность ранее 1906 г., имели землю в 1929 г. (в том числе 12,4% вели хозяйство в деревне), из начавших работать в промышленности в 1906-1917 гг. – соответственно 21,1 и 8,5%. У строительных рабочих контакты с деревней были теснее: не менее 73,8% к 1905 г. и не менее 67,9% к 1917 г. были связаны с землей. В целом в промышленности и строительстве к 1905 г. не менее 26,7% рабочих были связаны с землею, в том числе 12,4% вели хозяйство, к 1917 г. – соответственно 23,7 и 10,5% (Рашин А.Г. Формирование рабочего класса России... С. 573-575; Иванов Л.М. Преемственность фабрично-заводского труда и формирование пролетариата в России. С. 58-140).

{269}

ко и процесс обезземеливания рабочих, по-видимому, проходил нелинейно, находясь в зависимости от экономической и политической конъюнктуры. Об этом свидетельствует следующий факт. В 1884-1885 гг. лишь 14,1% рабочих Московской губернии уходили на полевые работы, в 1917 г., по данным профессиональной переписи 1918 г., 23,7% рабочих вели в деревне хозяйство98. Как можно объяснить этот парадокс: наплывом крестьянских мигрантов в город и промышленность во время войны или увеличением роли сельских мигрантов в формировании рабочих, о чем шла речь выше? Этот вопрос также нуждается в дальнейшем изучении. Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов тот факт, что, утратив надельную землю, многие рабочие держали скот, имели огород, не теряли фактической связи с землей и в случае необходимости были готовы вернуться к сельскохозяйственным занятиям.

Как бы там ни было – увеличивалась или уменьшалась доля кадровых рабочих, их крестьянское происхождение обнаруживалось во всем: в организации рабочих коллективов, в обычаях и ритуалах, в неуважении к собственности, в отношении к буржуазии как к паразитам, в монархических симпатиях, в склонности к стихийным разрушительным бунтам, в негативном отношении к интеллигенции и либеральному движению и т.д. В рабочей среде, как установили этнографы, сложились обычаи, которые в большинстве случаев являлись репликой крестьянских обычаев в условиях промышленного предприятия («замочка машин», «засидки», «спрыск», «могарыч», «посиделки» в рабочее время, «пропой», кулачные бои, самосуд, женские сходки). Крестьянские традиции отчетливо проявились также в антибуржуазной направленности рабочего движения, которую оно отчетливо продемонстрировало в годы первой российской революции99. Таким образом, менталитет рабочих (за исключением сравнительно небольшого слоя так называемых сознательных рабочих) оставался в целом в рамках традиционных крестьянских представлений, естественно, и представлений о труде. И хотя революционные события 1905-1907 гг. произвели их корректировку, она не была радикальной.

Статистический анализ данных о штрафах в 61 губернии в 1901 г. и 67 губерниях в 1913 г. позволил определить еще два фактора, существенно

98 Дементьев Е.М. Фабрика... С. 4; Рашин А.Г. Формирование рабочего класса России: Историко-экономические очерки. М., 1958. С. 575.

99 Кирьянов Ю.И. Менталитет рабочих России на рубеже XIX–XX вв. С. 55-76; Колоницкий Б.И. Антибуржуазная пропаганда и «антибуржуйское» сознание // Анатомия революции / Отв. ред. В.Ю.Черняев. СПб., 1994. С. 188-202; Михайлов Н.В. Самоорганизация трудовых коллективов и психология рабочих в начале XX в. // Рабочие и интеллигенция России в эпоху реформ и революций: 1861 – февраль _____1917 г. / Отв. ред. С.И.Потолов. СПб., 1997. С. 149-165; Полищук Н.С. 1) Обычаи и нравы рабочих России (конец XIX –начало XX в.) // Там же. С. 114-130; 2) Обычаи фабрично-заводских рабочих Европейской России, связанные с производством и производственными отношениями (конец XIX – начало XX в.) // Этнографическое обозрение. 1994. № 1. С. 73-90; Bonnell V.E. Roots of Rebellion: Worker's Politics and Organization in St. Petersburg and Moscow, 1900-1914. Berkeley, CA: University of California Press, 1983. P. 64-65.

{270}

влиявших на отношение рабочего к труду: степень концентрации производства и характер труда – ручной или машинный (исходные данные для анализа содержит табл. 11, результаты анализа – табл. 7 и 8).

Таблица 7

Взыскание штрафов с рабочих на предприятиях, подотчетных фабричной инспекции, и их факторы в 1901 и 1913 гг. по фабричным округам

а

б

в

г

д

Округ

1901

1913

1901

1913

1901

1913

1901

1913

1901

1913

С.-Петербургский

192,0

145,8

108,3

83,2

52,5

38,1

31,2

24,5

60,6

42,7

Московский

302,2

368,3

237,4

304,3

37,6

37,6

27,1

26,5

59,4

54,0

Варшавский

166,3

75,2

100,6

48,7

23,2

11,0

42,4

15,5

33,4

14,0

Поволжский

100,0

50,8

22,8

16,9

26,4

25,8

13,0

8,1

21,1

13,3

Киевский

29,3

20,5

6,9

3,9

12,5

9,5

9,9

7,2

10,9

7,1

Харьковский

62,3

54,8

19,5

18,9

23,2

24,7

19,5

11,2

28,1

23,9

Итого

194,1

176,0

133,3

129,3

33,7

27,9

27,1

18,9

4,54

33,5

е

ж

3

и

к

Округ

1901

1913

1901

1913

1901

1913

1901

1913

1897

С.-Петербургский

32

29

9,2

6,5

34,3

41,8

130

188

437

Московский

20

15

8,0

4,3

46,2

57,8

162

277

273

Варшавский

20

19

19,4

16,6

25,4

27,5

65

84

307

Поволжский

34

26

24,3

20,0

18,9

20,3

65

81

187

Киевский

37

35

21,1

17,3

7,3

20,3

62

83

191

Харьковский

45

44

21,0

17,2

17,5

26,1

72

95

174

Итого

23

19

14,4

10,9

30,7

38,9

94

130

227

а) Процент оштрафованных рабочих, б) процент оштрафованных за неисправную работу, в) процент оштрафованных за прогул, г) процент оштрафованных за нарушение порядка, д) размер штрафа на одного рабочего, коп., е) средний размер одного штрафа, коп., ж) процент рабочих, занятых на мелких предприятиях с числом рабочих 50 и меньше, з) процент рабочих, занятых на крупных предприятиях с числом рабочих более 1000, и) среднее число рабочих на одном предприятии, к) грамотность по переписи 1897 г., в %.

Источник: Свод отчетов фабричных инспекторов за [1901, 1914] год.

Данные табл. 7 обнаруживают следующую закономерность: чем больше имелось в данной губернии крупных фабрик, тем больше там было оштрафованных и, следовательно, нарушений трудовой дисциплины, и наоборот, чем больше в ней было мелких предприятий, тем меньше там было нарушений дисциплины. Наибольшее число нарушений дисциплины зафиксировано в Московском фабричном округе (3,02 на одного рабочего в 1901 г. и 3,68 в 1913 г.), где была наивысшая концентрация производства (на предприятиях с числом рабочих более 1000 было занято 46,2% всей рабочей силы в 1901 г. и 57,8% в 1913 г.), а наименьшее число нарушений в Киевском фабричном округе (0,293 на одного рабочего в 1901 г. и 0,205 в 1913 г.), где была наименьшая концентрация производства (на предприятиях с числом рабочих более 1000 было занято 7,3% всей рабочей силы в 1901 г. и 20,3% в 1913 г.). Фабричные округа по степени несоблюдения дисциплины ранжировались в соответствии с уровнем концентрации производства: Московский, Петербургский, Варшавский, Харьковский, Поволжский, Киевский. Эту зависимость на губернском уровне корреляцион-

{271}

ный анализ оценивает как высокую: в 1901 г. коэффициент корреляции между долей крупнейших фабрик и процентом оштрафованных равнялся 0,680, в 1913 г. – 0,699; несколько более существенной была зависимость между размерами штрафа на одного рабочего и долей крупнейших фабрик – соответственно 0,696 и 0,780. Отдельные категории нарушений дисциплины также находились в тесной связи с наличием в губернии крупных предприятий (см. табл. 8).

Таблица 8

Влияние концентрации производства и характера труда на уровень трудовой дисциплины (коэффициенты линейной корреляции)

а

б

в

г

д

е

ж

з

и

к

а

X

0,974

0,654

0,660

0,871

-0,359

-0,328

0,680

0,557

0,090

а

б

0,978

X

0,534

0,531

0,801

-0,326

-0,330

0,647

0,581

0,046

б

в

0,556

0,373

X

0,484

0,737

-0,274

-0,377

0,638

0,484

0,162

в

г

0,734

0,598

0,811

X

0,723

-0,312

-0,157

0,386

0,141

0,154

г

д

0,861

0,752

0,816

0,908

X

-0,213

-0,448

0,696

0,588

0,202

д

е

-0,440

-0,432

-0,226

-0,348

-0,290

X

-0,073

-0,262

-0,067

-0,085

е

ж

-0,399

-0,324

-0,438

-0,558

0,520

0,131

X

-0,530

-0,760

-0,208

ж

з

0,524

0,439

0,473

0,551

0,550

-0,288

-0,427

X

0,618

0,330

з

и

0,827

0,797

0,482

0,687

0,777

-0,246

-0,670

0,505

X

0,243

и

к

0,151

0,091

0,239

0,409

0,288

-0,233

-0,245

0,146

0,278

X

к

а

б

в

г

д

е

ж

з

и

к

а) Процент оштрафованных рабочих в губернии; б) процент оштрафованных за неисправную работу в губернии, в) процент оштрафованных за прогул в губернии, г) процент оштрафованных за нарушение порядка в губернии, д) размер штрафа на одного рабочего в губернии, коп., е) средний размер одного штрафа в губернии, коп., ж) процент рабочих, занятых на мелких предприятиях с числом рабочих 50 и меньше, в губернии, з) процент рабочих, занятых на крупных предприятиях с числом рабочих более 1000, в губернии, и) среднее число рабочих на одном предприятии в губернии, к) грамотность по переписи 1897 г. в губернии, %.

* В верхней части таблицы приведены результаты корреляционного анализа данных, за 1901 г., в нижней - за 1913 г.

Источники: Свод отчетов фабричных инспекторов за 1901 год. СПб., 1902. С. 36-40, 156-157; То же за 1913 год. СПб., 1914. С. 82-85, 234-235; Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г.: Общий свод по империи результатов разработки данных первой всеобщей переписи населения, произведенной 28 января 1897 г. СПб., 1905. Т. 1. С. 40-47.

Напротив, чем больше в губернии имелось мелких предприятий с числом рабочих менее 50 человек, тем меньше там наблюдалось нарушений дисциплины. Однако эта зависимость была менее сильной: в Киевском и Харьковском округах доля небольших фабрик почти одинакова, а уровень нарушения дисциплины различался в 2-3 раза. Соответственно коэффициенты корреляции между долей мелких предприятий и процентом оштрафованных или размерами штрафа на одного рабочего на губернском уровне были по абсолютной величине меньше, а по знаку – отрицательные: от -0,328 до -0,448 в 1901 г. и от -0,420 до -0,520 в 1913 г. Известно, что на мелких предприятиях машины применялись несравненно в меньшей степени, чем на крупных, а некоторые из мелких совсем не использовали машин. Получается так, что на предприятиях, где преобладал ручной характер труда, трудовая дисциплина соблюдалась лучше, чем на высокомехани-

{272}

зированных предприятиях. Как все это можно объяснить? Позволю высказать следующее предположение.

Рабочие коллективы на мелких и крупных предприятиях принципиально различались. На небольшом предприятии формировался коллектив, приближавшийся по типу межличностных отношений к малой социальной группе, где все не просто знали друг друга, а имели контакт лицом к лицу, друг друга неформально контролировали и друг от друга зависели, причем не только в психологическом отношении, но и в чисто производственном: мелкое предприятие нередко функционировало как мануфактура или ремесленная мастерская. На таком предприятии контроль со стороны коллектива и хозяина был всеобъемлющим и скрыться от него не представлялось возможным, всякое нарушение становилось известным. Поэтому на мелких предприятиях нарушить незаметно для остальных дисциплину было трудно, и в качестве наказания применялся не формальный штраф, а неформальные санкции – насмешки, издевательства, физическое насилие. Небольшое предприятие напоминало большую семью во главе с большаком или рабочую артель во главе со старостой-подрядчиком, где отношения имели «характер патриархального строя, – свидетельствовал Колодуб. – Староста-подрядчик был в артели и распорядитель, и судья, и заступник. Дисциплина в артелях была поразительная (курсив мой. – Б.М.). Как распорядился дядя-артельщик, так и должно быть»100. Не случайно к штрафованию рабочих прибегали в разные годы всего 22,2-30,8% предприятий, из числа главным образом крупных, правда, на них работали 68-73% всех рабочих101. Интересно отметить, что фабричная администрация понимала силу неформального контроля. Об этом свидетельствует тот факт, что в дореформенное время на казенных промышленных предприятиях вводилось самоуправление рабочих для контроля за порядком и дисциплиной вместо голого администрирования102.

Рабочий коллектив на крупном предприятии представлял из себя большую социальную группу, с анонимными, формальными или полуформальными отношениями между его членами. Здесь и скрыться от контроля было легче, и обмануть администрацию или совершить мелкую кражу не только не считалось между рабочими большим грехом, а часто рассматривалось как молодечество. В подобных условиях и нарушения дисциплины случались чаще, и наказывались они чисто формально – штрафом или увольнением. Формальный контроль был практически единственным средством поддержания порядка. Когда в 1918 г. на фабриках и заводах был введен так называемый рабочий контроль, т.е. фактически наступило безначалие, прогулы по неуважительной причине чрезвычайно увеличились, составив в среднем 21 день в 1918 г. и 24 дня в 1920 г., а в отдельных гу-

100 Колодуб Е. Труд и жизнь горнорабочих... С. 109.

101 Свод отчетов фабричных инспекторов за 1912 год. СПб., 1914. С. XLIII; То же за 1914 год. СПб., 1915. С. LIII. В 1905-1907 гг. применение _____штрафования сильно понизилось, низшая точка была достигнута в 1906 г.: лишь на 18,4% фабрик взыскивались штрафы.

102 Пажитнов К.А. Рабочая дисциплина на фабриках и заводах при крепостном праве // Архив истории труда в России / Под ред. Ю.Гессен. Пг., 1922.

{273}

берниях достигали 46 дней103. Интересные результаты дает анализ прогулов на предприятиях в зависимости от их размеров по Петрограду. В 1920 г. прогулы на предприятиях, на которых работало 16-50 человек, составляли 8,4 дня в год, 51-100 человек – 12,0 дней, 101-500 человек – 14,4 дня, свыше 500 человек – 15,6 дня; то же наблюдалось в 1921 г. – соответственно 9,6 дня, 12,0 дня, 14,4 и 19,2 дня104. Влияние характера межличностных отношений на организацию труда и контроля в мелких и крупных предприятиях отметил даже такой ортодоксальный марксист, как В.И.Ленин: «В мелких заведениях, – например, у городских ремесленников или рабочих, – штрафов нет. Там нет полного отчуждения рабочего от хозяина, они вместе живут и работают. Хозяин и не думает вводить штрафы, потому что он сам смотрит за работой и всегда может заставить исправить, что ему не нравится. <...> На крупных фабриках и заводах отношения между хозяином и рабочими уже не такие, как в мелких мастерских. Хозяин стоит настолько выше рабочего по богатству, по своему общественному положению, что между ними находится целая пропасть, они часто даже не знают друг друга. <...> На место отдельных распоряжений хозяина являются общие правила, которые делаются обязательными для всех рабочих. <...> Власть хозяина над рабочим усиливается, и хозяин пользуется этой властью, загоняет рабочего в строгие рамки фабричной работы штрафами»105.

Можно предположить, что серьезным препятствием для формирования современной трудовой этики служил недостаток развития самоконтроля и индивидуализма у рабочих. На любом предприятии трудовая активность поощрялась администрацией не только посредством зарплаты, которая различалась у «плохих» и «лучших» работников при повременной форме оплаты на 10-50%, при сдельной – в 2-3 раза106, но также и разнообразными материальными и моральными стимулами. Например, «Правила работы служащих и мастеровых» 1861 г. на Симских заводах (Уфимский уезд Уфимской губернии) предусматривали следующие «награды за точное, и дельное исполнение своих обязанностей, соединенное со скромностью поведения; за особое усердие, аккуратность и чистоту работы, за улучшение производства в пределах своих обязанностей и порученного занятия и за открытие совершенно нового благонадежного по качеству и по количеству месторождения руд, ближайшего к заводу, – по достоинству и величине заслуг: 1) внимание и уважение; 2) благодарность, засвидетельствованная формально; 3) повышение по оплате на следующие статьи; 4) вспомоществование в домашнем быту или денежная награда от 3 до 20 р. серебром»107. Однако иные, кроме зарплаты, стимулы не имели большого эффекта, по-

103 Статистический ежегодник 1918-1920 гг. М., 1922. Вып. 2. С. 171-185; Статистический ежегодник 1922 и 1923 г. М., 1924. Вып. 1. С. 202-207.

104 Статистический сборник по Петрограду и Петроградской губернии. 1922 г. Пг., 1922. С. 63.

105 Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 2. С. 58-59.

106 [Янжул И.И.] 1) Фабричный быт Московской губернии: Отчет за 1882-1883 гг. ... Приложения. С. 58-66; 2) Отчет за 1885 г. фабричного инспектора Московского округа профессора И.И.Янжула. СПб., 1886. Приложения. С. 100-106.

107 Положение рабочих Урала... С. 313.

{274}

этому и в «Правилах внутреннего распорядка», которые имелись на каждом предприятии, редко можно встретить раздел о поощрениях. Вряд ли этому стоит удивляться. Преобладающее большинство рабочих слабо реагировали на подобные стимулы, потому что они были коллективистами, им трудно было выделиться из массы, вести себя не так, как все, нарушить популярный в их среде (как в среде крестьян) лозунг «Один за всех и все за одного», который означал в сущности круговую поруку. «Рабочие привыкли жить толпою; они чувствуют себя хорошо, если они в толпе, и не любят оставаться в одиночестве. Они и дома ищут "компанию", в праздник их тянет на "народ", "на улицу"», – заметил П.Г.Смидович – человек, хорошо знавший рабочих108. Кроме того, они не имели ни прочной приверженности к собственности, ни сильного стремления накопить деньги, без чего и материальное поощрение переставало быть стимулом. «Рабочие дорожат деньгами гораздо менее, чем другие слои общества, хотя можно было бы ожидать противоположного, имея в виду тот труд, которым зарабатываются эти рубли»109. Пропить заработанные тяжелым трудом деньги было настолько распространенным среди них явлением, что нередко предприниматели не выдавали им на руки зарплату, а посылали ее по почте сельским старостам и волостным правлениям110. Исследователи положения рабочих отмечали, что постановка в анкете вопроса о заработке за год бесполезна, так как «рабочий даже приблизительно не помнит, сколько он заработал»111.

СОБЛЮДЕНИЕ ПРЕДПРИНИМАТЕЛЯМИ РАБОЧЕГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА И ДОГОВОРОВ С РАБОЧИМИ

Трудно сомневаться, что в формировании трудовой этики рабочих самым активным образом участвовали предприниматели и их администрация. Закономерно задаться вопросом, насколько честно они соблюдали рабочее законодательство и условия договоров? Об этом можно судить по числу обнаруженных фабричными инспекторами нарушений законов со стороны предпринимателей (см. табл. 9).

Как видно из данных табл. 9, предприниматели также часто нарушали рабочее законодательство и, следовательно, договоры, но делали это почти в 2 раза реже, чем рабочие: в среднем на одно предприятие ежегодно приходилось одно нарушение законодательства (1,12), а на одного рабочего два штрафа, значит, два нарушения трудовой дисциплины (2,19) – это при том, что число штрафов было намного меньше, чем число нарушений дисциплины. О недостаточно строгом соблюдении своих обязанностей по отношению к рабочим свидетельствовал Янжул, однако явно преувеличи-

108 Смидович П. Рабочие массы в 90-е гг. С. 28.

109 Там же. С. 29. См. также: Кирьянов Ю.И. Менталитет рабочих России на рубеже ХIХ-ХХ вв. С. 64, 66.

110 [Янжул И.И.] Фабричный быт Московской губернии: Отчет за 1882-1883 гг. ... С. 81.

111 Леонтьев В.В. Об изучении положения рабочих... С. 33.

{275}

вая его степень112. Около двух третей всех нарушений со стороны предпринимателей касались формальной стороны дела (соблюдения правил ведения рабочих книжек, представления на утверждение инспекторов правил внутреннего распорядка, ведения книги счетов с рабочими, оповещения последних о законодательстве и других подобных формальностей) и всего около трети относилось к несоблюдению фабричной администрацией своих обязанностей по охране жизни, здоровья и нравственности рабочих, выдачи зарплаты, продолжительности рабочего дня и т.п.

Таблица 9

Несоблюдение предпринимателями рабочего законодательства *

Год

а

б

в

г

д

е

1901

17786

27941

1,57

1562

920

5,2

1962

16713

28606

1,71

1603

917

5,5

1903

15652

27439

1,75

1760

968

6,2

1904

14701

21517

1,46

1458

833

5,7

1905

14376

12633

0,87

736

541

3,8

1906

14190

12150

0,86

667

478

3,4

1907

14885

13166

0,88

896

600

4,0

1908

14985

14624

0,98

983

656

4,4

1909

14710

15164

1,05

763

571

3,9

1910

15721

15996

1,02

872

591

3,8

1911

16600

15809

0,95

903

617

3,8

1912

17356

15936

0,92

753

536

3,1

1913

17877

14409

0,81

593

418

2,3

1914**

14046

11135

0,79

517

377

2,7

В среднем

15686

17609

1,12

1005

645

4,1

а) Число предприятий, подотчетных фабричной инспекции к концу отчетного года, б) число нарушений законодательства со стороны администрации предприятий, обнаруженных фабричной инспекцией, в) число нарушений на 1 предприятие, г) число нарушений, по которым составлены протоколы (число неоднократных нарушений), д) число судебных преследований, возбужденных против фабричной администрации за нарушения, е) отношение числа преследований к числу предприятий, в %.

* Без нарушений правил о паровых котлах.

** Без Варшавского округа.

Источник: Свод отчетов фабричных инспекторов за [1901-1914] год. СПб., 1903-1915.

Интересно сравнить уровень законопослушности и дисциплинированности российских и западноевропейских предпринимателей. К сожалению, этому препятствует разная методика учета нарушений: в России инспекторы учитывали случаи нарушений независимо от числа рабочих, относительно которых эти нарушения обнаружены, т.е. за отдельный случай принималось предприятие, в то время как в западноевропейских странах – каждый рабочий. Например, случай обнаруженной работы 20 детей в недозволенное законом время по принятой в России системе отмечался как одно нарушение, а на Западе – как 20 нарушений113.

Вторым способом оценки трудовой этики предпринимателей может служить число жалоб рабочих и фабричных инспекторов на администра-

112 Там же. С. 75-84.

113 Свод отчетов фабричных инспекторов за 1901 год. С. XV.

{276}

цию, которые, однако, занижали уровень недовольства рабочих. По свидетельству Клепикова, «если уволенный расстался мирно со своим прежним принципалом, тот не старается закрыть ему дорогу к поступлению на другую фабрику. Но если при увольнении вышла "история", если рабочий не высказал полной покорности своей судьбе и ходил с жалобой, или если причина увольнения была особенно серьезна, например, если тут замешано воровство, хотя бы и не доказанное, а тем паче "смутьянство", то такой рабочий не может уже рассчитывать на благоприятные для него справки и, следовательно, обречен сидеть без места на долгое время или вынужден отправляться в поиски места в другие, дальние фабричные районы»114 (см. табл. 10).

Таблица 10

Число рабочих, обратившихся в фабричную инспекцию с единоличными или коллективными просьбами и жалобами на предпринимателей

Год

а

б

в

г

д

е

ж

1901

19069

70562

1710735

4,1

78094

45698

58,5

1902

19860

82195

1711755

4,8

119173

61690

51,8

1903

18253

71598

1766928

4,1

124531

60904

48,9

1904

19547

62921

1746001

3,5

75560

52720

69,7

1905

22723

190125

1772681

10,7

200519

130386

65,0

1906

19704

191587

1801655

10,6

208281

125252

61,1

1907

25324

180845

1889737

9,5

266452

85129

31,9

1908

25195

128651

1882920

6,8

155964

71245

45,7

1909

24098

91299

1886252

4,8

110917

53205

47,9

1910

25109

88523

2005331

4,4

117925

43399

36,8

1911

25991

108048

2051198

5,3

152313

67534*

62,5**

1912

28485

154029

2151191

7,2

252273

92571*

60,1**

1913

27267

145618

2319577

6,3

250734

86920*

59,7**

1914***

20203

115692

1960860

6,8

150877

71015*

61,4**

В среднем

22916

120121

1904059

6,3

161687

72963****

51,7****

а) Число индивидуальных и коллективные жалоб и просьб рабочих, заявленных в течение года, б) число рабочих, которых касались жалобы и просьбы, в) число рабочих, подведомственных фабричной инспекции, к концу года, г) процент жалобщиков и просителей, д) число поводов для жалоб и просьб, е) число поводов для жалоб и просьб, признанных основательными либо полностью или частично удовлетворенных, ж) процент поводов для жалоб и просьб, признанных основательными либо полностью или частично удовлетворенных.

* Число жалобщиков и просителей, пожелания которых были удовлетворены полностью или частично. ** Процент жалобщиков и просителей, пожелания которых были удовлетворены полностью или частично. *** Без Варшавского округа. **** За 1901-1910 гг.

Источники: Свод отчетов фабричных инспекторов за 1905 год. СПб., 1908. С. XII-XIII; То же за 1910 год. СПб., 1911. С. XLIII-XLIX; То же за 1912. СПб., 1913. С. LVI-LVII; То же за 1913 год. СПб., 1914; То же за 1914 год. СПб., 1915. С. LV; XLVII-L.

Из данных табл. 10 следует, что, хотя со временем число жалоб на предпринимателей несколько увеличилось, недовольство высказывали сравнительно мало рабочих – в среднем за 1901-1914 гг. всего 6,3% от общего их числа, причем лишь немногим более половины жалоб было при-

114 Гвоздев С. [Клепиков А.К.]. Записки фабричного инспектора... С. 110-111.

{277}

знано основательными (51,5%). Об этом же свидетельствуют сведения об участниках экономических забастовок: в 1895-1904 и 1908-1911 гг. в них никогда не принимали участия более чем 4,7% всех рабочих, в 1912 г. – 8,2%, в 1913 г. – 16,6%, и лишь в годы первой российской революции число участников поднималось до 58,4% в 1905 г., 26,4% – в 1906 г. и 9,7% – в 1907 г.115 Рабочие роптали на предпринимателей (в порядке частоты жалоб) за невыдачу, задержание или неправильное исчисление зарплаты, за принуждение работать сверхурочно или, наоборот, за сокращение рабочего времени против условленного при найме (для сдельных рабочих это приводило к уменьшению заработка), за принуждение исполнять другую работу кроме той, на которую рабочий был нанят, за дурное обращение и побои116, неправильное штрафование и незаконные вычеты, за невыдачу паспортов, неправильные записи в расчетных книжках, за невыдачу пособий из штрафного капитала, плохое снабжение продуктами из фабричных лавок. Однако сравнение взаимных претензий приводит к выводу, что рабочие были больше удовлетворены своими предпринимателями, чем предприниматели своими рабочими.

ИТОГИ

В дореформенное время на большинстве промышленных заведений рабочий год продолжался около 240 дней, продолжительность «чистого» рабочего дня колебалась от 14 часов летом до 9 часов зимой, в среднем в год составляла 12 часов. С приходом промышленной революции в середине XIX в. число праздничных дней стало повсеместно уменьшаться и унифицироваться: среднее количество рабочих дней к 1885 г. увеличилось до 283, к 1904 г. – до 287,3 дня. Но с 1905 г. под влиянием рабочего движения число рабочих дней стало уменьшаться и в 1913 г. составило 276,4. Фактическое число рабочих дней, отрабатываемое отдельным рабочим, было Существенно меньше: в 1885 г. – 264, в 1904 г. – 268, в 1913 г. – 257. Рост числа рабочих дней отчасти компенсировался уменьшением продолжительности рабочего дня с 12,3 в 1850-е гг. до 11,7 часа в 1885 г., до 10,6 часа в 1904 г., до 10,2 часа в 1905 г. и до 10 часов в 1913 г. В результате всех пертурбаций рабочий период формально составлял в 1850-е гг. примерно 2952 часа, в 1885 г. – 3311, в 1904 г. – 3045, в 1913 г. – 2764 часа, а фактически – соответственно 2880, 3089, 2841, 2570 часов. Несмотря на сокращение годового рабочего периода в начале XX в., труд рабочих стал более регулярным и интенсивным благодаря тому, что предприниматели, заинтересованные в скорейшем возвращении затрат на дорогое оборудова-

115 Варзар В.Е. Статистика стачек рабочих на фабриках и заводах за трехлетие 1906– 1908 гг. С. 46-48; Свод отчетов фабричных инспекторов за 1913 год. СПб., 1914. С. LXXI-LXXIV.

116 Степень рукоприкладства к рабочим в литературе часто преувеличивается. «Случаи побоев в настоящее время сравнительно редки... Ручная расправа отходит постепенно в область преданий»: Гвоздев С. [Клепиков A.K.] Записки фабричного инспектора... С. 119.

{278}

ние, стремились, чтобы их заводы и фабрики работали круглый год и безостановочно.

Данные о штрафах содержат ценный материал об отношении рабочих к труду, особенно до 1886 г., когда они фиксировали практически все нарушения дисциплины, известные фабричной администрации. Закон 1886 г., поставивший штрафование и расходование штрафных денег под контроль фабричной инспекции, привел к тому, что подвергаться штрафам стали преимущественно злостные нарушители порядка, вследствие чего сведения о штрафах стали существенно – примерно в 5 раз – преуменьшать число нарушений дисциплины. Данные за 1901-1914 гг. показывают, что дисциплинированность рабочих колебалась по годам, находясь в зависимости от экономической конъюнктуры и политической ситуации в стране. Во время промышленного подъема, когда спрос на рабочие руки увеличивался и работу было найти нетрудно, дисциплина снижалась, и наоборот, в годы экономического спада из-за страха потерять работу рабочие становились дисциплинированнее и менее требовательными, наблюдалось уменьшение жалоб и претензий с их стороны117. В годы подъема освободительного движения, когда все противники существовавшего строя активизировали свои действия и привлекали рабочих для поддержания своих политических требований, трудовая дисциплина падала, во время революции 1905-1907 гг. – до самой низкой отметки; наоборот, в годы политической стабилизации дисциплинированность повышалась. Но при всех колебаниях обнаруживается тенденция к понижению уровня трудовой дисциплины: в 1901-1904 гг. в среднем на одного рабочего приходилось как минимум 2,22 нарушения в год, а в 1910-1913 гг. – 2,50. Если реальное число нарушений дисциплины в 5 раз превышало число штрафов, следует признать, что российский рабочий отличался недисциплинированностью и в этом отношении во многом уступал своим западноевропейским коллегам. Отсюда проистекала необходимость со стороны предпринимателей расходовать значительные средства на содержание органов контроля за рабочими, что увеличивало издержки производства118.

Приведенные данные позволяют предположить, что трудовая этика рабочих в пореформенное время в основном оставалась традиционной, минималистской и весьма медленно трансформировалась в современную, максималистскую. Характеристика, данная Колодубом шахтерам начала XX в., на мой взгляд, точно передает сущность трудовой этики, которой придерживались большинство рабочих. «В заведуемом мною промысле работают преимущественно тамбовцы, воронежцы и местные жители. Заработная плата у тамбовцев, работающих действительно 6 дней в неделю, наивысшая: от Покрова до Благовещенья они всегда высылают домой от 180 до 250 р. на человека. На лето тамбовцы уезжают на родину и убирают свои поля. Воронежцы постоянно переходят с рудника на рудник в поисках работы полегче и надзора послабее, работают 2-4 дня в неделю. Домой почти ничего не посылают. Местные трезвые зарабатывают хорошо, живут

117 Свод отчетов фабричных инспекторов за 1908 год. СПб., 1910. С. 21.

118 Леонтьев В.В. Об изучении положения рабочих... С. 54.

{279}

своими домами прилично. Пьющие местные – наилучшие специалисты, самые неисправные рабочие, выполняют труднейшие и опаснейшие работы за повышенную плату, работают только по понуждению голода и холода и никогда ничего не имеют (курсив мой. – Б.М.)»119. По наблюдениям современника, больше было рабочих типа воронежцев и местных пьющих.

Самое существенное в приведенном суждении состоит в том, что рабочие работали так же, как и крестьяне, – «только по понуждению голода и холода». Подчеркну, что православные российские работники, будь то крестьяне или рабочие, работали умеренно и любили праздники не потому, что они были ленивыми или глупыми, а потому, что в их системе ценностей труд не занимал столь высокого места, как в системе ценностей работника, воспитанного в протестантской культуре. «Этика праздности», характерная для всех традиционных обществ, больше соответствовала представлениям российского работника о хорошей жизни, чем этика напряженного труда. В годы первой российской революции рабочим иногда удавалось установить свой контроль над предприятием, и наступал момент истины: становилось ясно, как им хотелось бы работать. «Между различными требованиями рабочими предъявлялись и такие, – засвидетельствовал сводный отчет фабричных инспекторов в 1906 г., – как, например, уничтожение применения сдельной оплаты и наем исключительно на жалованье с одновременным притом сокращением рабочего дня и увеличением числа праздников; но как только владельцы фабрик соглашались на удовлетворение этого требования, так тот час же обнаруживалось сокращение производительности до недопустимых пределов, мастерские же превращались в места сборищ для "митингов" и "дискуссий"»120.

Узкое место трудовой этики рабочего состояло, однако, не в том, что он в принципе не мог интенсивно работать, а в том, что работать в полную меру своих сил он считал необходимым не каждый день, а лишь в экстраординарных ситуациях, да и в эти минуты трудового энтузиазма он не мог трудиться качественно из-за недостатка квалификации, знаний, рачительности, предприимчивости и элементарной дисциплины. «Хозяин в Бельгии часто даже предпочитает платить поденно: работа выходит почище, и рабочие работают все же добросовестно, – отмечал Смидович, знавший и бельгийских (он работал и учился в Бельгии), и российских рабочих. – В России не то: здесь личность еще не выработалась настолько, она гораздо менее сама себя уважает. От поденного рабочего сам хозяин не ждет многого и при первой возможности переходит к работе сдельной. При сдельной работе рабочий не пожалеет себя. Если в Англии система сдельной работы называется системой выжимания пота, то в России эта система есть система выжимания крови: люди измучивают себя до конца. <...> Рабочий в Бельгии также, конечно, работает сдельно интенсивнее, но он мучить себя не станет»121. К рабочим в полной мере можно отнести и следующую характеристику российских работников, данную Особым сове-

119 Колодуб Е. Труд и жизнь горнорабочих... С. 121.

120 Свод отчетов фабричных инспекторов за 1906 год. С. X.

121 Смидович П. Рабочие массы в 90-е гг. С. 33.

{280}

щанием о нуждах сельскохозяйственной промышленности 1902 г.: «По общему признанию, народный труд в России мало продуктивен и не доброкачественен. Так как качество труда зависит от свойств трудящегося, то и необходимо искать главную причину наших невзгод прежде всего в самих производителях, неумелых, нерачительных, неопытных и мало предприимчивых»122.

Традиционный характер трудовой этики был характерен для большинства рабочих начала XX в. Однако уже тогда существовал слой рабочих, вероятно не слишком многочисленный, отличавшихся современным отношением к труду. В литературе они называются «рабочей аристократией» в отличие от «сознательных рабочих», или «рабочей интеллигенции». Первые склонны адаптироваться к правилам жизни, которые диктует капитализм, вторые хотят его разрушить во имя социалистического идеала123. Те и другие осуждали пьянство, отсутствие дисциплины, невежество и общее отсутствие культуры у рабочих; первые – потому, что это мешало им удовлетворительно устроить свою жизнь в рамках буржуазного общества, а вторые потому, что затрудняло совместную борьбу с буржуазией124. «Этот слой обуржуазившихся рабочих или рабочей аристократии, – совершенно незаслуженно ругал их Ленин, – вполне мещанских по образу жизни, по размерам заработков, по всему своему миросозерцанию, есть главная социальная опора буржуазии (курсив мой. – Б.М.)»125. Именно рабочая аристократия была проводником современной, максималистской трудовой этики в среду рабочих. Особенно выдающиеся представители рабочей аристократии поощрялись и предпринимателями, и коронной администрацией и становились состоятельными людьми. Проходчик Е.К.Кошман, происходивший из крестьян Харьковской губернии, за 20 лет работы на Грушевском руднике в Донбассе, 1884-1904 гг., благодаря только «упорному труду» стал подрядчиком и богатым человеком, высочайше награжден по представлению рудника двумя медалями «За усердие», «на заработанные деньги выстроил две церкви», оставаясь «совершенно неграмотным». На той же шахте работал Г.И.Бочкарев, «прошедший всю лестницу горных чинов, начиная с тягальщика и до старшего машиниста. <...> За труд, добросовестность и любовь к делу он получил медаль "За усердие"»126. А.П.Чехов в рассказе «Скрипка Ротшильда» о жизни мещан в маленьком провинциальном городке, где-то в черте еврейской оседлости, рисует запоминающийся образ православного гробовщика, сокрушающегося по поводу того, как много рабочих дней в году пропадает ввиду обилия праздников: «В воскресенья и праздники грешно было работать, понедельник тяжелый день, и таким образом в году набиралось около двухсот дней, когда поневоле приходилось сидеть сложа

122 Просвещение / Сост. Н.Л.Петерсон. С. 7.

123 Клейнборт Л.М. 1) Очерки рабочей интеллигенции. Пг., 1923. Т. 1, 2; 2) Как складывалась рабочая интеллигенция. М., 1925. Т. 1,2; Bonnell V. E. Roots of Rebellion...

124 Стейнберг М.Д. Представление о личности в среде рабочих интеллигентов // Рабочие и интеллигенция России в эпоху реформ и революций: 1861 – февраль 1917 г. / Отв. ред. С.И.Потолов. СПб., 1997. С. 106 (96-113).

125 Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 27. С. 308.

126 Колодуб Е. Труд и жизнь горнорабочих... С. 13-15, 96-99.

{281}

руки»127. Вовсе не стремясь к этому, Чехов проницательно зафиксировал те перемены, которые происходили в трудовой этике российского работника, который лет за 50 до этого еще не переживал по поводу теряемых в праздники заработков и доходов.

Заслуживает упоминания, что в начале XX в. злостные нарушения трудовой дисциплины, по-видимому, совершали не все, а меньшинство рабочих. Данные о штрафах не позволяют, к сожалению, пролить свет на этот чрезвычайно важный вопрос. Поведенный в 1909 г. опрос 1,7 тыс. петербургских рабочих мужского пола обнаружил, что прогулы совершали не все, а лишь 41% рабочих. Каждый из них прогулял 36 дней в год! И в пересчете на всех это составило очень много – 14,7 дня в год128. Однако важно, что 59% рабочих не совершали прогулов. Как обстояло дело с другими нарушениями, кто допускал брак, нарушал внутренний распорядок – те же 41% или 59%, не допускавших прогулы?

Перестройка традиционной трудовой этики в современную стала объективной необходимостью в эпоху индустриализации, которая требовала грамотного, инициативного и дисциплинированного работника, способного интенсивно и качественно трудиться не в экстраординарных случаях, а ежедневно и ежечасно. При машинном производстве беспорядок вел к остановкам, простоям, травматизму, поломке дорогого оборудования, росту издержек производства и потере прибыли. Для России это было тем более актуально, что молодая промышленность остро конкурировала с передовой западноевропейской за внутренние и внешние рынки. Превратиться в современного работника российский рабочий в мгновение ока не мог. Это был длительный, трудный и болезненный процесс, через который несколько раньше прошли все западноевропейские страны, где только в ходе промышленной революции, под давлением предпринимателей и технологии рабочие приобщились к современной трудовой этике, стали способными контролировать себя и отзывчивыми на материальные и моральные стимулы повышения производительности и интенсивности труда. А в начале индустриализации принудительная дисциплина заменяла стимулы и заставляла их трудиться больше и лучше129.

«Жизнь не успела еще дисциплинировать эту массу, – оценивал российских рабочих 1890-х гг. Смидович. – Жизнь стерла все старое в их сознании (религию, традиции, прописную первобытную мораль), но еще только начинает писать нечто новое (нигилизм)»130. Инициаторами перехода к современной трудовой этике, естественно, выступали предпринима-

127 Чехов А.П. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 8. М., 1986. С. 298 (297-305).

128 Лосицкий А., Чернышев И. Алкоголизм петербургских рабочих // Записки Русского технического общества. 1913. № 3. С. 77.

129 Clark G. Factory Discipline // The Journal of Economic History. 1994. Vol. 54. № 2. P. 128-163; Marglin St. What do Bosses Do? The Origins and Function of Capitalist Hierarchy // Review of Radical Political Economy. 1974. Vol. 6. Summer. P. 60-112; Pollard S. Factory Discipline in the Industrial Revolution // Economic History Review. 1963. Vol. 16. December. P. 254-271; Thompson E.P. Time, Work-Discipline and Industrial Capitalism // Past and Present. 1963. Vol. 38. December. P. 63-84.

130 Смидович П. Рабочие массы в 90-е гг. С. 13.

{282}

тели, как наиболее нуждавшиеся в работнике нового типа. Они использовали все возможные экономические средства, включая штрафы и поощрения, чтобы поставить рабочего в строгие рамки новой трудовой дисциплины. Поистине фабрика служила средством перевоспитания работника. Однако это не нравилось и не могло нравиться рабочим. Во-первых, они привыкли к другому, рваному ритму труда и не видели большого удовольствия даже в работе на себя, на приволье и свежем воздухе, не говоря уже про работу на другого, богатого и чуждого им по духу человека, в закрытом, душном и грязном помещении, про которую они и могли только сказать: «Послал Бог работу, да отнял черт охоту»131. Во-вторых, сами российские предприниматели далеко не всегда отвечали требованиям идеальной буржуазной трудовой морали. Они не только нарушали трудовое законодательство, но часто строили свой бизнес на обмане своих рабочих и других предпринимателей. «Со всех сторон слышатся жалобы на недостаток развития честности в торговых и промышленных отношениях нашего отечества», – пенял предпринимателям Янжул132.

Кроме того, многие предприниматели не отличались трудолюбием, аскетизмом, порядочностью и другими достоинствами классического буржуа и не могли рационально организовать производство133. Рабочие осознавали противоречие в требованиях со стороны предпринимателей к ним, рабочим, и к самим себе, и это не способствовало отказу от традиционной трудовой этики. «Пусть исследователи рабочего класса России, – заметил один интеллигентный рабочий, – не стремятся найти у русского рабочего слишком большую любовь к труду. В этом отношении рабочие, вероятно, нисколько не отстали от всех остальных сословий России (курсив мой. – Б.М.)»134. О том же писал А.Н.Энгельгардт: «Жалуются, что наши работники ленивы, недобросовестны, дурно работают, не соблюдают условия, уходят с работы, забрав задатки. И в этом случае все зависит от хозяина. <...> Я не хочу идеализировать мужика. Конечно, если хозяин плох, если в хозяйстве нет хорошего духа, если хозяин смотрит только, чтобы от дела не "бегал", если работник чувствует, что "барской работы не переделаешь", то будет и лениться, и относиться к делу спустя рукава. Но в этом отношении я не нахожу, чтобы мужики были хуже, чем мы, образованные люди (курсив мой. – Б.М.)»135. Рост числа нарушений трудовой дисциплины в начале XX в., на мой взгляд, свидетельствовал о том, что борьба предпринимателей за новое отношение к труду вызывала скрытое и явное противодействие со стороны рабочих.

Ломка стереотипов в массовом сознании рабочих создавала огромное социальное напряжение, порождала конфликты и агрессию136, что служило

131 Даль В.И. Пословицы русского народа. М., 1957. С. 503.

132 Янжул И.И. Экономическое значение честности... С. 85. См. также: Гвоздев С. [Клепиков A.K.] Записки фабричного инспектора... С. 238.

133 Зомбарт В. Буржуа_____... С. 118-128. О слабой организации производства, об уравниловке и обманах рабочих см.: Т.П. Заводские будни: (Из записок рабочего) // Русское богатство. 1903. № 8. С. 30-55; № 9. С. 175-193.

134 Т.П. Заводские будни // Русское богатство. 1903. № 8. С. 52-53.

135 Энгельгардт А.Н. Из деревни: 12 писем, 1872-1887. М., 1937. С. 94-95.

136 «Фабричный рабочий – это человек вялый, распущенный, озлобленный», – отмечал А.В.Погожев (цит. по: Об экономическом значении образовательных и воспитательных учреждений для рабочего класса // Янжул И.И. и др. Экономическая оценка народного образования. С. 73-74).

{283}

одним из важных факторов российских революций начала XX в. Много верного в словах честного, образованного инспектора первого призыва Янжула, стойко защищавшего интересы рабочих: если бы еще в 1880-х гг. реформа фабричного быта прошла успешно, «мы бы теперь уже имели состав совсем других рабочих, во всех отношениях умереннее, разумнее в своих желаниях и требованиях, умеющих управлять собой и уважающих чужие права», а не «невежественную и необузданную толпу» (Янжул имел в виду события 1905-1907 гг. – Б.М.)137. Вероятно, российских рабочих нельзя было за столь короткий срок, учитывая постоянный приток в их ряды сельских мигрантов, превратить в убежденных тред-юнионистов наподобие английских рабочих. Однако несомненно, что если бы общественность более активно сотрудничала с правительством и фабричной инспекцией138 в деле воспитания российских рабочих и предпринимателей в духе современной трудовой морали, а не использовала тех и других для решения своих политических задач, то это несомненно принесло бы больше пользы рабочим и всему обществу.

137 Янжул И.И. Из воспоминаний и переписки фабричного инспектора... С. 209

138 Фабричная инспекция не чувствует «опоры в обществе», – жаловался Клепиков: Гвоздев С. [Клепиков А.К.] Записки фабричного инспектора... С. 263.

{284}

ПРИЛОЖЕНИЕ

Таблица 11

Взыскание штрафов с рабочих на предприятиях, подотчетных фабричной инспекции, и их факторы в 1901 и 1913 гг. по губерниям

Губернии

а

б

в

г

д

е

ж

з

и

к

1901

1913

1901

1913

1901

1913

1901

1913

1901

1913

1901

1913

1901

1913

1901

1913

1901

1913

1897

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Архангельская

29,4

32,0

4,8

5,0

12,3

15,5

12,3

11,5

21,7

21,1

74

66

4,5

3,2

0

6,3

173

272

234

Витебская

50,0

65,9

17,9

39,2

17,9

17,8

14,1

8,9

13,2

16,5

26

25

31,6

21,5

0

15,4

32

80

246

Курляндская

36,0

25,7

6,9

4,2

13,7

8,9

15,4

12,6

20,3

10,1

57

39

15,8

14,1

10,1

6,7

94

95

709

Лифляндская

75,8

81,4

19,6

28,4

17,6

26,3

38,6

26,7

39,3

33,4

52

41

8,8

5,8

25,5

39,0

145

197

777

Новгородская

84,7

64,2

10,0

8,7

30,3

31,4

44,4

24,2

38,4

32,0

45

50

8,8

6,4

15,5

29,0

121

161

230

Олонецкая

33,2

13,2

3,9

1,4

7,4

6,9

21,8

5,0

14,8

5,2

45

39

18,8

19,7

0

0

60

73

217

Псковская

43,2

16,9

11,0

3,3

14,1

3,8

18,0

9,8

19,6

7,6

45

45

32,8

31,8

0

0

32

52

146

Петербургская

256,9

180,4

147,9

99,3

77,4

52,3

31,7

28,8

80,7

55,4

31

31

6,4

5,3

38,1

44,4

182

217

551

Тверская

252,1

249,7

189,6

223,0

41,0

17,1

21,5

9,7

47,8

26,6

19

11

12,0

6,2

58,3

67,9

133

215

245

Эстляндская

183,3

182,9

116,3

101,6

28,7

49,9

38,2

31,4

47,5

58,5

26

32

16,4

6,4

57,6

60,9

66

208

799

Петербургский округ

192,0

145,8

108,3

83,2

52,5

38,1

31,2

24,5

60,6

42,7

32

29

9,2

6,5

34,3

41,8

130

188

437

Владимирская

578,9

696,3

485,0

617,3

55,0

40,6

38,8

38,4

84,6

80,1

15

11

4,3

1,8

60,0

63,3

267

461

270

Вологодская

82,5

59,4

52,6

27,5

15,6

19,5

14,4

12,3

17,6

17,3

21

29

22,1

10,9

27,7

51,0

59

127

191

Костромская

679,5

676,1

576,5

577,7

65,2

62,3

37,7

36,1

87,3

95,5

13

14

5,0

2,8

54,7

67,3

233

396

240

Московская

57,1

153,7

30,1

105,9

14,4

29,0

12,6

18,8

36,5

34,0

64

22

8,1

4,5

39,5

53,0

163

252

402

Рязанская

88,6

211,4

51,9

173,7

16,6

19,7

20,1

18,1

49,7

35,5

56

17

18,5

10,4

25,6

65,4

82

179

203

Смоленская

637,0

238,5

474,2

191,5

45,1

31,4

117,6

15,6

89,8

26,7

14

11

26,4

21,3

40,7

40,7

51

81

173

Ярославская

267,7

197,1

117,4

105,8

99,2

63,5

51,1

27,9

69,9

40,9

26

21

10,9

7,4

50,9

54,8

119

194

387

Московский округ

302,2

368,3

237,4

304,3

37,6

37,6

27,1

26,5

59,4

54,0

20

15

8,0

4,3

46,2

57,8

162

277

273

Варшавская

91,4

491,

23,2

18,9

30,2

16,1

38,0

14,1

19,2

11,6

21

24

16,1

14,8

19,3

14,7

75

93

391

Виленская

56,0

39,9

11,9

,100

13,5

8,5

30,7

21,5

14,0

10,3

25

26

43,3

33,6

0

0

27

55

228

Гродненская

37,7

15,6

11,0

,56

5,3

5,7

21,4

4,4

6,3

2,7

17

17

44,0

43,0

14,6

12,3

35

31

292

Калишская

218,4

100,7

177,8

8,52

5,7

4,5

34,9

11,0

52,8

20,3

24

20

17,2

32,4

0

12,0

86

47

280

Ковенская

100,0

32,8

13,4

,33

17,0

21,7

51,4

7,8

29,8

10,5

37

32

39,1

24,0

19,9

19,0

24

44

419

Келецкая

44,1

32,8

8,4

,76

12,6

13,2

23,1

12,0

11,3

10,2

26

31

29,6

11,8

0

21,8

41

89

227

Ломжинская

100,0

1,3

4,6

,2

3,9

0,3

5,0

0,9

3,3

0,3

24

24

63,5

50,4

0

0

21

31

296

{285}

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Люблинская

21,2

9,9

5,4

2,1

4,5

2,3

11,3

5,4

7,9

2,0

37

21

20,1

20,3

0

11,3

57

84

238

Петроковская

232,1

111,6

157,3

80,1

24,6

11,3

50,3

20,2

45,1

18,9

19

17

10,9

10,2

41,5

42,9

112

134

309

Плоцкая

6,8

3,3

4,4

1,4

0,6

0,8

1,8

1,1

2,6

1,0

38

32

30,2

30,7

0

0

71

38

335

Радомская

31,4

4,9

8,7

1,5

7,6

0,8

13,7

2,6

10,3

2,0

33

40

24,7

21,3

0

9,7

48

71

223

Сувалкская

11,6

,0

3,5

0

0,5

0

7,5 0

3,0

0

26

0

67,2

69,3

0

0

19

19

374

Седлецкая

16,7

2,8

4,8

1,8

2,2

0,3

9,6

0,7

3,9

1,5

24

52

41.0

21,0

0

0

22

65

309

Варшавский округ

166,3

75,2

100,6

48,7

23,2

11,0

42,4

15,5

33,4

14,0

20

19

19,4

16,6

25,4

27,5

65

84

307

Астраханская

15,0

1,1

4,6

0. 1

5,8

0,3

4,7

0,7

11,7

0,5

78

45

36,3

25,3

0

0

48

50

155

Вятская

15,7

14,4

3,5

2,6

5,2

4,8

7,0

7,0

8,5

7,0

54

49

21,3

15,3

7,9

0

66

98

160

Казанская

217,9

92,2

94,6

29,4

97,5

49,0

25,8

13,8

41,1

20,4

19

22

27,6

22,1

37,1

39,7

74

92

179

Нижегородская

28,0

70,2

6,9

3,0

10,4

56,6

10,7

10,6

15,9

22,9

57

33

18,4

14,5

41,3

38,0

62

105

220

Оренбургская

6,7

5,6

1,1

1,6

3,3

2,7

2,3

1,3

14,8

3,1

219

54

43,4

37,9

0

0

51

50

204

Пермская

48,0

29,4

6,7

4,1

30,8

19,9

10,6

5,4

24,9

8,8

52

30

25,9

14,5

0

18,1

66

107

192

Самарская

42,6

45,8

18,3

7,2

12,2

30,1

12,0

8,5

9,4

11,3

22

25

21,7

29,7

0

0

73

54

221

Саратовская

42,2

40,8

8,3

16,5

23,9

20,4

10,0

3,9

20,3

9,9

48

24

20,9

19,5

19,2

19,2

79

87

238

Симбирская

338,5

112,8

220,5

87,9

38,2

8,2

79,9

16,7

96,8

21,2

29

19

17.0

21,0

21,2

24,7

78

74

156

Уфимская

53,9

16,3

22,3

5,6

11,3

4,6

20,3

6,1

26,1

6,1

48

37

56,3

27,4

0

19,1

37

59

167

Поволжский округ

100,0

50,8

22,8

16,9

26,4

25,8

13,0

8,1

21,1

13,3

34

26

24,3

20,0

18,9

20,3

65

81

187

Бессарабская

13,5

2,5

2,0

0,4

7,2

0,5

4,3

1,6

6,1

1,2

45

49

70,6

69,4

0

0

13

27

156

Волынская

30,2

14,1

9,6

4,8

11,7

5,5

8,9

3,8

12,7

4,6

42

32

22,4

19,1

0

5,1

56

83

172

Киевская

16,2

8,9

3,4

1,4

5,5

2,3

7,3

5,2

6,3

3,9

39

44

9,7

9,1

6,1

21,0

125

140

181

Минская

57,1

32,2

31,5

12,7

9,8

8,7

15,8

9,8

10,4

9,2

18

28

39,1

33,4

0

0

37

46

178

Могилевская

36,6

31,3

13,4

12,9

6,7

8,9

16,5

9,5

23,4

14,1

64

45

50,6

27,1

0

16,9

21

67

169

Подольская

12,5

7,4

2,5

2,3

6,4

2,0

3,6

3,1

6,6

3,5

53

47

11,5

10,9

6,8

17,6

126

110

155

Полтавская

17,3

4,1

5,8

1,7

6,4

1,5

5,1

0,9

7,6

1,9

44

46

42,0

33,5

0

0

31

49

170

Таврическая

37,7

20,2

1,4

1,4

19,5

10,6

16,7

8,2

15,3

6,8

41

34

27,2

28j5

0

9Д

42

56

279

Херсонская

88,2

57,0

15,6

6,4

48,6

33,8

23,9

16,9

31,3

17,6

36

31

30,0

16,4

14,7

36,6

56

75

259

Черниговская

18,5

9,9

4,9

3,2

4,4

2,3

9,1

4,4

6,0

4,0

33

41

23,9

17,6

19,1

34,4

54

84

182

Киевский округ

29,3

20,5

6,9

3,9

12,5

9,5

9,9

7,2

10,9

7,1

37

35

21,1

17,3

7,3

20,3

62

83

191

Бакинская

52,2

31,1

22,3

24,2

17,0

3,7

13,0

3,2

22,8

12,3

44

40

26,3

14,3

0

8,1

57

94

124

Воронежская

30,5

4,8

1,7

0,8

23,1

3,0

5,7

1,0

10,5

3,9

34

81

26,3

36,8

0

0

57

59

163

Донская

100,0

27,6

9,2

6,1

21,7

13,0

10,2

8,5

25,8

14,9

63

54

18,1

19,9

19,5

8,5

85

75

224

Екатерино-славская

73,8

56,1

13,0

7,9

36,4

28,7

24,5

19,6

49,1

30,3

66

54

17,5

16,3

23,7

40,7

90

101

215

Калужская

41,2

20,7

13,2

7,9

16,7

4,3

11,3

8,5

20,2

7,8

49

38

18,1

14,1

14,4

45,2

61

122

194

{286}

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Кубанская

–

4,9

–

0,6

-

3,2

-

1,1

-

4,4

-

91

–

34,4

–

0

52

168

Курская

4,8

,8

1,6

0,4

1,2

ОД

2,0

0,3

3,7

0,4

77

49

21,9

10,1

5,4

13,9

48

135

163

Батумская

–

11,6

–

2,8

–

3,6

-

5,4

–

5,7

-

48

–

24,1

–

0

-

58

312

Кутаисская

8,6

-

0,3

-

4,1

-

4,2

-

2,8

-

32

-

11,0

-

0

-

47

147

Орловская

74,2

92,1

53,1

26,5

12,0

48,9

9,1

16,7

24,1

48,3

32

52

33,3

13,6

22,0

52,4

65

128

176

Пензенская

38,5

23,2

21,9

9,5

7,0

7,6

9,7

6,1

10,8

7,9

28

34

20,2

23,9

29,1

17,6

77

71

147

Ставропольская

–

5,0

-

2,3

-

1,8

–

0,9

-

3,6

-

73

–

58,4

–

0

-

28

143

Тамбовская

62,8

149,5

48,5

121,8

3,0

14,2

11,4

13,5

24,1

41,7

38

28

21,1

21,7

25,1

33,1

83

87

166

Терская

–

13,3

-

1,9

-

8,3

3,1

–

9,1

-

68

–

27,4

–

0

–

63

127

Тифлисская

–

3,8

–

0,4

–

2,7

-

0,6

-

2,3

–

61

–

44,2

–

0

–

35

163

Тульская

JJS5,8

178,2

27,7

17,9

39,0

117,4

119,0

42,9

52,0

72,7

28

41

37,7

19,5

9,3

45,0

50

89

207

Харьковская

64,8

59,5

10,3

7,8

38,1

39,9

16,4

11,8

30,0

27,6

46

46

11,3

9,5

20,4

32,2

112

151

168

Харьковский округ

62,3

54,8

19,5

18,9

23,2

24,7

19,5

11,2

28,1

23,9

45

44

21,0

17,2

17,5

26,1

72

95

174

Итого

194,1

176,0

133,3

129,3

33,7

27,9

27,1

18,9

4,54

33,5

23

19

14,4

10,9

30,7

38,9

94

130

227

а) Процент оштрафованных рабочих, б) процент оштрафованных за неисправную работу, в) процент оштрафованных за прогул, г) процент оштрафованных за нарушение порядка, д) размер штрафа на одного рабочего, коп., е) средний размер одного штрафа, коп., ж) процент рабочих, занятых на мелких предприятиях с числом рабочих 50 и меньше, з) процент рабочих, занятых на крупных предприятиях с числом рабочих более 1000, и) среднее число рабочих на одном предприятии, к) грамотность по переписи 1897 г., %.

Источник: Свод отчетов фабричных инспекторов за [1900-1914] год. СПб., 1902-1915.__

Семинар 6.

Социалистический идеал в России в конце XIX – начале XX вв.

Источники:

1. Программа Российской социал-демократической рабочей партии (1903 г.) // Там же. С. 245-251.

2. Ленин В.И. Что делать? Главы: II (б), III (г, д), IV (в).

3. Аграрная программа РСДРП.

6. Троцкий Л.Д. Итоги и перспективы. Движущие силы революции// Троцкий Л.Д. К истории русской революции. М., 1990. С. 99-110.

7. Троцкий Л.Д. Наши разногласия// Там же. С. 111-115.

8. Проект программы социалистов-революционеров, выработанный редакцией «Революционной России» // Партия социалистов-революционеров: Документы и материалы, 1900-1907 гг.: В 3 т-х. Т.1. М., 1996. С.119-125.

ПРОГРАММА РОССИЙСКОЙ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ РАБОЧЕЙ ПАРТИИ

/1903 г./

Развитие обмена установило такую тесную связь между всеми народами цивилизованного мира, что великое освободительное движение пролетариата должно было стать и давно уже стало международным.

Считая себя одним из отрядов всемирной армии пролетариата, российская социал-демократия преследует ту же конечную цель, к которой стремятся социал-демократы всех других стран.

Эта конечная цель определяется характером современного буржуазного общества и ходом его развития.

Главную особенность такого общества составляет товарное производство на основе капиталистических производственных отношений, при которых самая важная и значительная часть средств производства и обращения товаров принадлежит небольшому по своей численности классу лиц, между тем как огромное большинство населения состоит из пролетариев и полупролетариев, вынужденных своим экономическим положением постоянно или периодически продавать свою рабочую силу. т. е. поступать в наемники к капиталистам, и своим трудом создавать доход высших классов общества.

Область господства капиталистических производственных отношений все более и более расширяется по мере того как постоянное усовершенствование техники, увеличивая хозяйственное значение крупных предприятий, ведет к вытеснению мелких самостоятельных производителей, превращая часть их в пролетариев, суживая роль остальных в общественно-экономической жизни и местами ставя их в более или менее полную, более или менее явную, более или менее тяжелую зависимость от капитала.

Тот же технический прогресс дает, кроме того, предпринимателям возможность все в больших размерах применять женский и детский труд в процессе производства и обращения товаров. А так как, с другой стороны, он приводит к относительному уменьшению потребности предпринимателей в живом труде рабочих, то спрос на рабочую силу необходимо отстает от ее предложения, вследствие чего увеличивается зависимость наемного труда от капитала и повышается уровень его эксплуатации.

Такое положение дел внутри буржуазных стран и постоянно обостряющееся взаимное их соперничество на всемирном рынке делают все более и более затруднительным сбыт товаров, производимых постоянно возрастающем количестве, перепроизводство, проявляющееся в более или менее острых промышленных кризисах, за которыми следуют более или менее продолжительные периоды промышленного застоя, представляет собою неизбежное следствие развития производительных сил в буржуазном обществе. Кризисы и периоды промышленного застоя, в свою очередь, еще более разоряют мелких производителей, еще более увеличивают зависимость наемного труда от капитала, еще быстрее ведут к относительному, а иногда и к абсолютному ухудшению положения рабочего класса.

Таким образом, усовершенствование техники, означающее увеличение производительности труда и рост общественного богатства, обусловливает собою в буржуазном обществе возрастание общественного неравенства, увеличение расстояния между имущими и неимущими и рост необеспеченности существования, безработицы и разного рода лишений для все более широких слоев трудящихся масс.

Но по мере того, как растут и развиваются все эти противоречия, свойственные буржуазному обществу, растет также и недовольство трудящейся и эксплуатируемой массы существующим порядком вещей, растет число и сплоченность пролетариев и обостряется борьба их с их эксплуататорами. В то же время усовершенствование техники, концентрируя средства производства и обращения и обобществляя процесс труда в капиталистических предприятиях, все быстрее и быстрее создает материальную возможность замены капиталистических производственных отношений социалистическими, т. е. той социальной революции, которая представляет собою конечную цель всей деятельности международной социал-демократии, как сознательной выразительницы классового движения пролетариата.

Заменив частную собственность на средства производства и обращения общественною и введя планомерную организацию общественно-производительного процесса для обеспечения благосостояния и всестороннего развития всех членов общества. Социальная революция пролетариата уничтожит деление общества на классы и тем освободит все угнетенное человечество, так как положит конец все видам эксплуатации одной части общества другой.

Необходимое условие этой социальной революции составляет диктатура пролетариата, т. е. завоевание пролетариатом такой политической власти, которая позволит ему подавить всякое сопротивление эксплуататоров.

Ставя себе задачу сделать пролетариат способным выполнить свою великую историческую миссию, международная социал-демократия организует его в самостоятельную политическую партию, противостоящую всем буржуазным партиям, руководит всеми проявлениями его классовой борьбы, разоблачает перед ним непримиримую противоположность интересов эксплуататоров интересам эксплуатируемых и выясняет ему историческое значение и необходимые условия предстоящей социальной революции. Вместе с тем она обнаруживает перед всей остальной трудящейся и эксплуатируемой массой безнадежность ее положения в капиталистической обществе и необходимость социальной революции в интересах ее собственного освобождения от гнета капитала. Партия рабочего класса, социал-демократия зовет в свои ряды все слои трудящихся и эксплуатируемого населения, поскольку они переходят на точку зрения пролетариата.

На пути к их общей конечной цели, обусловленной господством капиталистического способа производства во всем цивилизованном мире, социал-демократы разных стран вынуждены ставить себе неодинаковые ближайшие задачи как потому, что этот способ не везде развит в одинаковой степени, так и потому, что его развитие в разных странах совершается в различной социально-политической обстановке.

В России, где капитализм уже стал господствующим способом производства, сохранились еще очень многочисленные остатки нашего старого, докапиталистического порядка, который основывался на закрепощении трудящихся масс помещикам, государству или главе государства. В сильнейшей степени препятствуя экономическому прогрессу эти остатки не допускают всестороннего развития классовой борьбы пролетариата, содействуют сохранению и усилению самых варварских форм эксплуатации многомиллионного крестьянства государством и имущими классами и держат в темноте и бесправии весь народ.

Самым значительным из всех этих пережитков и самым могучим оплотом всего этого варварства является царское самодержавие. По самой природе своей оно враждебно всякому общественному движению и не может не быть злейшим противником всех освободительных стремлений пролетариата.

Поэтому РСДРП ставит своей ближайшей политической задачей низвержение царского самодержавия и замену его демократической республикой, конституция которой обеспечивала бы:

1. Самодержавие народа, т. е. сосредоточение всей верховной государственной власти в руках законодательного собрания, составленного из представителей народа и образующего одну палату. 2. Всеобщее, равное и прямое избирательное право при выборах как в законодательное собрание, так и во все местные органы самоуправления для всех граждан и гражданок, достигших двадцати лет; тайное голосование при выборах; право каждого избирателя быть избранным во все представительные учреждения; двухгодичные парламенты; жалованье народным представителям.

3. Широкое местное самоуправление; областное самоуправление для тех местностей, которые отличаются особыми бытовыми условиями и составом населения.

4. Неприкосновенность личности и жилища.

5. Неограниченную свободу совести, слова, печати, собраний, стачек и союзов.

6. Свободу передвижения и промыслов.

7. Уничтожение сословий и полную равноправность всех граждан независимо от пола, религии, расы и национальности.

8. Право населения получать образование на родном языке, обеспечиваемое созданием на счет государства и органов самоуправления необходимых для этого школ; право каждого гражданина объясняться на родном языке на собраниях; введение родного языка наравне с государственным во всех местных общественных и государственных учреждениях.

9. Право на самоопределение за всеми нациями, входящими в состав государства. 10. Право каждого лица преследовать в обычном порядке перед судом присяжных всякого чиновника.

11. Выборность судей народом.

12. Замену постоянного войска всеобщим вооружением народа.

13. Отделение церкви от государства и школы от церкви.

14. Даровое и обязательное общее и профессиональное образование для всех детей обоего пола до 16 лет; снабжение бедных детей пищей, одеждой и учебными пособиями за счет государства. Как основного условия демократизации нашего государственного хозяйства, РСДРП требует: отмены всех косвенных налогов и установления прогрессивного налога на доходы и наследства.

В интересах охраны рабочего класса от физического и нравственного вырождения, а также и в интересах развития его способности к освободительной борьбе партия требует:

1. Ограничения рабочего дня восемью часами в сутки для всех наемных рабочих.

2. Установления законом еженедельного отдыха, непрерывно продолжающегося не менее 42 часов, для наемных рабочих обоего пола во всех отраслях народного хозяйства.

3. Полного запрещения сверхурочных работ. /.../

8. Государственного страхования рабочих на случай старости и полной или частичной потери способности к труду за счет специального фонда, составленного путем особого налога на капиталистов. /.../

10. Запрещения предпринимателям производить денежные вычеты из заработной платы, по какому бы поводу и для какого бы назначения они ни делались (штрафы, браковка и пр.). /.../

13. Учреждения правильно организованного санитарного надзора во всех предприятиях, употребляющих наемный труд, при полной независимости всей врачебно-санитарной организации от предпринимателей; бесплатной медицинской помощи для рабочих за счет предпринимателей, с сохранением содержания во время болезни.

14. Установления уголовной ответственности нанимателей за нарушение законов об охране труда. /.../

В целях же устранения остатков крепостного порядка, которые тяжелым гнетом лежат непосредственно на крестьянах, и в интересах свободного развития классовой борьбы в деревне партия требует прежде всего:

1. Отмены выкупных и оброчных платежей, а также всяких повинностей, падающих в настоящее время на крестьянство, как на податное сословие.

2. Отмены всех законов, стесняющих крестьянина в распоряжении его землей.

3. Возвращения крестьянам денежных сумм, взятых с них в форме выкупных и оброчных платежей; конфискации с этой целью монастырских и церковных имуществ, а также имений удельных, кабинетских и принадлежащих лицам царской фамилии, а равно обложения особым налогом земель землевладельцев-дворян, воспользовавшихся выкупной ссудой; обращения сумм, добытых этим путем, в особый народный фонд для культурных и благотворительных нужд сельских обществ.

4. Учреждения крестьянских комитетов: а) для возвращения сельским обществам (посредством экспроприации или, - в том случае, если земли переходили из рук в руки, - выкупа государством за счет крупного дворянского землевладения) тех земель, которые отрезаны у крестьян при уничтожении крепостного права и служат в руках помещиков орудием для их закабаления /.../

Стремясь к достижению своих ближайших целей, РСДРП поддерживает всякое оппозиционное и революционное движение, направленное против существующего в России общественного и политического порядка, решительно отвергая в то же время все те реформаторские проекты, которые связаны с каким бы то ни было расширением или упрочением полицейско-чиновничьей опеки над трудящимися классами.

Со своей стороны РСДРП твердо убеждена в том, что полное, последовательное и прочное осуществление указанных политических и социальных преобразований достижимо лишь путем низвержения самодержавия и созыва Учредительного собрания, свободно избранного всем народом.

/Печатается по: Программы политических партий России. Конец Х1Х - начало ХХ вв. М., 1995. С. 44-50./

АГРАРНАЯ ПРОГРАММА /РСДРП/

/1906 г./

В целях устранения остатков крепостного порядка, которые тяжелым гнетом лежат непосредственно на крестьянах, и в интересах свободного развития классовой борьбы в деревне РСДРП требует:

1) отмены всех сословных стеснений личности и собственности крестьян;

2) отмены всех платежей и повинностей, связанных с сословной обособленностью крестьян, и уничтожения долговых обязательство, имеющих кабальный характер; 3) конфискации церковных, монастырских, удельных и кабинетских земель и передачи их, а равно и казенных земель, крупным органам местного самоуправления, объединяющим городские и сельские округа, причем земли, необходимые для переселенческого фонда, а также леса и воды, имеющие общегосударственное значение, передаются во владение демократического государства; 4) конфискации частновладельческих земель, кроме мелкого землевладения, и передачи их в распоряжение выборных на демократических началах крупных органов местного самоуправления, причем минимальный размер подлежащих конфискации земельных участков определяется крупными органами местного самоуправления.

/Печатается по: Программы политических партий России. Конец Х1Х - начало ХХ вв. М., 1995. С. 52./

Ленин В.И.

ЧТО ДЕЛАТЬ?

НАБОЛЕВШИЕ ВОПРОСЫ НАШЕГО ДВИЖЕНИЯ

« ..Партийная борьба придает партии силу и жизненность, величайшим доказательством слабости партии является ее расплывчатость и притупление резко обозначенных границ, партия укрепляется тем, что очищает себя...»

(Из письма Лассаля к Марксу от 24 июня 1852 г.)

Написано осенью 1901 -

в феврале 1902 г.

Напечатано в марте 1903 г. Печатается по тексту книги,

в Штутгарте отдельной книгой сверенному с текстом сборника:

Вл. Ильин «За 12 лет», 1907

ПРЕДИСЛОВИЕ

Предлагаемая брошюра должна была, по первоначальному плану автора, быть посвящена подробному развитию тех мыслей, которые высказаны в статье «С чего начать?» («Искра» № 4, май 1901 г.). И мы должны прежде всего принести извинение читателю за позднее исполнение данного там (и повторенного в ответ на многие частные запросы и письма) обещания. Одной из причин такого запоздания явилась попытка объединения всех заграничных социал-демократических организаций, предпринятая в июне истекшего (1901) года. Естественно было дождаться результатов этой попытки, ибо при удаче ее пришлось бы, может быть, излагать организационные взгляды «Искры» под несколько иным углом зрения, и во всяком случае такая удача обещала бы положить очень быстро конец существованию двух течений в русской социал-демократии. Как известно читателю, попытка окончилась неудачей и, как мы постараемся доказать ниже, не могла не окончиться так после нового поворота «Рабочего Дела» в № 10 к «экономизму». Оказалось безусловно необходимым вступить в решительную борьбу с этим расплывчатым и мало определенным, но зато тем более устойчивым и способным возрождаться в разнообразных формах направлением. Сообразно этому видоизменился и весьма значительно расширился первоначальный план брошюры.

Главной темой ее должны были быть три вопроса, поставленные в статье «С чего начать?». Именно: вопросы о характере и главном содержании нашей политической агитации, о наших организационных задачах, о плане построения одновременно и с разных концов боевой общерусской организации. Вопросы эти давно уже интересуют автора, пытавшегося поднять их еще в «Рабочей Газете» при одной из неудавшихся попыток ее возобновления (см. гл. V). Но первоначальное предположение ограничиться в брошюре разбором только трех этих вопросов и изложить свои воззрения по возможности в положительной форме, не прибегая или почти не прибегая к полемике, оказалось совершенно неосуществимым по двум причинам. С одной стороны, «экономизм» оказался гораздо более живучим, чем мы предполагали (мы употребляем слово «экономизм» в широком смысле, как оно было пояснено в № 12 «Искры» (декабрь 1901 г.) в статье «Беседа с защитниками экономизма», наметившей, так сказать, конспект предлагаемой читателю брошюры). Стало несомненным, что различные взгляды на решение этих трех вопросов объясняются в гораздо большей степени коренной противоположностью двух направлении в русской социал-демократии, чем расхождением в частностях. С другой стороны, недоумение «экономистов» по поводу фактического проведения в «Искре» наших воззрений показывало с очевидностью, что мы часто говорим буквально на разных языках, что мы не можем поэтому ни до чего договориться, если не будем начинать ab ovo, что необходимо сделать попытку возможно более популярного, поясняемого самыми многочисленными и конкретными примерами, систематического «.объяснения» со всеми «экономистами» по всем коренным пунктам наших разногласий. И я решил сделать такую попытку «объясниться», вполне сознавая, что это очень сильно увеличит размеры брошюры и замедлит ее выход, но не видя в то же время никакой возможности иначе исполнить данное мной в статье «С чего начать?» обещание. К извинению по поводу опоздания мне приходится таким образом прибавить еще извинение по поводу громадных недостатков в литературной отделке брошюры: я должен был работать до последней степени наспех, отрываемый притом всякими другими работами.

Разбор указанных выше трех вопросов составляет, по-прежнему, главную тему брошюры, но начать мне пришлось с двух более общих вопросов: почему такой «невинный» и «естественный» лозунг, как «свобода критики», является для нас настоящим боевым сигналом? почему мы не можем столковаться даже по основному вопросу о роди социал-демократии по отношению к стихийному массовому движению? Далее, изложение взглядов на характер и содержание политической агитации превратилось в объяснение разницы между тред-юнионистской и социал-демократической политикой, а изложение взглядов на организационные задачи - в объяснение разницы между удовлетворяющим «экономистов» кустарничеством и необходимой, на наш взгляд, организацией революционеров. Затем, на «плане» общерусской политической газеты я тем более настаиваю, чем не состоятельнее были сделанные против него возражения и чем менее ответили мне по существу на поставленный в статье «С чего начать?» вопрос о том, как могли бы мы одновременно со всех концов приняться за возведение необходимой нам организации. Наконец, в заключительной части брошюры я надеюсь показать, что мы сделали все от нас зависевшее, чтобы предупредить решительный разрыв с «экономистами», который оказался, однако, неизбежным; - что «Раб. Дело» приобрело особое, «историческое», если хотите, значение тем, что всего полнее, всего рельефнее выразило не последовательный «экономизм», а тот разброд и те шатания, которые составили отличительную черту целого периода в истории русской социал-демократии; - что поэтому приобретает значение и чрезмерно подробная, на первый взгляд, полемика с «Раб. Делом-), ибо мы не можем идти вперед, если мы окончательно не ликвидируем этого периода.

Февраль 1902 г. Н. Ленин

 

 

ДОГМАТИЗМ И «СВОБОДА КРИТИКИ»

а) ЧТО ЗНАЧИТ «СВОБОДА КРИТИКИ»?

«Свобода критики» - это, несомненно, самый модный лозунг в настоящее время, всего чаще употребляемый в спорах между социалистами и демократами всех стран. На первый взгляд, трудно себе представить что-либо более странное, чем эти торжественные ссылки одной из спорящих сторон на свободу критики. Неужели из среды передовых партий раздались голоса против того конституционного закона большинства европейских стран, который обеспечивает свободу науки и научного исследования? «Тут что-то не так!» - должен будет сказать себе всякий сторонний человек, который услыхал повторяемый на всех перекрестках модный лозунг, но не вник еще в сущность разногласия между спорящими. «Этот лозунг, очевидно, одно из тех условных словечек, которые, как клички, узаконяются употреблением и становятся почти нарицательными именами».

В самом деле, ни для кого не тайна, что в современной международной социал-демократии образовались два направления, борьба между которыми то разгорается и вспыхивает ярким пламенем, то затихает и тлеет под пеплом внушительных «резолюций о перемирии». В чем состоит «новое» направление, которое «критически» относится к «старому, догматическому» марксизму, это с достаточной определенностью сказал Бернштейн и показал Мильеран.

Социал-демократия должна из партии социальной революции превратиться в демократическую партию, социальных реформ. Это политическое требование Бернштейн обставил целой батареей довольно стройно согласованных «новых» аргументов и соображений. Отрицалась возможность научно обосновать социализм и доказать, с точки зрения материалистического понимания истории, его необходимость и неизбежность; отрицался факт растущей нищеты, пролетаризации и обострения капиталистических противоречий; объявлялось несостоятельным самое понятие о «конечной цели» и безусловно отвергалась идея диктатуры пролетариата: отрицалась принципиальная противоположность либерализма и социализма; отрицалась теория классовой борьбы, неприложимая будто бы к строго демократическому обществу, управляемому согласно воле большинства, и т. д.

Таким образом, требование решительного поворота от революционной социал-демократии к буржуазному социал-реформаторству сопровождалось не менее решительным поворотом к буржуазной критике всех основных идей марксизма. А так как эта последняя критика велась уже издавна против марксизма и с политической трибуны и с университетской кафедры, и в массе брошюр и в ряде ученых трактатов, так как вся подрастающая молодежь образованных классов в течение десятилетий систематически воспитывалась на этой критике,- то неудивительно, что «новое критическое» направление в социал-демократии вышло как-то сразу вполне законченным, точно Минерва из головы Юпитера. По «своему содержанию, этому направлению не приходилось развиваться и складываться: оно прямо было [перенесено из буржуазной литературы в социалистическую.

Далее. Если теоретическая критика Бернштейна и его политические вожделения оставались еще кому-либо неясными, то французы позаботились о наглядной демонстрации «новой методы». Франция и на этот раз оправдала свою старинную репутацию «страны, в истории которой борьба классов, более чем где-либо, доводилась до решительного конца» (Энгельс, из предисловия к сочинению Маркса: «Der 18 Bruinaire»). Французские социалисты стали не теоретизировать, а прямо действовать; более развитые в демократическом отношении политические условия Франции позволили им сразу перейти к «практическому бернштейнианству» во всех его последствиях. Мильеран дал прекрасный образчик этого практического бернштейнианства, - недаром Мильерана так усердно бросились защищать и восхвалять и Бернштейн, и Фольмар! В самом деле: если социал-демократия в сущности есть просто партия реформ и должна иметь смелость открыто признать это, - тогда социалист не только вправе вступить в буржуазное министерство, но должен даже всегда стремиться к этому. Если демократия в сущности означает уничтожение классового господства, - то отчего же социалистическому министру не пленять весь буржуазный мир речами о сотрудничестве классов? Отчего не оставаться ему в министерстве даже после того, как убийства рабочих жандармами показали в сотый и тысячный раз истинный характер демократического сотрудничества классов? Отчего бы ему не принять лично участия в приветствовании царя, которого французские социалисты зовут теперь не иначе как героем виселицы, кнута и ссылки (knouteur, pendeur et deportateur)? А возмездием за это бесконечное унижение и самооплевание социализма перед всем миром, за развращение социалистического сознания рабочих масс - этого единственного базиса, который может обеспечить нам победу, - в возмездие за это громкие проекты мизерных реформ, мизерных до того, что у буржуазных правительств удавалось добиться большего!

Кто не закрывает себе намеренно глаз, тот не может не видеть, что новое «критическое» направление в социализме есть не что иное, как новая разновидность оппортунизма. И если судить о людях не по тому блестящему мундиру, который они сами себе надели, не по той эффектной кличке, которую они сами себе взяли, а по тому, как они поступают и что они на самом деле пропагандируют, - то станет ясно, что «свобода критики» есть свобода оппортунистического направления в социал-демократии, свобода превращать социал-демократию в демократическую партию реформ, свобода внедрения в социализм буржуазных идей и буржуазных элементов.

Свобода - великое слово, но под знаменем свободы промышленности велись самые разбойнические войны, под знаменем свободы труда - грабили трудящихся. Такая же внутренняя фальшь заключается в современном употреблении слова: «свобода критики». Люди, действительно убежденные в том, что они двинули вперед науку, требовали бы не свободы новых воззрений наряду с старыми, а замены последних первыми. А современные выкрикивания «да здравствует свобода критики!» слишком напоминают басню о пустой бочке.

Мы идем тесной кучкой по обрывистому и трудному пути, крепко взявшись за руки. Мы окружены со всех сторон врагами, и нам приходится почти всегда идти под их огнем. Мы соединились, по свободно принятому решению, именно для того, чтобы бороться с врагами и не оступаться в соседнее болото, обитатели которого с самого начала порицали нас за то, что мы выделились в особую группу и выбрали путь борьбы, а не путь примирения. И вот некоторые из нас принимаются кричать: пойдемте в это болото! - а когда их начинают стыдить, они возражают: какие вы отсталые люди! и как вам не совестно отрицать за нами свободу звать вас на лучшую дорогу! -О да, господа, вы свободны не только звать, но и идти куда вам угодно, хотя бы в болото; мы находим даже, что ваше настоящее место именно в болоте, и мы готовы оказать вам посильное содействие к вашему переселению туда. Но только оставьте тогда наши руки, не хватайтесь за нас и не пачкайте великого слова свобода, потому что мы ведь тоже «свободны» идти, куда мы хотим, свободны бороться не только с болотом, но и с теми, кто поворачивает к болоту!

б) НОВЫЕ ЗАЩИТНИКИ «СВОБОДЫ КРИТИКИ»

И вот этот-то лозунг («свобода критики») торжественно выдвинут в самое последнее время «Раб. Делом» (№ 10), органом заграничного «Союза русских социал-демократов», выдвинут не как теоретический постулат, а как политическое требование, как ответ на вопрос: «возможно ли объединение действующих за границей социал-демократических организаций?» - «Для прочного объединения необходима свобода критики» (стр. 36).

Из этого заявления вытекают два совершенно определенных вывода: 1. «Рабоч. Дело» берет под свою защиту оппортунистическое направление в международной социал-демократии вообще; 2. «Р. Дело» требует свободы оппортунизма в русской социал-демократии. , Рассмотрим эти выводы.

«Р. Делу» «в особенности» не нравится «склонность «Искры» и «Зари» пророчить разрыв между Горой, и Жирондой международной социал-демократии».

«Нам вообще, - пишет редактор «Р. Д.» Б. Кричевский, - разговор о Горе и Жиронде в рядах социал-демократии представляется поверхностной исторической аналогией, странной под пером марксиста: Гора и Жиронда представляли не разные темпераменты или умственные течения, как это может казаться историкам-идеологам, а разные классы или слои - среднюю буржуазию, с одной стороны, и мелкое мещанство с пролетариатом, с другой. В современном же социалистическом движении нет столкновения классовых интересов, оно все целиком, во всех (курс. Б. Кр.) своих разновидностях, включая и самых отъявленных бернштейнианцев, стоит на почве классовых интересов пролетариата, его классовой борьбы за политическое и экономическое освобождение» (стр. 32-33).

Смелое утверждение! Не слыхал ли Б. Кричевский о том, давно уже подмеченном, факте, что именно широкое участие в социалистическом движении последних лет слоя «академиков» обеспечило такое быстрое распространение бернштейнианства? А главное, - на чем основывает наш автор свое мнение, что и «самые отъявленные бернштейнианцы» стоят на почве классовой борьбы за политическое и экономическое освобождение пролетариата? Неизвестно. Решительная защита самых отъявленных бернштейнианцев ровно никакими ни доводами, ни соображениями не подкрепляется. Автор думает, очевидно, что раз он повторяет то, что говорят про себя и самые отъявленные бернштейнианцы, - то его утверждение и не нуждается в доказательствах. Но можно ли представить себе что-либо более «поверхностное», как это суждение о целом направлении на основании того, что говорят сами про себя представители этого направления? Можно ли представить себе что-либо более поверхностное, как дальнейшая «мораль» о двух различных и даже диаметрально противоположных типах или дорогах партийного развития (стр. 34-35 «Р. Д.»)? Немецкие социал-демократы, видите ли, признают полную свободу критики, - французы же нет, и именно их пример показывает весь «вред нетерпимости».

Именно пример Б. Кричевского - ответим мы на это - показывает, что иногда называют себя марксистами люди, которые смотрят на историю буквально «по Иловайскому». Чтобы объяснить единство германской и раздробленность французской социалистической партии, вовсе нет надобности копаться в особенностях истории той и другой страны, сопоставлять условия военного полуабсолютизма и республиканского парламентаризма, разбирать последствия Коммуны и исключительного закона о социалистах, сравнивать экономический быт и экономическое развитие, вспоминать о том, как «беспримерный рост германской социал-демократии» сопровождался беспримерной в истории социализма энергией борьбы не только с теоретическими (Мюльбергер, Дюринг, катедер-социалисты), но и с тактическими (Лассаль) заблуждениями, и проч. и проч. Все это лишнее! Французы ссорятся, потому что они нетерпимы, немцы едины, потому что они пай-мальчики.

И заметьте, что посредством этого бесподобного глубокомыслия «отводится» факт, всецело опровергающий защиту бернштейнианцев. Стоят ли они на почве классовой борьбы пролетариата, этот вопрос окончательно и [^бесповоротно может быть решен только историческим опытом. Следовательно, наиболее важное значение имеет в этом отношении именно пример Франции, как единственной страны, в которой бернштейнианцы попробовали встать самостоятельно на ноги, при горячем одобрении своих немецких коллег (а отчасти и русских оппортунистов: ср. «Р. Д.» № 2-3, стр. 83-84). Ссылка на «непримиримость» французов - помимо своего «исторического» (в ноздревском смысле) значения - оказывается просто попыткой замять сердитыми словами очень неприятные факты.

Да и немцев мы вовсе еще не намерены подарить Б. Кричевскому и прочим многочисленным защитникам «свободы критики». Если «самые отъявленные бернштейнианцы» терпимы еще в рядах германской партии, то лишь постольку, поскольку они подчиняются и ганноверской резолюции, решительно отвергнувшей «поправки» Бернштейна, и любекской, содержащей в себе (несмотря на всю дипломатичность) прямое предостережение Бернштейну. Можно спорить, с точки зрения интересов немецкой партии, о том, насколько уместна была дипломатичность, лучше ли в данном случае худой мир, чем добрая ссора, можно расходиться, одним словом, в оценке целесообразности того или другого способа отклонить бернштейнианство, но нельзя не видеть факта, что германская партия дважды отклонила бернштейнианство. Поэтому думать, что пример немцев подтверждает тезис: «самые отъявленные бернштейнианцы стоят на почве классовой борьбы пролетариата за его экономическое и политическое освобождение» - значит совершенно не понимать происходящего у всех перед глазами.

Мало того. «Раб. Дело» выступает, как мы уже заметили, перед русской социал-демократией с требованием «свободы критики» и с защитой бернштейнианства. Очевидно, ему пришлось убедиться в том, что у нас несправедливо обижали наших «критиков» и бернштейнианцев. Каких же именно? кто? где? когда? в чем именно состояла несправедливость? - Об этом «Р. Дело» молчит, не упоминая ни единого раза ни об одном русском критике и бернштейнианце! Нам остается только сделать одно из двух возможных предположений. Или несправедливо обиженной стороной является не кто иной, как само «Р. Дело» (это подтверждается тем, что в обеих статьях десятого номера речь идет только об обидах, нанесенных «Зарей» и «Искрой» «Р. Делу»). Тогда чем объяснить такую странность, что «Р. Дело», столь упорно отрекавшееся всегда от всякой солидарности с бернштейнианством, не могло защитить себя, не замолвив словечка за «самых отъявленных бернштейнианцев» и за свободу критики? Или несправедливо обижены какие-то третьи лица. Тогда каковы могут быть мотивы умолчания о них?

Мы видим, таким образом, что «Р. Дело» продолжает ту игру в прятки, которой оно занималось (как мы покажем ниже) с самого своего возникновения. А затем обратите внимание на это первое фактическое применение хваленой «свободы критики». На деле она сейчас же свелась не только к отсутствию всякой критики, но и к отсутствию самостоятельного суждения вообще. То самое «Р. Дело», которое умалчивает точно о секретной болезни (по меткому выражению Старовера) о русском бернштейнианстве, предлагает для лечения этой болезни просто-напросто списать последний немецкий рецепт против немецкой разновидности болезни! Вместо свободы критики - рабская,.. хуже: обезьянья подражательность! Одинаковое социально-политическое содержание современного интернационального оппортунизма проявляется в тех или иных разновидностях, сообразно Национальным особенностям. В одной стране группа оппортунистов выступала издавна под особым флагом, в другой оппортунисты пренебрегали теорией, ведя практически политику радикалов-социалистов, в третьей - несколько членов революционной партии перебежали в лагерь оппортунизма и стараются добиться своих целей не открытой борьбой за принципы и за новую тактику, а постепенным, незаметным и, если можно так выразиться, ненаказуемым развращением своей партии, в четвертой - такие же перебежчики употребляют те же приемы в потемках политического рабства и при совершенно оригинальном взаимоотношении «легальной» и «нелегальной» деятельности и проч. Браться же говорить о свободе критики и бернштейнианства, как условии объединения русских социал-демократов, и при этом не давать разбора того, в чем именно проявилось и какие особенные плоды принесло русское бернштейнианство, - это значит браться говорить для того, чтобы ничего не сказать.

Попробуем же мы сами сказать, хотя бы в нескольких словах, то, чего не пожелало сказать (или, может быть, не сумело и понять) «Р. Дело».

в) КРИТИКА В РОССИИ

Основная особенность России в рассматриваемом отношении состоит в том, что уже самое начало стихийного рабочего движения, с одной стороны, и поворота передового общественного мнения к марксизму, с другой, ознаменовалось соединением заведомо разнородных элементов под общим флагом и для борьбы с общим противником (устарелым социально-политическим мировоззрением). Мы говорим о медовом месяце «легального марксизма». Это было вообще чрезвычайно оригинальное явление, в самую возможность которого не мог бы даже поверить никто в 80-х или начале 90-х годов. В стране самодержавной, с полным порабощением печати, в эпоху отчаянной политической реакции, преследовавшей самомалейшие ростки политического недовольства и протеста, - внезапно пробивает себе дорогу в подцензурную литературу теория революционного марксизма, излагаемая эзоповским, но для всех «интересующихся» понятным языком. Правительство привыкло считать опасной только теорию (революционного) народовольчества, не замечая, как водится, ее внутренней эволюции, радуясь всякой направленной против нее критике. Пока правительство спохватилось, пока тяжеловесная армия цензоров и жандармов разыскала нового врага и обрушилась на него, - до тех пор прошло немало (на наш русский счет) времени. А в это время выходили одна за другой марксистские книги, открывались марксистские журналы и газеты, марксистами становились повально все, марксистам льстили, за марксистами ухаживали, издатели восторгались необычайно ходким сбытом марксистских книг. Вполне понятно, что среди окруженных этим чадом начинающих марксистов оказался не один «писатель, который зазнался»...

В настоящее время об этой полосе можно говорить спокойно, как о прошлом. Ни для кого не тайна, что кратковременное процветание марксизма на поверхности нашей литературы было вызвано союзом людей крайних с людьми весьма умеренными. В сущности, эти I последние были буржуазными-демократами, и этот вывод (до очевидности подкрепленный их дальнейшим «критическим» развитием) напрашивался кое перед кем еще во времена целости «союза».

Но если так, то не падает ли наибольшая ответственность за последующую «смуту» именно на революционных социал-демократов, которые вошли в этот союз с будущими «критиками»? Такой вопрос, вместе с утвердительным ответом на него, приходится слышать иногда от людей, чересчур прямолинейно смотрящих на дело. Но эти люди совершенно не правы. Бояться временных союзов хотя бы и с ненадежными людьми может только тот, кто сам на себя не надеется, и ни одна политическая партия без таких союзов не могла бы существовать. А соединение с легальными марксистами было своего ирода первым действительно политическим союзом русской социал-демократии. Благодаря этому союзу была достигнута поразительно быстрая победа над народничеством и громадное распространение вширь идей марксизма (хотя и в вульгаризированном виде). Притом союз заключен был не совсем без всяких «условий». Доказательство: сожженный в 1895 г. цензурой марксистский сборник «Материалы к вопросу о хозяйственном развитии России». Если литературное соглашение с легальными марксистами можно сравнить с политическим союзом, то эту книгу можно сравнить с политическим договором.

Разрыв вызван был, конечно, не тем, что «союзники» оказались буржуазными демократами. Напротив, представители этого последнего направления - естественные и желательные союзники социал-демократии, поскольку дело идет о ее демократических задачах, выдвигаемых на первый план современным положением России. Но необходимым условием такого союза является полная возможность для социалистов раскрывать рабочему классу враждебную противоположность его интересов и интересов буржуазии. А то бернштейнианство и «критическое» направление, к которому повально обратилось большинство легальных марксистов, отнимало эту возможность и развращало социалистическое сознание, опошляя марксизм, проповедуя теорию притупления социальных противоречий, объявляя нелепостью идею социальной революции и диктатуры пролетариата, сводя рабочее движение и классовую борьбу к узкому тред-юнионизму и «реалистической» борьбе за мелкие, постепенные реформы. Это вполне равносильно было отрицанию со стороны буржуазной демократии права на самостоятельность социализма, а следовательно, и права на его существование; это означало на практике стремление превратить начинающееся рабочее движение в хвост либералов.

Естественно, что при таких условиях разрыв был необходим. Но «оригинальная» особенность России сказалась в том, что этот разрыв означал простое удаление социал-демократов из наиболее всем доступной и широко распространенной «легальной» литературы. В ней укрепились «бывшие марксисты», вставшие «под знак критики» и получившие почти что монополию на «разнос» марксизма. Клики: «против ортодоксии» и «да здравствует свобода критики» (повторяемые теперь «Р. Делом») сделались сразу модными словечками, и что против этой моды не устояли и цензоры с жандармами, это видно из таких фактов, как появление трех русских изданий книги знаменитого (геростратовски знаменитого) Бернштейна или как рекомендация Дубадавым книг Бернштейна, г. Прокоповича и проч. («Искра» .№ 10). На социал-демократов легла теперь трудная сама по себе, и невероятно затрудненная еще чисто внешними препятствиями, задача борьбы с новым течением. А это течение не ограничилось областью литературы. Поворот к «критике» сопровождался встречным влечением практиков социал-демократов к «экономизму».

Как возникала и росла связь и взаимозависимость легальной критики и нелегального «экономизма», этот интересный вопрос мог бы послужить предметом особой статьи. Нам достаточно отметить здесь несомненное существование этой связи. Пресловутое «Credo» потому и приобрело такую заслуженную знаменитость, что оно откровенно формулировало эту связь и проболтало основную политическую тенденцию «экономизма»: рабочие пусть ведут экономическую борьбу (точнее было бы сказать: тред-юнионистскую борьбу, ибо последняя объемлет и специфически рабочую политику), а марксистская интеллигенция пусть сливается с либералами для «борьбы» политической. Тред-юнионистская работа «в народе» оказывалась исполнением первой, легальная критика - второй половины этой задачи. Это заявление было таким прекрасным оружием против «экономизма», что если бы не было «Credo» - его стоило бы выдумать.

«Credo» не было выдумано, но оно было опубликовано помимо воли и, может быть, даже против воли его авторов. По крайней мере, пишущему эти строки, который принимал участие в извлечении на свет божий новой «программы», приходилось слышать жалобы и упреки по поводу того, что набросанное ораторами резюме их взглядов было распространено в копиях, получило ярлык «Credo» и попало даже в печать вместе с протестом! Мы касаемся этого эпизода, потому что он вскрывает очень любопытную черту нашего «экономизма»: боязнь гласности. Это именно черта «экономизма» вообще, а не одних только авторов «Credo»: ее проявляли и «Рабочая Мысль», самый прямой и самый честный сторонник «экономизма», и «Р. Дело» (возмущаясь опубликованием «экономических» документов в «Vadeinecum'e»), и Киевский комитет, не пожелавший года два тому назад дать разрешение на опубликование своего «Profession de foi» вместе с написанным против него опровержением, и многие, многие отдельные представители «экономизма».

Эта боязнь критики, проявляемая сторонниками свободы критики, не может быть объяснена одним лукавством (хотя кое-когда, несомненно, не обходится и без лукавства: нерасчетливо открывать для натиска противников неокрепшие еще ростки нового направления!). Нет, большинство «экономистов» совершенно искренно смотрит (и, по самому существу «экономизма», должны смотреть) с недоброжелательством на всякие теоретические споры, фракционные разногласия, широкие политические вопросы, проекты сорганизовывать революционеров и т. п. «Сдать бы все это за границу!» - сказал мне однажды один из довольно последовательных «экономистов», и он выразил этим очень распространенное (и опять-таки чисто тред-юнионистское) воззрение:

наше дело - рабочее движение, рабочие организации здесь, в нашей местности, а остальное - выдумки доктринёров, «переоценка идеологии», как выразились авторы письма в .№ 12 «Искры» в унисон с № 10 «Р. Дела».

Спрашивается теперь: ввиду таких особенностей русской «критики» и русского бернштейнианства в чем должна была бы состоять задача тех, кто на деле, а не на словах только, хотел быть противником оппортунизма? Во-первых, надо было позаботиться о возобновлении той теоретической работы, которая только-только была начата эпохой легального марксизма и которая падала теперь опять на нелегальных деятелей; без такой работы невозможен был успешный рост движения. Во-вторых, необходимо было активно выступить на борьбу с легальной «критикой», вносившей сугубый разврат в умы. В-третьих, надо было активно выступить Против разброда и шатания в практическом движении, разоблачая и опровергая всякие попытки сознательно или бессознательно принижать нашу программу и нашу тактику.

Что «Р. Дело» не делало ни того, ни другого, ни третьего, это известно, и ниже нам придется подробно выяснять эту известную истину с самых различных сторон. Теперь же мы хотим только показать, в каком вопиющем противоречии находится требование «свободы критики» с особенностями нашей отечественной критики и русского «экономизма». Взгляните, в самом деле, на текст той резолюции, которой «Союз русских социал-демократов за границей» подтвердил точку зрения «Р. Дела»:

«В интересах дальнейшего идейного развития социал-демократии мы признаем свободу критики социал-демократической теории в партийной литературе безусловно необходимой, поскольку критика не идет вразрез с классовым и революционным характером этой теории» («Два съезда», стр. 10).

И мотивировка: резолюция «в первой своей части совпадает с резолюцией любекского партейтага по поводу Бернштейна»... В простоте душевной, «союзники» и не замечают, какое testimonium paupertatis (свидетельство о бедности) подписывают они себе этим копированием!.. «но... во второй части более тесно ограничивает свободу критики, чем это сделал любекский партейтаг».

Итак, резолюция «Союза» направлена против русских бернштейнианцев? Иначе было бы полным абсурдом ссылаться на Любек! Но это неверно, что она «тесно ограничивает свободу критики». Немцы своей ганноверской резолюцией отклонили пункт за пунктом именно те поправки, которые делал Бернштейн, а любекской - объявили предостережение Бернштейну лично, назвав его в резолюции. Между тем, наши «свободные» подражатели ни единым звуком не намекают ни на одно проявление специально русской «критики» и русского «экономизма»; при этом умолчании голая ссылка на классовый и революционный характер теории оставляет гораздо больше простора лжетолкованиям, особенно если «Союз» отказывается отнести к оппортунизму «так называемый экономизм» («Два съезда», стр. 8, к п. I). Это, однако, мимоходом. Главное же то, что позиции оппортунистов по отношению к революционным социал-демократам диаметрально противоположны в Германии и в России. В Германии революционные социал-демократы стоят, как известно, за сохранение того, что есть: за старую программу и тактику, всем известную и опытом многих десятилетий разъясненную во всех деталях. «Критики» же хотят внести изменения, и так как этих критиков ничтожное меньшинство, а ревизионистские стремления их очень робки, то можно понять мотивы, по которым большинство ограничивается сухим отклонением «новшества». У нас же в России критики и «экономисты» стоят за сохранение того, что есть: «критики» хотят, чтобы их продолжали считать марксистами и обеспечили им ту «свободу критики», которой они во всех смыслах пользовались (ибо никакой партийной связи они, в сущности, никогда не признавали, да и не было у нас такого общепризнанного партийного органа, который мог бы «ограничить» свободу критики хотя бы советом); «экономисты» хотят, чтобы революционеры признавали «полноправность движения в настоящем» («Р. Д.» №10, стр. 25), т.е. «законность» существования того, что существует; чтобы «идеологи» не пытались «совлечь» движение с того пути, который «определяется взаимодействием материальных элементов и материальной среды» («Письмо» в № 12 «Искры»); чтобы признали желательным вести ту борьбу, «какую только возможно вести рабочим при данных обстоятельствах», а возможной признали ту борьбу, «которую они ведут в действительности в данную минуту» («Отдельное приложение к «Р. Мысли»», стр. 14). Наоборот, мы, революционные социал-демократы, недовольны этим преклонением пред стихийностью, т. е. перед тем, что есть «в данную минуту»; мы требуем изменения господствующей в последние годы тактики, мы заявляем, что, («прежде, чем объединяться, и для того, чтобы объединиться, необходимо сначала решительно и определенно размежеваться» (из объявления об издании «Искры»). Одним словом, немцы остаются при данном, отклоняя изменения; мы требуем изменения данного, отвергая преклонение пред этим данным и примирение с ним.

Этой «маленькой» разницы и не заметили наши «свободные» копировальщики немецких резолюций!

г) ЭНГЕЛЬС О ЗНАЧЕНИИ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ БОРЬБЫ

«Догматизм, доктринерство», «окостенение партии - неизбежное наказание за насильственное зашнуровывание мысли», - таковы те враги, против которых рыцарски ополчаются поборники «свободы критики» в «Раб. Деле». - Мы очень рады постановке на очередь этого вопроса и предложили бы только дополнить его другим вопросом:

А судьи кто?

Перед нами два объявления о литературном издательстве. Одно - «Программа периодического органа Союза рус. с.-д. «Раб. Дело»» (оттиск из № 1 «Р. Д.»). Другое - «Объявление о возобновлении изданий группы «Освобождение труда»». Оба помечены 1899 годом, когда «кризис марксизма» давно уже стоял на очереди дня. И что же? В первом произведении вы напрасно стали бы искать указания на это явление и определенного изложения той позиции, которую намерен занять по этому вопросу новый орган. О теоретической работе и ее насущных задачах в данное время - ни слова ни в этой программе, ни в тех дополнениях к ней, которые принял третий съезд «Союза» 1901 года («Два съезда», стр. 15-18). За все это время редакция «Р. Дела» оставляла в стороне теоретические вопросы, несмотря на то, что они волновали всех социал-демократов всего мира.

Другое объявление, наоборот, прежде всего указывает на ослабление в последние годы интереса к теории, настоятельно требует «зоркого внимания к теоретической стороне революционного движения пролетариата» и призывает к «беспощадной критике бернштейновских и других антиреволюционных тенденций» в нашем движении. Вышедшие номера «Зари» показывают, как выполнялась эта программа.

Итак, мы видим, что громкие фразы против окостенения мысли и проч. прикрывают собой беззаботность» и беспомощность в развитии теоретической мысли. Пример русских социал-демократов особенно наглядно иллюстрирует то общеевропейское явление (давно уже отмеченное и немецкими марксистами), что пресловутая свобода критики означает не замену одной теории другою, а свободу от всякой целостной и продуманной теории, означает эклектизм и беспринципность. Кто сколько-нибудь знаком с фактическим состоянием нашего движения, тот не может не видеть, что широкое распространение марксизма сопровождалось некоторым принижением теоретического уровня. К движению, ради его практического значения и практических успехов, примыкало немало людей, очень мало и даже вовсе не подготовленных теоретически. Можно судить поэтому, какое отсутствие такта проявляет «Раб. Дело», когда выдвигает с победоносным видом изречение Маркса: «каждый шаг действительного движения важнее дюжины программ». Повторять эти слова в эпоху теоретического разброда, это все равно что кричать «таскать вам не перетаскать!» при виде похоронной процессии. Да и взяты эти слова Маркса из его письма о Готской программе, в котором он резко порицает допущенный эклектизм в формулировке принципов: если уже надо было соединяться - писал Маркс вожакам партии - то заключайте договоры, ради удовлетворения практических целей движения, но не допускайте торгашества принципами, не делайте теоретических «уступок». Вот какова была мысль Маркса, а у нас находятся люди, которые, во имя его, стараются ослабить значение теории! Без революционной теории не может быть и революционного движения. Нельзя достаточно настаивать на этой мысли в такое время, когда с модной проповедью оппортунизма обнимается увлечение самыми узкими формами практической деятельности. А для русской социал-демократии значение теории усиливается еще тремя обстоятельствами, о которых часто забывают, именно: во-первых, тем, что наша партия только еще складывается, только еще вырабатывает свою физиономию и далеко еще не закончила счетов с другими направлениями революционной мысли, грозящими совлечь движение с правильного пути. Напротив, именно самое последнее время ознаменовалось (как давно уже предсказывал «экономистам» Аксельрод) оживлением не социал-демократических революционных направлений. При таких условиях «неважная» на первый взгляд ошибка может вызвать самые печальные последствия, и только близорукие люди могут находить несвоевременными или излишними фракционные споры и строгое различение оттенков. От упрочения того или другого «оттенка» может зависеть будущее русской социал-демократии на много и много лет.

Во-вторых, социал-демократическое движение международно, по самому своему существу. Это означает не только то, что мы должны бороться с национальным шовинизмом. Это означает также, что начинающееся в молодой стране движение может быть успешно лишь при условии претворения им опыта других стран. А для такого претворения недостаточно простого знакомства с этим опытом или простого переписывания последних резолюций. Для этого необходимо уменье критически относиться к этому опыту и самостоятельно проверять его. Кто только представит себе, как гигантски разрослось и разветвилось современное рабочее движение, тот поймет, какой запас теоретических сил и политического (а также революционного) опыта необходим для выполнения этой задачи.

В-третьих, национальные задачи русской социал-демократии таковы, каких не было еще ни перед одной социалистической партией в мире. Нам придется ниже говорить о тех политических и организационных обязанностях, которые возлагает на нас эта задача освобождения всего народа от ига самодержавия. Теперь же мы хотим лишь указать, что роль передового борца может выполнить только партия, руководимая передовой теорией. А чтобы хоть сколько-нибудь конкретно представить себе, что это означает, пусть читатель вспомнит о таких предшественниках русской социал-демократии, как Герцен, Белинский, Чернышевский и блестящая плеяда революционеров 70-х годов; пусть подумает о том всемирном значении, которое приобретает теперь русская литература; пусть... да довольно и этого!

Приведем замечания Энгельса по вопросу о значении теории в социал-демократическом движении, относящиеся к 1874 году. Энгельс признает не две формы великой борьбы социал-демократии (политическую и экономическую), - как это принято делать у нас, - а три, ставя наряду с ними и теоретическую борьбу. Его напутствие практически и политически окрепшему немецкому рабочему движению так поучительно с точки зрения современных вопросов и споров, что читатель не посетует на нас, надеемся, за длинную выписку на предисловия к брошюре «Der deutsche Bauernkrieg». которая давно уже стала величайшей библиографической редкостью:

«Немецкие рабочие имеют два существенных преимущества пред рабочими остальной Европы. Первое - то, что они принадлежат к наиболее теоретическому народу Европы и что они сохранили в себе тот теоретический смысл, который почти совершенно утрачен так называемыми «образованными» классами в Германии. Без предшествующей ему немецкой философии, в особенности философии Гегеля, никогда не создался бы немецкий научный социализм, - единственный научный социализм, который когда-либо существовал. Без теоретического смысла у рабочих этот научный социализм никогда не вошел бы до такой степени в их плоть и кровь, как это мы видим теперь. А как необъятно велико это преимущество, это показывает, с одной стороны, то равнодушие ко всякой теории, которое является одной из главных причин того, почему английское рабочее движение так медленно двигается вперед, несмотря на великолепную организацию отдельных ремесл, - а с другой стороны, это показывает та смута и те шатания, которые посеял прудонизм, в его первоначальной форме у французов и бельгийцев, в его карикатурной, Бакуниным приданной, форме - у испанцев и итальянцев.

Второе преимущество состоит в том, что немцы приняли участие в рабочем движении почти что позже всех. Как немецкий теоретический социализм никогда не забудет, что он стоит на плечах Сен-Симона, Фурье и Оуэна - трех мыслителей, которые, несмотря на всю фантастичность и весь утопизм их учений, принадлежат к величайшим умам всех времен и которые гениально предвосхитили бесчисленное множество таких истин, правильность которых мы доказываем теперь научно, - -так немецкое практическое рабочее движение не должно никогда забывать, что оно развилось на плечах английского и французского движения, что оно имело возможность просто обратить себе на пользу их дорого купленный опыт, избежать теперь их ошибок, которых тогда в большинстве случаев нельзя было избежать. Где были бы мы теперь без образца английских тред-юнионов и французской политической борьбы рабочих, без того колоссального толчка, который дала в особенности Парижская Коммуна?

Надо отдать справедливость немецким рабочим, что они с редким уменьем воспользовались выгодами своего положения. Впервые с тех пор, как существует рабочее движение, борьба ведется планомерно во всех трех ее направлениях, согласованных и связанных между собой: в теоретическом, политическом и практически-экономическом (сопротивление капиталистам). В этом, так сказать, концентрическом нападении и заключается сила и непобедимость немецкого движения.

С одной стороны, вследствие этого выгодного их положения, с другой стороны, вследствие островных особенностей английского движения и насильственного подавления французского, немецкие рабочие поставлены в данный момент во главе пролетарской борьбы. Как долго события позволят им занимать этот почетный пост, этого нельзя предсказать. Но, покуда они будут занимать его, они исполнят, надо надеяться, как подобает, возлагаемые им на них обязанности. Для этого требуется удвоенное напряжение сил во всех областях борьбы и агитации. В особенности обязанность вождей будет состоять в том, чтобы все более и более просвещать себя по всем теоретическим вопросам, все более и более освобождаться от влияния традиционных, принадлежащих старому миросозерцанию, фраз и всегда иметь в виду, что социализм, с тех пор как он стал наукой, требует, чтобы с ним и обращались как с наукой,j т. е. чтобы его изучали. Приобретенное таким образом, все более проясняющееся сознание необходимо распространять среди рабочих масс с все большим усердием и все крепче сплачивать организацию партии и организацию профессиональных союзов...

...Если немецкие рабочие будут так же идти вперед, то они будут - не то что маршировать во главе движения - это вовсе не в интересах движения, чтобы рабочие одной какой-либо нации маршировали во главе его, - но будут занимать почетное место в линии борцов; и они будут стоять во всеоружии, если неожиданно тяжелые испытания или великие события потребуют от них более высокого мужества, более высокой решимости и энергии».

. Слова Энгельса оказались пророческими. Через несколько лет немецких рабочих постигли неожиданно тяжелые испытания в виде исключительного закона о социалистах. И немецкие рабочие действительно встретили их во всеоружии и сумели победоносно выйти из них.

Русскому пролетариату предстоят испытания еще неизмеримо более тяжкие, предстоит борьба с чудовищем, по сравнению с которым исключительный закон в конституционной стране кажется настоящим пигмеем. История поставила теперь перед нами ближайшую задачу, которая является наиболее революционной из всех ближайших задач пролетариата какой бы то ни было другой страны. Осуществление этой задачи, разрушение самого могучего оплота не только европейской, но также (можем мы сказать теперь) и азиатской реакции сделало бы русский пролетариат авангардом международного революционного пролетариата. И мы вправе рассчитывать, что добьемся этого почетного звания, заслуженного уже нашими предшественниками, революционерами 70-х годов, если мы сумеем воодушевить наше в тысячу раз более широкое и глубокое движение такой же беззаветной решимостью и энергией.

II. СТИХИЙНОСТЬ МАСС И СОЗНАТЕЛЬНОСТЬ

СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИИ

Мы сказали, что наше движение, гораздо более широкое и глубокое, чем движение 70-х годов, необходимо воодушевить такою же, как тогда, беззаветной решимостью и энергией. В самом деле, до сих пор, кажется, еще никто не сомневался в том, что сила современного движения - пробуждение масс (и, главным образом, промышленного пролетариата), а слабость его - недостаток сознательности и инициативности руководителей-революционеров.

Однако в самое последнее время сделано сногсшибательное открытие, грозящее перевернуть все господствовавшие до сих пор взгляды по данному вопросу. Это открытие сделано «Р. Делом», которое, полемизируя с «Искрой» и «Зарей», не ограничилось одними частными возражениями, а попыталось свести «общее разногласие» к более глубокому корню - к «различной оценке сравнительного значения стихийного и сознательно «планомерного» элемента». Обвинительный тезис «Рабоч. Дела» гласит: «преуменьшение значения объективного или стихийного элемента развития». Мы скажем на это: если бы полемика «Искры» и «Зари» не дала даже ровно никаких других результатов кроме того, что побудила «Р. Дело» додуматься до этого «общего разногласия», то и один этот результат дал бы нам большое удовлетворение: до такой степени многозначителен этот тезис, до такой степени ярко освещает он всю суть современных теоретических и политических разногласий между русскими социал-демократами.

Вот почему вопрос об отношении сознательности к стихийности представляет громадный общий интерес, и на этом вопросе следует остановиться со всей подробностью.

а) НАЧАЛО СТИХИЙНОГО ПОДЪЕМА

Мы отметили в предыдущей главе повальное увлечение теорией марксизма русской образованной молодежи в половине 90-х годов. Такой же повальный характер приняли около того же времени рабочие стачки после знаменитой петербургской промышленной войны 1896 года. Их распространение по всей России явно свидетельствовало о глубине вновь поднимающегося народного движения, и если уже говорить о «стихийном элементе», то, конечно, именно это стачечное движение придется признать прежде всего стихийным. Но ведь и стихийность стихийности - рознь. Стачки бывали в России и в 70-х и в 60-х годах (и даже в первой половине XIX века), сопровождаясь «стихийным» разрушением машин и т. п. По сравнению с этими «бунтами» стачки 90-х годов можно даже назвать «сознательными» - до такой степени значителен тот шаг вперед, который сделало за это время рабочее движение. Это показывает нам, что «стихийный элемент» представляет из себя, в сущности, не что иное, как зачаточную форму сознательности. И примитивные бунты выражали уже собой некоторое пробуждение сознательности: рабочие теряли исконную веру в незыблемость давящих их порядков, начинали... не скажу понимать, а чувствовать необходимость коллективного отпора, и решительно порывали с рабской покорностью перед начальством. Но это было все же гораздо более проявлением отчаяния и мести, чем борьбой. Стачки 90-х годов показывают нам гораздо больше проблесков сознательности: выставляются определенные требования, рассчитывается наперед, какой момент удобнее, обсуждаются известные случаи и примеры в других местах и т. д. Если бунты были восстанием просто угнетенных людей, то систематические стачки выражали уже собой зачатки классовой борьбы, но именно только зачатки. Взятые сами по себе. эти стачки были борьбой тред-юнионистской, но еще не социал-демократической, они знаменовали пробуждение антагонизма рабочих и хозяев, но у рабочих не было, да и быть не могло сознания непримиримой противоположности их интересов всему современному политическому и общественному строю, то есть сознания социал-демократического. В этом смысле стачки 90-х годов, несмотря на громадный прогресс по сравнению с «бунтами», оставались движением чисто стихийным.

Мы сказали, что социал-демократического сознания у рабочих м не могло быть. Оно могло быть принесено только извне. История всех стран свидетельствует, что исключительно своими собственными силами рабочий класс в состоянии выработать лишь сознание тред-юнионистское, т. е. убеждение в необходимости объединяться в союзы, вести борьбу с хозяевами, добиваться от правительства издания тех или иных необходимых для рабочих законов и т. п. Учение же социализма выросло из тех философских, исторических, экономических теорий, которые разрабатывались образованными представителями имущих классов, интеллигенцией. Основатели современного научного социализма, Маркс и Энгельс, принадлежали и сами, по своему социальному положению, к буржуазной интеллигенции. Точно так же и в России теоретическое учение социал-демократии возникло совершенно независимо от стихийного роста рабочего движения, возникло как естественный и неизбежный результат развития мысли у революционно-социалистической интеллигенции. К тому времени, о котором у нас идет речь, т. е. к половине 90-х годов, это учение не только было уже вполне сложившейся программой группы «Освобождение труда», но и завоевало на свою сторону большинство революционной молодежи в России.

Таким образом, налицо было и стихийное пробуждение рабочих масс, пробуждение к сознательной жизни и сознательной борьбе, и наличность вооруженной социал-демократическою теориею революционной молодежи, которая рвалась к рабочим. При этом особенно важно установить тот часто забываемый (и сравнительно мало известный) факт, что первые социал-демократы этого периода, усердно занимаясь экономической агитацией - (и вполне считаясь в этом отношении с действительно полезными указаниями тогда еще рукописной брошюры «Об агитации») - не только не считали ее единственной своей задачей, а, напротив, с самого начала выдвигали и самые широкие исторические задачи русской социал-демократии вообще и задачу ниспровержения самодержавия в особенности. Так, например, той группой петербургских социал-демократов, которая основала «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», был составлен еще в конце 1895 года первый номер газеты под названием «Рабочее Дело». Вполне готовый к печати этот номер был схвачен жандармами в набег с 8-го на 9-е декабря 1895 года у одного из членов группы, Анат. Алекс. Ванеева, и «Раб. Делу» первой формации не суждено было увидеть света. Передовая статья этой газеты (которую, может быть, лет через 30 извлечет какая-нибудь «Русская Старина» из архивов департамента полиции) обрисовывала исторические задачи рабочего класса в России и во главе этих задач ставила завоевание политической свободы. Затем была статья «О чем думают наши министры?», посвященная полицейскому разгрому Комитетов грамотности, и ряд корреспонденции не только из Петербурга, но и из других местностей России (напр., о побоище рабочих в Ярославской губ.). Таким образом этот, если не ошибаемся, «первый опыт» русских социал-демократов 90-х годов представлял из себя газету не узко местного, тем более не «экономического» характера, стремившуюся соединить стачечную борьбу с революционным движением против самодержавия и привлечь к поддержке социал-демократии всех угнетенных политикой реакционного мракобесия. И никто, хоть сколько-нибудь знакомый с состоянием движения в то время, не усомнится, что подобная газета встретила бы полное сочувствие и рабочих столицы и революционной интеллигенции и получила бы самое широкое распространение. Неуспех же предприятия доказал лишь, что тогдашние социал-демократы оказались не в силах удовлетворить насущный запрос момента вследствие недостатка у них революционного опыта и практической подготовленности. То же самое надо сказать и про «СПБ. Рабочий Листок» и в особенности про «Рабочую Газету» и про «Манифест» образованной весною 1898 года Российской социал-демократической рабочей партии. Само собою разумеется, что нам и в голову не приходит ставить эту неподготовленность в вину тогдашним деятелям. Но для того, чтобы воспользоваться опытом движения и извлечь из этого опыта практические уроки, необходимо дать себе полный отчет о причинах и значении того или другого недостатка. Поэтому крайне важно установить, что часть (может быть, даже большинство) действовавших в 1895-1898 гг. социал-демократов вполне справедливо считали возможным тогда же, в самом начале «стихийного» движения, выступать с самой широкой программой и боевой тактикой. Неподготовленность же большинства революционеров, будучи явлением вполне естественным, никаких особенных опасений возбуждать не могла. Раз постановка задач была правильная, раз была энергия на повторные попытки осуществить эти задачи, - временные неудачи представляли из себя полбеды. Революционная опытность и организаторская ловкость - вещи наживные. Была бы только охота вырабатывать в себе требуемые качества! Было бы только сознание недостатков, равносильное в революционном деле больше чем половине исправления!

Но полбеды сделалось настоящей бедой, когда это сознание стало меркнуть (а оно было очень живо у деятелей названных выше групп), когда появились люди, - и даже социал-демократические органы, - которые недостаток готовы были возвести в добродетель, которые, попытались даже теоретически обосновать свое раболепство и преклонение пред стихийностью. Этому направлению, содержание которого очень неточно характеризуется слишком узким для его выражения понятием «экономизма», пора подвести итоги.

б) ПРЕКЛОНЕНИЕ ПРЕД СТИХИЙНОСТЬЮ. «РАБОЧАЯ МЫСЛЬ»

Прежде чем переходить к литературным проявлениям этого преклонения, отметим следующий характерный факт (сообщенный нам из упомянутого выше источника), который бросает некоторый свет на то, как в среде действовавших в Петербурге товарищей возникала il росла рознь будущих двух направлений русской социал-демократии. В начале 1897 года А. А. Ванееву и некоторым из его товарищей пришлось участвовать, перед отправкой их в ссылку, на одном частном собрании, где сошлись «старые» и «молодые» члены «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Беседа велась главным образом об организации и в частности о том самом «Уставе рабочей кассы», который в окончательном своем виде напечатан в № 9-10 «Листка «Работника»» (стр. 46). Между «стариками» («декабристами», как их звали тогда в шутку петербургские социал-демократы) и некоторыми из «молодых» (принимавшими впоследствии близкое участие в «Раб. Мысли») сразу обнаружилось резкое разногласие и разгорелась горячая полемика. «Молодые» защищали главные основания устава в том виде, как он напечатан. «Старики» говорили, что нам нужно прежде всего вовсе не это, а упрочение «Союза борьбы» в организацию революционеров, которой должны быть соподчинены различные рабочие кассы, кружки для пропаганды среди учащейся молодежи и т. п. Само собою разумеется, что спорившие далеки были от мысли видеть в этом разногласии начало расхождения, считая его, наоборот, единичным и случайным. Но этот факт показывает, что возникновение и распространение «экономизма» шло и в России отнюдь не без борьбы с «старыми» социал-демократами (это часто забывают нынешние «экономисты»). И если эта борьба не оставила, по большей части, «документальных» следов, то причина этого единственно та, что состав работающих кружков менялся невероятно часто, никакая преемственность не устанавливалась, а потому и разногласия не фиксировались никакими документами.

Возникновение «Раб. Мысли» вывело «экономизм» на свет божий, но тоже не сразу. Надо конкретно представить себе условия работы и кратковременность жизни массы русских кружков (а конкретно представляет себе это только тот, кто это пережил), чтобы понять, как много случайного было в успехе или неуспехе нового направления в разных городах и как долго ни сторонники, ни противники этого «нового» не могли, буквально-таки не имели никакой возможности определить, действительно ли это особое направление или просто выражение неподготовленности отдельных лиц. Например, первые гектографированные номера «Раб. Мысли» остались даже совершенно неизвестны громадному большинству социал-демократов, и если мы теперь можем ссылаться на передовицу первого ее номера, то только благодаря перепечатке ее в статье В. И-а («Листок «Работника»» № 9-10, стр. 47 и ел.), который не преминул, разумеется, усердно - не по разуму усердно - расхвалить новую газету, столь резко отличавшуюся от названных нами выше газет и проектов газет. А на передовице этой стоит остановиться - настолько рельефно выразила она весь дух «Раб. Мысли» и «экономизма» вообще.

Указав на то, что руке в синем обшлаге не удержать развития рабочего движения, передовица продолжает: «...Такой живучестью рабочее движение обязано тому, что рабочий сам берется наконец за свою судьбу, вырвав ее из рук руководителей», и этот основной тезис подробно развивается дальше. На самом деле, руководители (т. е. социал-демократы, организаторы «Союза борьбы») были вырваны полицией из рук, можно сказать, рабочих, - а дело представляется так, будто рабочие вели борьбу с этими руководителями и освободились от их ига! Вместо того, чтобы звать вперед, к упрочению революционной организации и расширению политической деятельности, стали звать назад, к одной тред-юнионистской борьбе. Провозгласили, что «экономическая основа движения затемняется стремлением постоянно не забывать политический идеал», что девиз рабочего движения - «борьба за экономическое положение» (!) или, еще лучше, «рабочие для рабочих»; объявлялось, что стачечные кассы «дороже для движения, чем сотня других организаций» (сравните это, относящееся к октябрю 1897 года, утверждение с спором «декабристов» с «молодыми» в начале 1897 года) и т. п. Словечки в том роде, что во главу угла надо ставить не «сливки» рабочих, а «среднего» рабочего, массового ' рабочего, что «политика всегда послушно следует за экономикой» и т. д. и т.д., сделались модой и приобрели неотразимое влияние на массу привлекаемой к движению молодежи, знакомой в большинстве случаев только с обрывками марксизма в легальном его изложении.

Это было полным подавлением сознательности стихийностью - стихийностью тех «социал-демократов», которые повторяли «идеи» г-на В. В., стихийностью тех рабочих, которые поддавались тому доводу, что копейка на рубль ближе и дороже, чем всякий социализм и всякая политика, что они должны вести «борьбу, зная, что борются они не для каких-то будущих поколений, а для себя и своих детей» (передовая № 1 , «Р. Мысли»). Подобные фразы составляли всегда излюбленное оружие тех западноевропейских буржуа, которые, ненавидя социализм, сами работали (вроде немецкого «социал-политика» Гирша) над пересаживанием английского тред-юнионизма на родную почву, говоря рабочим, что только профессиональная борьба есть именно борьба для самих себя и своих детей, а не для каких-то будущих поколений с каким-то будущим социализмом, - и теперь «В. В. русской социал-демократии» принялись повторять эти буржуазные Фразы_ Важно отметить здесь три обстоятельства, которые нам очень пригодятся при дальнейшем разборе современных разногласий.

Во-первых, указанное нами подавление сознательности стихийностью произошло тоже стихийным путем. Это кажется каламбуром, но это - увы! - горькая правда. Оно произошло не путем открытой борьбы двух совершенно противоположных воззрений и победы одного над другим, а путем «вырывания» жандармами все большего и большего числа революционеров-«стариков» и путем все большего и большего выступления на сцену «молодых» «В. В. русской социал-демократии». Всякий, кто - не скажу: участвовал в современном русском движении, а хотя бы только нюхал его воздух, превосходно знает, что дело обстоит именно так. И если мы тем не менее особенно настаиваем на том, чтобы читатель вполне уяснил себе этот общеизвестный факт, если мы для наглядности, так сказать, приводим данные о «Рабочем Деле» первой формации и о споре между «стариками» и «молодыми» в начале 1897 года, - то это потому, что на незнание широкой публикой (или совсем юной молодежью) этого факта спекулируют люди, хвастающиеся своим «демократизмом». Мы вернемся еще к этому ниже.

Во-вторых, уже на первом литературном проявлении «экономизма» мы можем наблюдать то в высшей степени своеобразное и крайне характерное для понимания всех разногласий в среде современных социал-демократов явление, что сторонники «чисто рабочего движения», поклонники самой тесной и самой «органической» (выражение «Раб. Дела») связи с пролетарской борьбой, противники всякой нерабочей интеллигенции (хотя бы это была и социалистическая интеллигенция) вынуждены прибегать для защиты своей позиции к доводам буржуазных «только тред-юнионистов». Это показывает вам, что «Р. Мысль», с самого своего начала, принялась - бессознательно для самой себя - осуществлять программу «Credo». Это показывает, - (чего никак не может понять «Р. Дело»), - что всякое преклонение пред стихийностью рабочего движения, всякое умаление роли «сознательного элемента», роли социал-демократии означает тем самым, - совершенно независимо от того, желает ли этого умаляющий или нет, - усиление влияния, буржуазной идеологии на рабочих Все, кто толкует о «переоценке идеологии», о преувеличении роли сознательного элемента и т. п., воображают, что чисто рабочее движение само по себе может выработать и выработает себе самостоятельную идеологию, лишь бы только рабочие «вырвали из рук руководителей свою судьбу». Но это глубокая ошибка. В дополнение к сказанному выше приведем еще следующие, глубоко справедливые и важные слова К. Каутского, сказанные им по поводу проекта новой программы австрийской социал-демократической партии:

«Многие из наших ревизионистских критиков полагают, будто Маркс утверждал, что экономическое развитие и классовая борьба создают не только условия социалистического производства, но также и непосредственно порождают сознание (курсив К. К.) его необходимости И вот эти критики возражают, что страна наиболее высокого капиталистического развития, Англия всего более чужда этому сознанию На основании проекта можно было бы думать, что этот якобы ортодоксально марксистский взгляд, опровергаемый указанным способом, разделяет и комиссия, вырабатывавшая австрийскую программу В проекте значится «Чем более капиталистическое развитие увеличивает пролетариат, тем более он вынуждается и получает возможность вести борьбу против капитализма Пролетариат приходит к со знанию» возможности и необходимости социализма В такой связи социалистическое сознание представляется необходимым непосредственным результатом пролетарской классовой борьбы А это совершенно неверно Разумеется, социализм, как учение, столь же коренится в современных экономических отношениях, как и классовая борьба пролетариата, столь же, как и эта последняя, вытекает из борьбы против порождаемой капитализмом бедности и нищеты масс, но социализм и классовая борьба возникают рядом одно с другим, а не одно из другого, возникают при различных предпосылках Современное социалистическое сознание может возникнуть только на основании глубокого научного знания В самом деле, современная экономическая наука настолько же является условием социалистического производства, как и современная, скажем, техника, а пролетариат при всем своем желании не может создать ни той, ни другой, обе они возникают из современного общественного процесса Носителем же науки является не пролетариат, а буржуазная интеллигенция (курсив К. К.) в головах отдельных членов этого слоя возник ведь и современный социализм, и ими уже был сообщен выдающимся по своему умственному развитию пролетариям, которые затем вносят его в классовую борьбу пролетариата там, где это допускают условия. Таким образом, социалистическое сознание есть нечто извне внесенное (von auBen Hineingetragenes) в классовую борьбу пролетариата, а не нечто стихийно (urwuchsig) из нее возникшее Соответственно этому старая Гайнфельдская программа и говорила совершенно справедливо, что задачей социал-демократии является внесение в пролетариат (буквально наполнение пролетариата) сознания его положения и сознания его задачи В этом не было бы надобности, если бы это сознание само собой проистекало из классовой борьбы Новый же проект перенял это положение из старой программы и пришил его к вышеприведенному положению. Но это совершенно перервало ход мысли.»

Раз о самостоятельной, самими рабочими массами в самом ходе их движения вырабатываемой идеологии не может быть и речи, то вопрос стоит только так: буржуазная или социалистическая идеология. Середины тут нет (ибо никакой «третьей» идеологии не выработало человечество, да и вообще в обществе, раздираемом классовыми противоречиями, и не может быть никогда внеклассовой или надклассовой идеологии). Поэтому всякое умаление социалистической идеологии, всякое отстранение от нее означает тем самым усиление идеологии буржуазной. Толкуют о стихийности. Но стихийное развитие рабочего движения идет именно к подчинению его буржуазной идеологии, идет именно по программе «Credo», ибо стихийное рабочее движение есть тред-юнионизм, есть Nur-Gewerkschaftlerei, а тред-юнионизм означает как раз идейное порабощение рабочих буржуазией. Поэтому наша задача, задача социал-демократий, состоит в борьбе со стихийностью, состоит в том, чтобы совлечь рабочее движение с этого стихийного стремления тред-юнионизма под крылышко буржуазии и привлечь его под крылышко революционной социал-демократии. Фраза авторов «экономического» письма в № 12 «Искры», что никакие усилия самых вдохновенных идеологов не могут совлечь рабочего движения с пути, определяемого взаимодействием материальных элементов и материальной среды, совершенно равносильна поэтому отказу от социализма, и если бы эти авторы способны были продумать то, что они говорят, до конца бесстрашно и последовательно, как должен продумывать свои мысли всякий, кто выступает на арену литературной и общественной деятельности, то им ничего не осталось бы, как «сложить на пустой груди ненужные руки» и... и предоставить поле действия гг. Струве и Прокоповичам, которые тянут рабочее движение «по линии наименьшего сопротивления», т. е. по линии буржуазного тред-юнионизма, или гг. Зубатовым, которые тянут его по линии поповско-жандармской «идеологии».

Вспомните пример Германии. В чем состояла историческая заслуга Лассаля пред немецким рабочим движением? В том, что он совлек это движение с того пути прогрессистского тред-юнионизма и кооперативизма, на который оно стихийно направлялось (при благосклонном участии Шульце-Деличей и им подобных). Для исполнения этой задачи нужно было нечто, совсем не похожее на разговоры о преуменьшении стихийного элемента, о тактике-процессе, о взаимодействии элементов и среды и т. п. Для этого нужна была отчаянная борьба т стихийностью, и только в результате такой, долгие-долгие годы ведшейся борьбы достигнуто было, например, то, что рабочее население Берлина из опоры прогрессистской партии сделалось одной из лучших крепостей социал-демократии. И борьба эта отнюдь не закончена и посейчас (как могло бы показаться людям, изучающим историю немецкого движения по Прокоповичу, а философию его по Струве). И сейчас немецкий рабочий класс, если можно так выразиться, раздроблен между несколькими идеологиями: часть рабочих объединена в католические и монархические рабочие союзы, другая - в гирш-дункеровские, основанные буржуазными поклонниками английского тред-юнионизма, третья - в союзы социал-демократические. Последняя часть неизмеримо больше всех остальных, но этого главенства социал-демократическая идеология могла добиться и это главенство она сможет сохранить только путем неуклонной борьбы со всеми остальными идеологиями.

Но почему же - спросит читатель - стихийное движение, движение по линии наименьшего сопротивления идет именно к господству буржуазной идеологии? По той простой причине, что буржуазная идеология по происхождению своему гораздо старше, чем социалистическая, что она более всесторонне разработана, что она обладает неизмеримо большими средствами распространения. И чем моложе социалистическое движение в какой-либо стране, тем энергичнее должна быть поэтому борьба против всех попыток упрочить несоциалистическую идеологию, тем решительнее надо предостерегать рабочих от тех плохих советчиков, которые кричат против «преувеличения сознательного элемента» и т. п. Авторы «экономического» письма громят, в унисон с «Раб. Делом», нетерпимость, свойственную младенческому периоду движения. Мы ответим на это: да, наше движение действительно находится в младенческом состоянии, и для того, чтобы скорее возмужать, оно должно именно заразиться нетерпимостью по отношению к людям, задерживающим его рост своим преклонением пред стихийностью. Нет ничего смешнее и ничего вреднее, как корчить из себя стариков, давно уже переживших все решительные эпизоды борьбы!

В-третьих, первый номер «Раб. Мысли» показывает нам, что название «экономизм» (от которого мы не думаем, разумеется, отказываться, ибо так или иначе, а эта кличка уже установилась) недостаточно точно передает сущность нового направления. «Раб. Мысль» не отрицает совершенно политической борьбы: в том уставе кассы, который напечатан в № 1 «Раб. Мысли», говорится о борьбе с правительством. «Рабочая Мысль» полагает лишь, что «политика всегда послушно следует за экономикой» (а «Рабочее Дело» варьирует этот тезис, уверяя в своей программе, что «в России более, чем во всякой другой стране, экономическая борьба неразрывна с политической»). Эти положения «Рабочей Мысли» и «Рабочего Дела» совершенно неверны, если понимать под политикой социал-демократическую политику. Очень часто экономическая Борьба рабочих бывает связана (хотя и не неразрывно) с политикой буржуазной, клерикальной и проч., как мы уже видели. Положения «Раб. Дела» верны, если понимать под политикой политику тред-юнионистскую, т. е. общее стремление всех рабочих добиваться себе от государства тех или иных мероприятий, направленных против бедствий, свойственных их положению, но еще не устраняющих этого положения, т. е. не уничтожающих подчинения труда капиталу. Это стремление действительно обще и английским тред-юнионистам, враждебно относящимся к социализму, и католическим рабочим, и «зубатовским» рабочим, и проч. Есть политика и политика. Таким образом, мы видим, что и по отношению к политической борьбе «Раб. Мысль» проявляет не столько отрицание ее, сколько преклонение пред ее стихийностью, пред ее бессознательностью. Вполне признавая стихийно вырастающую из самого рабочего движения политическую борьбу (вернее: политические пожелания и требования рабочих), она совершенно отказывается от самостоятельной выработки специфической социал-демократической политики, отвечающей общим задачам социализма и современным русским условиям. Ниже мы' покажем, что такова же ошибка и «Раб. Дела».

в) «ГРУППА САМООСВОБОЖДЕНИЯ»

И «РАБОЧЕЕ ДЕЛО»

 

Мы разобрали так подробно мало известную и почти забытую в настоящее время передовицу первого номера «Раб. Мысли», потому что она всех раньше и всех рельефнее выразила ту общую струю, которая потом выплывала на свет божий бесчисленными мелкими струйками. В. И-ъ был совершенно прав, когда, расхваливая первый номер и передовицу «Раб. Мысли», сказал, что она написана «резко, с задором» («Листок «Работника»» № 9-10, стр. 49). Всякий убежденный в своем мнении человек, думающий, что он дает нечто новое, пишет «с задором» и пишет так, что рельефно выражает свои взгляды. Только у людей, привыкших сидеть между двух стульев, нет никакого «задора», только такие люди способны, похвалив вчера задор «Раб. Мысли», нападать сегодня за «полемический задор» на ее противников.

Не останавливаясь на «Отдельном приложении к «Раб. Мысли»» (нам придется ниже по различным поводам ссылаться на это произведение, всего последовательнее выражающее идеи «экономистов»), мы отметим только вкратце «Воззвание группы самоосвобождения рабочих!) (март 1899 г., перепечатано в лондонском «Накануне» № 7, июль 1899 г.). Авторы этого воззвания очень справедливо говорят, что «рабочая Россия еще только просыпается, только осматривается кругом и инстинктивно хватается за первые попавшиеся средства борьбы», но делают из этого тот же неправильный вывод, как и «Р. Мысль», забывая, что инстинктивность и есть бессознательность (стихийность), которой должны прийти на помощь социалисты, что «первыми попавшимися» средствами борьбы всегда будут в современном обществе тред-юнионистские средства борьбы, а «первой попавшейся» идеологией - буржуазная (тред-юнионистская) идеология. Точно так же не «отрицают» эти авторы и политики, а говорят только (только!), вслед за г. В. В., что политика есть надстройка, а потому «политическая агитация должна быть надстройкой над агитацией в пользу борьбы экономической, должна вырастать на почве этой борьбы и идти за нею».

Что касается до «Р. Дела», то оно прямо начало свою деятельность с «защиты» «экономистов». Сказав прямую неправду в первом же своем номере (№ 1, стр. 141-142), будто оно «не знает, о каких молодых товарищах говорил Аксельрод», предостерегавший «экономистов» в своей известной брошюре, «Раб. Дело» в разгоревшейся по поводу этой неправды полемике с Аксельродом и Плехановым должно было признать, что оно «в форме недоумения хотело защитить всех более молодых заграничных социал-демократов от этого несправедливого обвинения» (обвинения «экономистов» Аксельродом в узости). На самом деле, обвинение это было вполне справедливо, и «Р. Дело» прекрасно знало, что оно падало, между прочим, и на члена его редакции В. И-на. Замечу кстати, что в указанной полемике Аксельрод был совершенно прав и «Р. Дело» совершенно не право в толковании моей брошюры: «Задачи русских социал-демократов». Эта брошюра писана в 1897 году, еще до появления «Раб. Мысли», когда я считал и вправе был считать господствующим первоначальное направление СПБ. «Союза борьбы», охарактеризованное мной выше. И по крайней мере до половины 1898 года это направление действительно было господствующим. Поэтому ссылаться в опровержение существования и опасности «экономизма» на брошюру, излагавшую взгляды, которые были вытеснены в С.-Петербурге в 1897-1898 г. «экономическими» взглядами, «Р. Дело» не имело ни малейшего права.

Но «Р. Дело» не только «защищало» «экономистов», а также и само сбивалось постоянно на их основные заблуждения. Источник этой сбивчивости лежал в двусмысленном понимании следующего тезиса программы «Р. Дела»: «важнейшим явлением русской жизни, которое главным образом будет определять задачи (курс. наш) и характер литературной деятельности Союза, мы считаем возникшее за последние годы массовое рабочее движение» (курс. «Р. Д.»). Что массовое движение есть явление важнейшее, об этом не может быть спора. Но весь вопрос в том, как понимать «определение задач» этим массовым движением. Понимать это можно двояко: или в смысле преклонения пред стихийностью этого движения, т. е. сведения роли социал-демократии до простого прислужничества рабочему движению как таковому (понимание «Раб. Мысли», «Группы самоосвобождения» и прочих «экономистов»); или же в том смысле, что массовое движение ставит перед нами новые теоретические, политические, организационные задачи, гораздо более сложные, чем те, которыми можно было удовлетворяться в период до возникновения массового движения. «Раб. Дело» склонялось и склоняется именно к первому пониманию, потому что оно ни о каких новых задачах ничего определенного не говорило, а рассуждало все время именно так, как будто бы это «массовое движение» избавляет нас от необходимости ясно сознать и решить выдвигаемые им задачи. Достаточно сослаться на то, что «Р. Дело» считало невозможным ставить массовому рабочему движению первой, задачей - низвержение самодержавия, принижая эту задачу (во имя массового движения) до задачи борьбы за ближайшие политические требования («Ответ», стр. 25).

Минуя статью редактора «Раб. Дела» Б. Кричевского в № 7 - «Экономическая и политическая борьба в русском движении», статью, повторяющую те же самые ошибки, перейдем прямо к № 10 «Р. Дела». Мы не станем, конечно, входить в разбор отдельных возражений Б. Кричевского и Мартынова против «Зари» и «Искры». Нас интересует здесь только та принципиальная позиция, которую заняло в № 10 «Рабочее Дело». Мы не будем, например, разбирать того курьеза, что «Р. Дело» усмотрело «диаметральное противоречие» между положением:

«Социал-демократия не связывает себе рук, не суживает своей деятельности одним каким-нибудь заранее придуманным планом или приемом политической борьбы, - она признает все средства борьбы, лишь бы они соответствовали наличным силам партии» и т. д. (№ 1 «Искры»)

и положением:

«Если нет крепкой организации, искушенной в политической борьбе при всякой обстановке и во всякие периоды, то не может быть и речи о том систематическом, освещенном твердыми принципами и неуклонно проводимом плане деятельности, который только и заслуживает названия тактики» (№ 4 «Искры»).

Смешать принципиальное признание всех средств борьбы, всех планов и приемов, лишь бы они были целесообразны, - с требованием в данный политический момент руководиться неуклонно проводимым планом, если хочешь толковать о тактике, это значило все равно что смешать признание медициной всяких систем лечения с требованием держаться одной определенной системы при лечении данной болезни. Но в том-то и дело, что «Раб. Дело», само страдая болезнью, которую мы назвали преклонением пред стихийностью, не хочет признать никаких «систем лечения» этой болезни. Оно сделало поэтому замечательное открытие, что «тактика-план противоречит основному духу марксизма» (№ 10, стр. 18), что тактика есть «процесс роста партийных задач, растущих вместе с партией» (стр. 11, курс. «Р. Д.»). Это последнее изречение имеет все шансы сделаться знаменитым изречением, неразрушимым памятником «направления» «Раб. Дела». На вопрос: «куда идти?» руководящий орган дает ответ: движение есть процесс изменения расстояния между исходным и последующим пунктами движения. Это несравненное глубокомыслие представляет из себя, однако, не только курьез (тогда бы на нем не стоило особенно останавливаться), но и программу целого направления, именно: ту самую программу, которую Р. М. (в «Отдельном приложении к «Раб. Мысли»») выразил словами: желательна та борьба, которая возможна, а возможна та, которая идет в данную минуту. Это как раз направление безграничного оппортунизма, пассивно приспособляющегося к стихийности.

«Тактика-план противоречит основному духу марксизма!» Да это клевета на марксизм, превращение его в ту самую карикатуру, которую противопоставляли нам в войне с нами народники. Это именно принижение инициативы и энергии сознательных деятелей, тогда как марксизм дает, напротив, гигантский толчок инициативе и энергии социал-демократа, открывая ему самые широкие перспективы, отдавая (если можно так выразиться) в его распоряжение могучие силы миллионов и миллионов «стихийно» поднимающегося на борьбу рабочего класса! Вся история международной социал-демократии кишит планами, которые выдвигались то одним, то другим политическим вождем, оправдывая дальновидность и верность политических, организационных взглядов одного, обнаруживая близорукость и политические ошибки другого. Когда Германия испытала один из величайших исторических переломов - образование империи, открытие рейхстага, дарование всеобщего избирательного права, - один план социал-демократической политики и работы вообще был у Либкнехта, другой у Швейцера. Когда на германских социалистов обрушился исключительный закон, - один план был у Моста и Гассельмана, готовых просто звать к насилию и террору, другой - у Хёхберга, Шрамма и (отчасти) Бернштейна, которые стали было проповедовать социал-демократам, что они своей неразумной резкостью и революционностью вызвали закон и должны теперь заслужить примерным поведением прощение; третий план - у тех, кто подготовлял и осуществлял издание нелегального органа. Глядя назад, много лет спустя после того, как борьба из-за вопроса о выборе пути закончилась и история сказала свое последнее решение о пригодности выбранного пути, - нетрудно, конечно, проявить глубокомыслие изречением о росте партийных задач, растущих вместе с партией. Но в момент смуты, когда русские «критики» и «экономисты» принижают социал-демократию до тред-юнионизма, а террористы усиленно проповедуют принятие «тактики-плана», повторяющего старые ошибки, в такой момент ограничиваться подобным глубокомыслием значит выдавать себе «свидетельство о бедности». В момент, когда многие русские социал-демократы страдают именно недостатком инициативы и энергии, недостатком «размаха политической пропаганды, агитации и организации», недостатком «планов» более широкой постановки революционной работы, - в такой момент говорить: «тактика-план противоречит основному духу марксизма» - значит не только теоретически опошлять марксизм, но и практически тащить партию назад.

«Революционер-социал-демократ имеет задачей, - поучает нас далее «Р. Дело», - своей сознательной работой только ускорять объективное развитие, а не отменять его или заменять ею субъективными планами. «Искра» в теории все это знает. Но огромное значение, справедливо придаваемое марксизмом сознательной революционной работе, увлекает ее на практике, благодаря ее доктринерскому взгляду на тактику, к преуменьшению значения объективного или стихийного элемента развития» (стр. 18).

Опять величайшая теоретическая путаница, достойная г-на В. В. с братиею. Мы спросили бы нашего философа: в чем может выразиться «преуменьшение» объективного развития со стороны составителя субъективных планов? Очевидно в том, что он упустит из виду, что это объективное развитие создает или укрепляет, губит или ослабляет такие-то классы, слои, группы, такие-то нации, группы наций и т. п., обусловливая этим такую-то и такую-то международную политическую группировку сил, позицию революционных партий и проч. Но вина такого составителя будет состоять тогда не в преуменьшении стихийного элемента, а в преуменьшении, наоборот, сознательного элемента, ибо у него не хватит «сознательности» для правильного понимания объективного развития. Поэтому один уже разговор об «оценке сравнительного (курс. «Рабочего Дела») значения» стихийности и сознательности обнаруживает полное отсутствие «сознательности». Если известные «стихийные элементы развития» доступны вообще человеческому сознанию, то неправильная оценка их будет равносильна «преуменьшению сознательного элемента». А если они недоступны сознанию, то мы их не знаем и говорить о них не можем. О чем же толкует Б. Кричевский? Если он находит ошибочными «субъективные планы» «Искры» (а он их именно объявляет ошибочными), то он должен был бы показать, какие именно объективные факты игнорируются этими планами, и обвинить «Искру» за это игнорирование в недостатке сознательности, в «преуменьшении сознательного элемента», выражаясь его языком. Если же он, недовольный субъективными планами, не имеет других аргументов, кроме ссылки на «преуменьшение стихийного элемента» (!!), то он доказывает этим лишь, что он (1) теоретически - понимает марксизм а 1а Кареевы и Михайловские, достаточно осмеянные Бельтовым, (2) практически - вполне доволен темп «стихийными элементами развития», которые увлекали наших легальных марксистов в бернштейнианство, а наших социал-демократов в «экономизм», и что он «зело сердит» на людей, решившихся во что бы то ни стало совлечь русскую социал-демократию с пути «стихийного» развития.

А дальше уже идут совсем веселые вещи. «Подобно тому, как люди, несмотря ни на какие успехи естественных наук, будут размножаться стародедовским способом, - так и появление на свет нового общественного порядка, несмотря ни на какие успехи общественных наук и рост сознательных борцов, и впредь будет являться результатом преимущественно стихийных взрывов» (19). Подобно тому, как стародедовская мудрость гласит: чтобы иметь детей, кому ума недоставало? - так мудрость «новейших социалистов» (а lа Нарцис Тупорылов) гласит: чтобы участвовать в стихийной появлении на свет нового общественного порядка, ума хватит у всякого. Мы думаем тоже, что у всякого хватит. Для такого участия достаточно поддаваться - «экономизму», когда царит «экономизм», - терроризму, когда возник терроризм. Так, «Раб. Дело» весной этого года, когда так важно было предостеречь от увлечения террором, с недоумением стояло перед «новым» для него вопросом. А теперь, полгода спустя, когда вопрос перестал быть такой злобой дня, оно в одно и то же время преподносит нам и заявление: «мы думаем, что задачей социал-демократии не может и не должно быть противодействие подъему террористических настроений» («Р. Д.» № 10, стр. 23) и резолюцию съезда: «Систематический наступательный террор съезд признает несвоевременным» («Два съезда», стр. 18). Как это замечательно ясно и связно! Не противодействуем, - но объявляем несвоевременным, притом объявляем так, что несистематический и оборонительный террор «резолюцией» не объемлется. Надо признать, что такая резолюция очень безопасна и вполне гарантирована от ошибочности, - как гарантирован от ошибок человек, который говорил для того, чтобы ничего не сказать! И для составления такой резолюции нужно только одно: уметь держаться за хвост движения. Когда «Искра» посмеялась над тем, что «Раб. Дело» объявило вопрос о терроре новым вопросом, то «Р. Дело» сердито обвинило «Искру» в «прямо невероятной претензии навязывать партийной организации решение тактических вопросов, данное группой писателей-эмигрантов более 15 лет тому назад» (стр. 24). Действительно, какая претенциозность и какое преувеличение сознательного элемента: решать вопросы заранее теоретически с тем, чтобы потом убеждать в правильности этого решения и организацию, и партию, и массу! То ли дело просто зады повторять и, никому ничего не «навязывая», подчиняться каждому «повороту» и в сторону «экономизма», и в сторону терроризма. «Раб. Дело» даже обобщает этот великий завет житейской мудрости, обвиняя «Искру» и «Зарю» в «противопоставлении своей программы движению как духа, витающего над бесформенным хаосом» (стр. 29). В чем же состоит роль социал-демократии, как не в том, чтобы быть «духом», не только витающим над стихийным движением, но и поднимающим это последнее до «своей программы»? Не в том же ведь, чтобы тащиться в хвосте движения: в лучшем случае это бесполезно для движения, в худшем - очень и очень вредно. «Рабочее» же «Дело» не только следует этой «тактике-процессу», но и возводит ее в принцип, так что и направление его вернее было бы назвать не оппортунизм, а (от слова: хвост) хвостизмом. И нельзя не признаться, что люди, твердо решившие всегда идти за движением в качестве его хвоста, навсегда и абсолютно гарантированы от «преуменьшения стихийного элемента развития».

Итак, мы убедились, что основная ошибка «нового направления» в русской социал-демократии состоит в преклонении пред стихийностью, в непонимании того, что стихийность массы требует от нас, социал-демократов, массы сознательности. Чем больше стихийный подъем масс, чем шире становится движение, тем еще несравненно быстрее возрастает требование на массу сознательности и в теоретической, и в политической, и в организационной работе социал-демократии.

Стихийный подъем масс в России произошел (и продолжает происходить) с такой быстротой, что социал-демократическая молодежь оказалась неподготовленной к исполнению этих гигантских задач. Эта неподготовленность - наша общая беда, беда всех русских социал-демократов. Подъем масс шел и ширился непрерывно и преемственно, не только не прекращаясь там, где он начался, но и захватывая новые местности и новые слои населения (под влиянием рабочего движения оживилось брожение учащейся молодежи, интеллигенции вообще, даже и крестьянства). Революционеры же отставали от этого подъема и в своих «теориях», и в своей деятельности, им не удавалось создать непрерывной и преемственной организации, способной руководить всем движением.

В первой главе мы констатировали принижение «Раб. Делом» наших теоретических задач и «стихийное» повторение им модного клича «свобода критики»: у повторявших не хватило «сознательности» понять диаметральную противоположность позиций «критиков»-оппортунистов и революционеров в Германии и в России.

В следующих главах мы рассмотрим, как выражалось это преклонение пред стихийностью в области политических задач и в организационной работе социал-демократии.

ЧТО ДЕЛАТЬ?

НАБОЛЕВШИЕ ВОПРОСЫ НАШЕГО ДВИЖЕНИЯ

(2)

III

ТРЕД-ЮНИОНИСТСКАЯ И СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ

ПОЛИТИКА

Начнем опять-таки с похвалы “Раб. Делу”. “Обличительная литература и пролетарская борьба” — так озаглавил Мартынов свою статью в № 10 “Рабочего Дела” о разногласиях с “Искрой”. “Мы не можем ограничиться одним обличением порядков, стоящих на пути ее (рабочей партии) развития. Мы должны также откликаться на ближайшие и текущие интересы пролетариата” (стр. 63) — так формулировал он суть этих разногласий. “...“Искра”... фактически есть орган революционной оппозиции, обличающий наши порядки и преимущественно политические порядки... Мы же работаем и будем работать для рабочего дела в тесной органической связи с пролетарской борьбой” (там же). Нельзя не быть благодарным Мартынову за эту формулировку. Она приобретает выдающийся общий интерес, ибо охватывает, в сущности, вовсе не одни только разногласия наши с “Р. Делом”, но и все вообще разногласия между нами и “экономистами” по вопросу о политической борьбе. Мы показали уже, что “экономисты” не отрицают безусловно “политику”, а только сбиваются постоянно с социал-демократического на тред-юнионистское понимание политики. Совершенно так же сбивается и Мартынов, и мы согласны поэтому взять именно его за~ образец экономических заблуждений по данному вопросу. За такой выбор — мы постараемся показать это — на нас не вправе будут претендовать ни авторы “Отдельного приложения к “Раб. Мысли””, ни авторы прокламации “Группы самоосвобождения”, ни авторы “экономического” письма в № 12 “Искры”.

а) ПОЛИТИЧЕСКАЯ АГИТАЦИЯ

И ЕЕ СУЖЕНИЕ ЭКОНОМИСТАМИ

Всем известно, что широкое распространение и упрочение экономической борьбы русских рабочих шло рука об руку с созданием “литературы” экономических (фабричных и профессиональных) обличении. Главным содержанием “листков” были обличения фабричных порядков, и среди рабочих скоро вспыхнула настоящая страсть к обличениям. Как только рабочие увидали, что кружки социал-демократов хотят и могут доставлять им нового рода листовки, говорящие всю правду о нищенской жизни, непомерно тяжелом труде и бесправном положении их, — они стали, можно сказать, засыпать корреспонденциями с фабрик и заводов. Эта “обличительная литература” производила громадную сенсацию не только на той фабрике, порядки которой бичевал данный листок, но и на всех фабриках, где что-нибудь слышали о разоблаченных фактах. А так как нужды и бедствия рабочих разных заведений и разных профессий имеют много общего, то “правда про рабочую жизнь” восхищала всех. Среди самых отсталых рабочих развилась настоящая страсть “печататься” — благородная страсть к этой зачаточной форме войны со всем современным общественным порядком, построенным на грабеже и угнетении. И “листки” в громадном большинстве случаев были действительно объявлением войны, потому что разоблачение оказывало страшно возбуждающее действие, вызывало со стороны рабочих общее требование устранить самые вопиющие безобразия и готовность поддержать эти требования стачками. Сами фабриканты в конце концов до такой степени должны были признать значение этих листков, как объявления войны, что сплошь да рядом не хотели и дожидаться самой войны. Обличения, как и всегда, сделались сильны одним уже фактом своего появления, приобрели значение могучего нравственного давления. Случалось не раз, что одного появления листка оказывалось достаточно для удовлетворения всех или части требований. Одним словом, экономические (фабричные) обличения были и теперь остаются важным рычагом экономической борьбы. И это значение сохранится за ними, пока будет существовать капитализм, порождающий необходимо самозащиту рабочих. В самых передовых европейских странах можно наблюдать и теперь, как обличение безобразий какого-нибудь захолустного “промысла” или какой-нибудь всеми забытой отрасли домашней работы служит исходным пунктом к пробуждению классового сознания, к началу профессиональной борьбы и распространения социализма.

Преобладающее большинство русских социал-демократов последнего времени было почти всецело поглощено этой работой по организации фабричных обличении. Достаточно вспомнить “Раб. Мысль”, чтобы видеть, до какой степени доходило это поглощение, как при этом забывалось, что сама по себе это, в сущности, еще не социал-демократическая, а только тред-юнионистская деятельность. Обличения захватывали, в сущности, только отношения рабочих данной профессии к их хозяевам и достигали только того, что продавцы рабочей силы научались выгоднее продавать этот “товар” и бороться с покупателем на почве чисто коммерческой сделки. Эти обличения могли сделаться (при условии известного» использования их организацией революционеров) началом и составной частью социал-демократической деятельности, но могли также (а при условии преклонения пред стихийностью должны были) вести к “только-профессиональной” борьбе и к не социал-демократическому рабочему движению. Социал-демократия руководит борьбой рабочего класса не только за v выгодные условия продажи рабочей силы, а и за уничтожение того общественного строя, который заставляет неимущих продаваться богачам. Социал-демократия представляет рабочий класс не в его отношении к данной только группе предпринимателей, а в его отношении ко всем классам современного общества, к государству, как организованной политической силе. Понятно отсюда, что социал-демократы не только не могут ограничиться экономической борьбой, но и не могут допустить, чтобы организация экономических обличении составляла их преобладающую деятельность. Мы должны активно и взяться за политическое воспитание рабочего класса, || за развитие его политического сознания. С этим теперь, после первого натиска на “экономизм” со стороны “Зари” с “Искрой”, “все согласны” (хотя некоторые только на словах, как мы сейчас увидим).

Спрашивается, в чем же должно состоять политическое воспитание? Можно ли ограничиться пропагандой идеи о враждебности рабочего класса самодержавию? Конечно, нет. Недостаточно объяснять политическое угнетение рабочих (как недостаточно было объяснять им противоположность их интересов интересам хозяев). Необходимо агитировать по поводу каждого конкретного проявления этого угнетения (как мы стали агитировать по поводу конкретных проявлений экономического гнета). А так как это угнетение падает на самые различные классы общества, так как оно проявляется в самых различных областях жизни и деятельности, и профессиональной, и общегражданской, и личной, и семейной, и религиозной, и научной, и проч. и проч., то не очевидно ли, что мы не исполним своей задачи развивать политическое сознание рабочих, если мы не возьмем на себя организацию всестороннего политического обличения самодержавия? Ведь для того, чтобы Агитировать по поводу конкретных проявлений гнета, надо обличить эти проявления (как надо было обличать фабричные злоупотребления, чтобы вести экономическую агитацию)?

Казалось бы, это ясно? Но именно тут-то и оказывается, что с необходимостью всесторонне развивать политическое сознание “все” согласны только на словах. Тут-то и оказывается, что “Раб. Дело”, например, не только не брало на себя задачи организовать (или положить почин организации) всесторонних политических обличении, но стало тащить назад и “Искру”, которая взялась за эту задачу. Слушайте: “Политическая борьба рабочего класса есть лишь” (именно не лишь) “наиболее развитая, широкая и действительная форма экономической борьбы” (программа “Раб. Дела”, “Р. Д.” № 1, стр. 3). “Теперь перед социал-демократами стоит задача — как придать по возможности самой экономической борьбе политический характер” (Мартынов в № 10, стр. 42). “Экономическая борьба есть наиболее широко применимое средство для вовлечения массы в активную политическую борьбу” (резолюция съезда Союза и “поправки”: “Два съезда”, стр. 11 и 17). Все эти положения проникают собой “Раб. Дело”, как видит читатель, с самого его возникновения и вплоть до последних “инструкций редакции”, и все они выражают, очевидно, один взгляд на политическую агитацию и борьбу. Присмотритесь же к этому взгляду с точки зрения господствующего у всех “экономистов” мнения, что политическая агитация должна следовать за экономической. Верно ли это, что экономическая борьба есть вообще “наиболее широко применимое средство” для вовлечения массы в политическую борьбу? Совершенно неверно. Нисколько не менее “широко применимым” средством такого “вовлечения” являются все и всяческие проявления полицейского гнета и самодержавного бесчинства, а отнюдь не такие только проявления, которые связаны с экономической борьбой. Земские начальники и телесное наказание крестьян, взяточничество чиновников и обращение полиции с городским “простонародьем”, борьба с голодающими и травля народного стремления к свету и знанию, выколачивание податей и преследование сектантов, муштровка солдат и солдатское обращение со студентами и либеральной интеллигенцией, — почему все эти и тысячи других подобных проявлений гнета, непосредственно не связанных с “экономической” борьбой, представляют из себя вообще менее “широко применимые” средства и поводы политической агитации, вовлечения массы в политическую борьбу? Как раз напротив: в общей сумме тех жизненных случаев, когда рабочий страдает (за себя или за близких ему людей) от бесправия, произвола и насилия, — лишь небольшое меньшинство составляет, несомненно, случаи полицейского гнета именно в профессиональной борьбе. К чему же заранее суживать размах политической агитации, объявляя “наиболее широко применимым” лишь одно из средств, наряду с которыми для социал-демократа должны стоять другие, вообще говоря, не менее “широко применимые”?

Во времена давно, давно прошедшие (год тому назад!..) “Раб. Дело” писало: “Ближайшие политические требования становятся доступными для массы после одной или, в крайнем случае, нескольких стачек”, “как только правительство пустило в ход полицию и жандармерию” (№ 7, стр. 15, август 1900 года). Эта оппортунистическая теория стадий в настоящее время уже отвергнута Союзом, который делает нам уступку, заявляя: “нет никакой необходимости с самого начала вести политическую агитацию только на экономической почве” (“Два съезда”, стр. 11). Будущий историк русской социал-демократии из одного этого отрицания “Союзом” части своих старых заблуждений увидит лучше, чем из всяких длинных рассуждении, до какого принижения доводили социализм наши “экономисты”! Но какая же наивность была со стороны Союза воображать, что ценой этого отказа от одной формы сужения политики нас можно побудить согласиться на другую форму сужения! Не логичнее ли было бы и тут сказать, что экономическую борьбу следует вести как можно более широко, что ей всегда следует пользоваться для политической агитации, но “нет никакой необходимости” считать экономическую борьбу наиболее широко применимым средством для вовлечения массы в активную политическую борьбу?

Союз придает значение тому, что он заменил выражением “наиболее широко применимое средство” выражение “лучшее средство”, стоящее в соответственной резолюции 4-го съезда Еврейского рабочего союза (Бунда)в8. Мы, право, затруднились бы сказать, какая из этих резолюций лучше: по нашему мнению, обе хуже. И Союз и Бунд сбиваются тут (отчасти, может быть, даже бессознательно, под влиянием традиции) на экономическое, тред-юнионистское толкование политики. Дело нисколько, в сущности, не меняется от того, производится ли это посредством словечка: “лучший” или посредством словечка: “наиболее широко применимый”. Если бы Союз сказал, что “политическая агитация на экономической почве” есть наиболее широко применяемое (а не “применимое”) средство, то он был бы прав по отношению к известному периоду в развитии нашего социал-демократического движения. Именно он был бы прав по отношению к “экономистам”, по отношению к многим практикам (если не к большинству их) 1898—1901 годов, ибо эти практики-“экономисты”, действительно, политическую агитацию применяли (поскольку они вообще ее применяли!) почти исключительно на экономической почве. Такую политическую агитацию признавали и даже рекомендовали, как мы видели, и “Раб. Мысль” и “Группа самоосвобождения”! “Раб. Дело” должно было решительно осудить то, что полезное дело экономической агитации сопровождалось -вредным сужением политической борьбы, а оно вместо того объявляет наиболее широко применяемое (“экономистами”) средство наиболее широко применимым/ Неудивительно, что, когда мы называем этих людей “экономистами”, им ничего не остается, как ругать нас на все корки и “мистификаторами”, и “дезорганизаторами”, и “папскими нунциями”, и “клеветниками”, как плакать перед всеми и каждым, что им нанесли кровную обиду, как заявлять чуть ли не с клятвами: “в “экономизме” теперь решительно ни одна социал-демократическая организация не повинна”. Ах, эти клеветники, злые — политики! Не нарочно ли они весь “экономизм” выдумали, чтобы наносить людям, из-за одного только своего человеконенавистничества, обиды кровные?

Какой конкретный, реальный смысл имеет, в устах Мартынова, постановка социал-демократии задачи: “придать самой экономической борьбе политический характер”? Экономическая борьба есть коллективная борьба рабочих с хозяевами за выгодные условия продажи рабочей силы, за улучшение условий труда и жизни рабочих. Эта борьба по необходимости является борьбой профессиональной, потому что условия труда крайне разнообразны в разных профессиях, и, след., борьба за улучшение этих условий не может не вестись по профессиям (профессиональными союзами на Западе, профессиональными временными соединениями и листками в России и т. п.). Придать “самой экономической борьбе политический характер” значит, следовательно, добиваться осуществления тех же профессиональных требований, того же профессионального улучшения условий труда посредством “законодательных и административных мероприятий” (как выражается Мартынов на следующей, 43, странице своей статьи). Это именно делают и всегда делали все профессиональные рабочие союзы. Загляните в сочинение основательных ученых (и “основательных” оппортунистов) супругов Вебб, и вы увидите, что английские рабочие союзы давным-давно уже сознали и осуществляют задачу “придать самой экономической борьбе политический характер”, давным-давно борются за свободу стачек, за устранение всех и всяческих юридических препятствий кооперативному и профессиональному движению, за издание законов в защиту женщин и детей, за улучшение условий труда посредством санитарного и фабричного законодательства и пр.

Таким образом за пышной фразой: “придать самой экономической борьбе политический характер”, которая звучит “ужасно” глубокомысленно и революционно, прячется, в сущности, традиционное стремление принизить социал-демократическую политику до политики тред-юнионистской! Под видом исправления односторонности “Искры”, которая ставит — видите ли — “революционизирование догмы выше революционизирования жизни”, нам преподносят как нечто новое борьбу за экономические реформы. В самом деле, ровно ничего другого, кроме борьбы за экономические реформы, не содержится в фразе: “придать самой экономической борьбе политический характер”. И Мартынов сам бы мог додуматься до этого нехитрого вывода, если бы хорошенько вник в значение своих собственных слов. “Наша партия, — говорит он, выдвигая свое самое тяжелое орудие против “Искры”, — могла бы и должна была бы ставить правительству конкретные требования законодательных и административных мероприятий против экономической эксплуатации, против безработицы, против голода и т. д.” (стр. 42—43 в № 10 “Р. Д.”). Конкретные требования мероприятий — разве это не есть требование социальных реформ? И мы спрашиваем еще раз беспристрастных читателей, клевещем ли мы на рабочеделенцев (да простят мне это неуклюжее ходячее словечко!), называя их скрытыми бернштейнианцами, когда они выдвигают, как свое разногласие с “Искрой”, тезис о необходимости борьбы за экономические реформы?

Революционная социал-демократия всегда включала и включает в свою деятельность борьбу за реформы. Но “экономической” агитацией она пользуется для предъявления правительству не только требования всяких мероприятий, а также (и прежде всего) требования перестать быть самодержавным правительством. Кроме того, она считает своей обязанностью предъявлять правительству это требование не только на почве экономической борьбы, а и на почве всех вообще проявлений общественно-политической жизни. Одним словом, она подчиняет , борьбу за реформы, как часть целому, революционной борьбе за свободу и за социализм. Мартынов же воскрешает в иной форме теорию стадий, стараясь предписать непременно экономический, так сказать, путь развития политической борьбы. Выступая в момент революционного подъема с особой якобы “задачей” борьбы за реформы, он этим тащит партию назад и играет на руку и “экономическому” и либеральному оппортунизму.

Далее. Стыдливо спрятав борьбу за реформы под напыщенный тезис: “придать самой экономической борьбе политический характер”, Мартынов выставил как нечто особое одни только экономические (и даже одни только фабричные) реформы. Почему он это сделал, мы не знаем. Может быть, по недосмотру? Но если бы он имел в виду не только “фабричные” реформы, то тогда весь его тезис, только что нами приведенный, потерял бы всякий смысл. Может быть, потому, что он считает возможными и вероятными со стороны правительства “уступки” только в области экономической? Если да, то это странное заблуждение: уступки возможны и бывают и в области законодательства о розге, о паспортах, о выкупных платежах, о сектантстве, о цензуре и проч. и проч. “Экономические” уступки (или лжеуступки) для правительства, разумеется, всего дешевле и всего выгоднее, ибо оно надеется внушить этим доверие рабочим массам к себе. Но именно потому мы, социал-демократы, и не должны никоим образом и абсолютно ничем давать место мнению (или недоразумению), будто для нас дороже экономические реформы, будто мы именно их считаем особо важными и т. п. “Такие требования, — говорит Мартынов о выдвинутых им выше конкретных требованиях законодательных и административных мероприятий, — не были бы пустым звуком, потому что, суля известные осязательные результаты, они могли бы быть активно поддержаны рабочей массой”... Мы не “экономисты”, о нет! Мы только пресмыкаемся так же рабски пред “осязательностью” конкретных результатов, как господа Бернштейны, Прокоповичи, Струве, Р. М. и tutti quanti! Мы только даем понять (вместе с Нарцисом Тупорыловым), что все, что не “сулит осязательных результатов”, есть “пустой звук”! Мы только выражаемся так, как будто рабочая масса неспособна (и не доказала уже вопреки тем, кто сваливает на нее свое филистерство, свою способность) активно поддерживать всякий протест против самодержавия, даже абсолютно никаких осязательных результатов ей не сулящий!

Возьмите хотя бы те же, самим Мартыновым приведенные примеры о “мероприятиях” против безработицы и голода. В то время, как “Рабоч. Дело” занимается, судя по его обещанию, выработкой и разработкой “конкретных (в форме законопроектов?) требований законодательных и административных мероприятий”, “сулящих осязательные результаты”, — в это время “Искра”, “неизменно ставящая революционизирование догмы выше революционизирования жизни”, старалась объяснить неразрывную связь безработицы со всем капиталистическим строем, предупреждала, что “голод идет”, обличала полицейскую “борьбу с голодающими” и возмутительные “временно-каторжные правила”, в это время “Заря” выпускала отдельным оттиском, как агитационную брошюру, часть посвященного голоду “Внутреннего обозрения”. Но, боже мой, как “односторонни” при этом были неисправимо-узкие ортодоксы, глухие к велениям “самой жизни” догматики! Ни в одной из их статей не было — о ужас! — на одного, ну можете себе представить: решительно ни одного “конкретного требования”, “сулящего осязательные результаты”! Несчастные догматики! Отдать их в науку Кричевским и Мартыновым для убеждения в том, что тактика есть Процесс роста, растущего и т. д., и что нужно самой экономической борьбе придать политический характер!

“Экономическая борьба рабочих с хозяевами и с правительством {“экономическая борьба с правительством”!!), кроме своего непосредственного революционного значения, имеет еще то значение, что она наталкивает рабочих непрерывно на вопрос об их политическом бесправии” (Мартынов, стр. 44). Мы выписали эту цитату не для того, чтобы повторять в сотый и тысячный раз сказанное уже выше, а для того, чтобы особо поблагодарить Мартынова за эту новую и превосходную формулировку: “Экономическая борьба рабочих с хозяевами и с правительством”. Какая прелесть! С каким неподражаемым талантом, с каким мастерским элиминированием всех частных разногласий и различии в оттенках между “экономистами” выражена здесь в кратком и ясном положении вся суть “экономизма”, начиная с призыва рабочих к “политической борьбе, которую они ведут в интересах общих, имея в виду улучшение положения всех рабочих”, продолжая теорией стадий и кончая резолюцией съезда о “наиболее широкой применимости” и проч. “Экономическая борьба с правительством” есть именно тред-юнионистская политика, от которой до социал-демократической политики еще очень и очень далеко.

б) ПОВЕСТЬ О ТОМ, КАК МАРТЫНОВ УГЛУБИЛ ПЛЕХАНОВА

“Как много появилось у нас в последнее время социал-демократических Ломоносовых!” заметил однажды один товарищ, имея в виду поразительную склонность многих из склонных к “экономизму” лиц доходить непременно “своим умом” до великих истин (вроде той, что экономическая борьба наталкивает рабочих на вопрос о бесправии) и игнорировать при этом, с великолепным пренебрежением гениального самородка, все то, что дало уже предыдущее развитие революционной мысли и революционного движения. Именно таким самородком является Ломоносов-Мартынов. Загляните в его статью: “Очередные вопросы” и вы увидите, как он подходит “своим умом” к тому, что давно уже сказано Аксельродом (о котором наш Ломоносов, разумеется, хранит полное молчание), как он начинает, например, понимать, что мы не можем игнорировать оппозиционность тех или иных слоев буржуазии (“Р. Д.” № 9, стр. 61, 62, 71 — сравни с “Ответом” Аксельроду редакции “Р. Дела”, стр. 22, 23—24) и т. п. Но — увы! — только “подходит” и только “начинает”, не более того, ибо мысли Аксельрода он все-таки настолько еще не понял, что говорит об “экономической борьбе с хозяевами и правительством”. В течение трех лет (1898—1901) “Раб. Дело” собиралось с силами, чтобы понять Аксельрода, и — и все-таки его не поняло! Может быть, это происходит тоже от того, что социал-демократия, “подобно человечеству”, всегда ставит себе одни лишь осуществимые задачи?

Но Ломоносовы отличаются не только тем, что они многого не знают (это бы еще было полбеды!), а также и тем, что они не сознают своего невежества. Это уже настоящая беда, и эта беда побуждает их сразу браться за “углубление” Плеханова.

“С тех пор, как Плеханов писал названную книжку (“О задачах социалистов в борьбе с голодом в России”), много воды утекло, — рассказывает Ломоносов-Мартынов. — Социал-демократы, которые руководили в течение 10 лет экономической борьбой рабочего класса... не успели еще дать широкое теоретическое обоснование партийной тактики. Теперь этот вопрос назрел, и, если бы мы захотели дать такое теоретическое обоснование, мы несомненно должны были бы значительно углубить те принципы тактики, которые развивал некогда Плеханов... Мы должны были бы теперь определить разницу между пропагандой и агитацией иначе, чем это сделал Плеханов” (Мартынов только что привел слова Плеханова: “пропагандист дает много идей одному лицу или нескольким лицам, а агитатор дает только одну или только несколько идей, зато он дает их целой массе лиц”). “Под пропагандой мы понимали бы революционное освещение всего настоящего строя или частичных его проявлений, безразлично, — делается ли это в форме доступной для единиц или для широкой массы. Под агитацией, в строгом смысле слова (sic!), мы понимали бы призыв массы к известным конкретным действиям, способствование непосредственному революционному вмешательству пролетариата в общественную жизнь”.

Поздравляем русскую — да и международную — социал-демократию с новой, мартыновской, терминологией, более строгой и более глубокой. До сих пор мы думали (вместе с Плехановым, да и со всеми вожаками международного рабочего движения), что пропагандист, если он берет, например, тот же вопрос о безработице, должен разъяснить капиталистическую природу кризисов, показать причину их неизбежности в современном обществе, обрисовать необходимость его преобразования в социалистическое общество и т. д. Одним словом, он должен дать “много идей”, настолько много, что сразу все эти идеи, во всей их совокупности, будут усваиваться лишь немногими (сравнительно) лицами. Агитатор же, говоря о том же вопросе, возьмет самый известный всем его слушателям и самый выдающийся пример, — скажем, смерть от голодания безработной семьи, усиление нищенства и т. п. — и направит все свои усилия на то, чтобы, пользуясь этим, всем и каждому знакомым фактом, дать “массе” одну идею: идею о бессмысленности противоречия между ростом богатства и ростом нищеты, постарается возбудить в массе недовольство и возмущение этой вопиющей несправедливостью, предоставляя полное объяснение этого противоречия пропагандисту. Пропагандист действует поэтому главным образом печатным, агитатор — живым словом. От пропагандиста требуются не те качества, что от агитатора. Каутского и Лафарга мы назовем, например, пропагандистами, Бебеля и Геда — агитаторами. Выделять же третью область или третью функцию практической деятельности, относя к этой функции “призыв массы к известным конкретным действиям”, есть величайшая несуразица, ибо “призыв”, как единичный акт, либо естественно и неизбежно дополняет собой и теоретический трактат, и пропагандистскую брошюру, и агитационную речь, либо составляет чисто исполнительную функцию. В самом деле, возьмите, например, теперешнюю борьбу германских социал-демократов против хлебных пошлин. Теоретики пишут исследования о таможенной политике, “призывая”, скажем, бороться за торговые договоры и за свободу торговли; пропагандист делает то же в журнале, агитатор — в публичных речах. “Конкретные действия” массы — в данный момент представляют из себя подпись петиций рейхстагу о неповышении хлебных пошлин. Призыв к этим действиям исходит посредственно от теоретиков, пропагандистов и агитаторов, непосредственно — от тех рабочих, которые разносят по фабрикам и по всяческим частным квартирам подписные листы. По “мартыновской терминологии” выходит, что Каутский и Бебель — оба пропагандисты, а разносчики подписных листов — агитаторы, не так ли?

Пример немцев напомнил мне немецкое слово Verballhornung, по-русски буквально: обалгорнивание. Иван Балгорн был лейпцигский издатель в XVI веке; издал он букварь, причем поместил, по обычаю, и рисунок, изображающий петуха; но только вместо обычного изображения петуха со шпорами на ногах он изобразил петуха без шпор, но с парой яиц около него. А на обложке букваря добавил: “исправленное издание Ивана Балгорна”. Вот с тех пор немцы и говорят Ver-ballhornung про такое “исправление”, которое на деле есть ухудшение. И невольно вспоминаешь про Балгорна, когда видишь, как Мартыновы “углубляют” Плеханова...

К чему “изобрел” наш Ломоносов эту путаницу? К иллюстрации того, что “Искра” “обращает внимание только на одну сторону дела, так же, как Плеханов это делал еще полтора десятка лет тому назад” (39). “У “Искры”, по крайней мере для настоящего времени, задачи пропаганды отодвигают на задний план задачи агитации” (52). Если перевести это последнее положение с мартыновского языка на общечеловеческий язык (ибо человечество еще не успело принять вновь открытой терминологии), то мы получим следующее: у “Искры” задачи политической пропаганды и политической агитации отодвигают на задний план задачу “ставить правительству конкретные требования законодательных и административных мероприятий”, “сулящие известные осязательные результаты” (или требования социальных реформ, если позволительно еще хоть разочек употребить старую терминологию старого человечества, которое еще не доросло до Мартынова). Предлагаем читателю сравнить с этим тезисом следующую тираду:

“Поражает нас в этих программах” (программах революционных социал-демократов) “и вечное выставление ими на первый план преимуществ деятельности рабочих в (несуществующем у нас) парламенте при полном игнорировании ими (благодаря их революционному нигилизму) важности участия рабочих в существующих у нас законодательных собраниях фабрикантов по фабричным делам... или хотя бы участия рабочих в городском самоуправлении...”

Автор этой тирады выражает немного прямее, яснее и откровеннее ту самую мысль, до которой дошел своим умом Ломоносов-Мартынов. Автор же этот — Р. М. в “Отдельном приложении к “Раб. Мысли”” (стр. 15).

в) ПОЛИТИЧЕСКИЕ ОБЛИЧЕНИЯ

И “ВОСПИТАНИЕ РЕВОЛЮЦИОННОЙ АКТИВНОСТИ”

Выдвигая против “Искры” свою “теорию” “повышения активности рабочей массы”, Мартынов на самом деле обнаружил стремление принизить эту активность, ибо предпочтительным, особо важным, “наиболее широко применимым” средством пробуждения и поприщем этой активности он объявил ту же экономическую борьбу, пред которой пресмыкались и все “экономисты”. Потому и характерно это заблуждение, что оно свойственно далеко не одному Мартынову. На самом же деле “повышение активности рабочей массы” может быть достигнуто только при том условии, если мы не будем ограничиваться “политической агитацией на экономической почве”. А одним из основных условий необходимого расширения политической агитации является организация всесторонних политических обличении. Иначе как на этих обличениях не может воспитаться политическое сознание и революционная активность масс. Поэтому деятельность такого рода составляет одну из важнейших функций всей международной социал-демократии, ибо и политическая свобода нисколько не устраняет, а только несколько передвигает сферу направления этих обличении. Например, германская партия особенно укрепляет свои позиции и расширяет свое влияние именно благодаря неослабной энергии ее политически-обличительной кампании. Сознание рабочего класса не может быть истинно политическим сознанием, если рабочие не приучены откликаться на все и всяческие случаи произвола и угнетения, насилия и злоупотребления, к каким бы классам ни относились эти случаи; — и притом откликаться именно с социал-демократической, а не с иной какой-либо точки зрения. Сознание рабочих масс не может быть истинно классовым сознанием, если рабочие на конкретных и притом непременно злободневных (актуальных) политических фактах и событиях не научатся наблюдать каждый из других общественных классов во всех проявлениях умственной, нравственной и политической жизни этих классов; — не научатся применять на практике материалистический анализ и материалистическую оценку всех сторон деятельности и жизни всех классов, слоев и групп населения. Кто обращает внимание, наблюдательность и сознание рабочего класса исключительно пли хотя бы преимущественно на него же, — тот не социал-демократ, ибо самопознание рабочего класса неразрывно связано с полной отчетливостью не только теоретических... вернее даже сказать: не столько теоретических, сколько на опыте политической жизни выработанных представлений о взаимоотношении всех классов современного общества. Вот почему так глубоко вредна и так глубоко реакционна по своему практическому значению проповедь наших “экономистов”, что экономическая борьба есть наиболее широко применимое средство вовлечения масс в политическое движение. Чтобы стать социал-демократом, рабочий должен ясно представлять себе экономическую природу и социально-политический облик помещика и попа, сановника и крестьянина, студента и босяка, знать их сильные и слабые стороны, уметь разбираться в тех ходячих фразах и всевозможных софизмах, которыми прикрывает каждый класс и каждый слой свои эгоистические поползновения и свое настоящее “нутро”, уметь разбираться в том, какие учреждения и законы отражают и как именно отражают те или другие интересы. А это “ясное представление” не почерпнешь ни из какой книжки: его могут дать только живые картины и по горячим следам составленные обличения того, что происходит в данный момент вокруг нас, о чем говорят по-своему или хотя бы перешептываются все и каждый, что выражается в таких-то событиях, в таких-то цифрах, в таких-то судебных приговорах и проч., и проч., и проч. Эти всесторонние политические обличения представляют из себя необходимое и основное условие воспитания революционной активности масс.

Почему русский рабочий мало еще проявляет свою революционную активность по поводу зверского обращения полиции с народом, по поводу травли сектантов, битья крестьян, по поводу безобразий цензуры, истязаний солдат, травли самых невинных культурных начинаний и т. п.? Не потому ли, что его не “наталкивает” на это “экономическая борьба”, что ему мало “сулит” это “осязательных результатов”, мало дает “положительного”? Нет, подобное мнение есть, повторяем, не что иное, как попытка свалить с больной головы на здоровую, свалить свое собственное филистерство (бернштейнианство тож) на рабочую массу. Мы должны винить себя, свою отсталость от движения масс, что мы не сумели еще организовать достаточно широких, ярких, быстрых обличении всех этих гнусностей. Сделай мы это (а мы должны сделать и можем сделать это), — и самый серый рабочий поймет или почувствует, что над студентом и сектантом, мужиком и писателем ругается и бесчинствует та самая темная сила, которая так гнетет и давит его на каждом шагу его жизни, а, почувствовав это, он захочет, неудержимо захочет отозваться и сам, он сумеет тогда — сегодня устроить кошачий концерт цензорам, завтра демонстрировать пред домом усмирившего крестьянский бунт губернатора, послезавтра проучить тех жандармов в рясе, что делают работу святой инквизиции, и т. д. Мы еще очень мало, почти ничего не сделали для того, чтобы бросать в рабочие массы всесторонние и свежие обличения. Многие из нас и не сознают еще этой своей обязанности, а стихийно волочатся за “серой текущей борьбой” в узких рамках фабричного быта. При таком положении дел говорить: ““Искра” имеет тенденцию умалять значение поступательного хода серой текущей борьбы по сравнению с пропагандой блестящих и законченных идей” (Мартынов, стр. 61) — значит тащить партию назад, значит защищать и прославлять нашу неподготовленность, отсталость.

Что же касается до призыва массы к действию, то это выйдет само собой, раз только есть налицо энергичная политическая агитация, живые и яркие обличения. Поймать кого-либо на месте преступления и заклеймить перед всеми и повсюду тотчас же — это действует само по себе лучше всякого “призыва”, это действует зачастую так, что потом и нельзя будет определить, кто собственно “призывал” толпу и кто собственно выдвинул тот или иной план демонстрации и т. п. Призвать — не в общем, а в конкретном смысле слова — можно только на месте действия, призвать может только тот, кто сам и сейчас идет. А наше дело, дело социал-демократических публицистов, углублять, расширять и усиливать политические обличения и политическую агитацию.

Кстати о “призывах”. Единственным органом, который до весенних событий призвал рабочих активно вмешаться в такой, не сулящий решительно никаких осязательных результатов рабочему, вопрос, как отдача студентов в солдаты, — была “Искра”. Тотчас же после опубликования распоряжения 11 января об “отдаче 183 студентов в солдаты” “Искра” поместила статью об этом (№ 2, февраль) и, до какого бы то ни было начала демонстраций, прямо звала “рабочего идти на помощь студенту”, звала “народ” открыто ответить правительству на его дерзкий вызов. Мы спрашиваем всех и каждого: как и чем объяснить то выдающееся обстоятельство, что, говоря так много о “призывах”, выделяя “призывы” даже в особый вид деятельности, Мартынов ни словечком не упомянул об этом призыве? И не филистерством ли является после этого мартыновское объявление “Искры” одностороннею, так как она недостаточно “призывает” к борьбе за требования, “сулящие осязательные результаты”?

Наши “экономисты”, и в том числе “Рабочее Дело”, имели успех благодаря тому, что подделывались под неразвитых рабочих. Но рабочий-социал-демократ, рабочий-революционер (а число таких рабочих все растет) отвергнет с негодованием все эти рассуждения о борьбе за требования, “сулящие осязательные результаты”, и проч., ибо он поймет, что это только варианты старой песенки о копейке на рубль. Такой рабочий скажет своим советчикам из “Р. Мысли” и из “Раб. Дела”: зря вы суетитесь, господа, вмешиваясь чересчур усердно в то дело, с которым мы и сами справляемся, и отлынивая от исполнения ваших настоящих обязанностей. Совсем ведь это неумно, когда вы говорите, что задача социал-демократов придать самой экономической борьбе политический характер; это только начало, и не в этом главная задача социал-демократов, ибо во всем мире и в России в том числе полиция нередко сама начинает придавать экономической борьбе политический характер, рабочие сами научаются понимать, за кого стоит правительство. Ведь та “экономическая борьба рабочих с хозяевами и правительством”, с которой вы носитесь, точно с открытой вами Америкой, — ведется в массе русских захолустий самими рабочими, слышавшими о стачках, но о социализме почитай-то ничего и не слыхавшими. Ведь та “активность” нас, рабочих, которую вы все хотите поддерживать, выставляя конкретные требования, сулящие осязательные результаты, в нас уже есть, и мы сами в нашей будничной, профессиональной, мелкой работе выставляем эти конкретные требования зачастую без всякой помощи интеллигентов. Но нам мало такой активности; мы не дети, которых можно накормить кашицей одной “экономической” политики; мы хотим знать все то, что знают и другие, мы хотим подробно познакомиться со всеми сторонами политической жизни и активно участвовать во всяком и каждом политическом событии. Для этого нужно, чтобы интеллигенты поменьше твердили то, что мы и сами знаем, а побольше дали нам того, чего мы еще не знаем, чего мы сами из своего фабричного и “экономического” опыта и узнать никогда не можем, именно: политического знания. Это знание можете приобрести себе вы, интеллигенты, и вы обязаны доставлять нам его во сто и в тысячу раз больше, чем вы это делали до сих пор, и притом доставлять не в виде только рассуждении, брошюр и статей (которые часто бывают — простите за откровенность! — скучноваты), а непременно в виде живых обличении того, что именно в данное время делает наше правительство и наши командующие классы во всех областях жизни. Исполняйте-ка поусерднее эту свою обязанность, и поменьше толкуйте о “повышении активности рабочей массы”. У нас активности гораздо больше, чем вы думаете, и мы умеем поддерживать открытой, уличной борьбой даже требования, никаких “осязательных результатов” не сулящие! И не вам “повышать” нашу активность, ибо у вас самих как раз активности-то и не хватает. Поменьше преклоняйтесь пред стихийностью и побольше думайте о повышении своей активности, господа!

г) ЧТО ОБЩЕГО МЕЖДУ ЭКОНОМИЗМОМ

И ТЕРРОРИЗМОМ?

Выше, в примечании, мы сопоставили “экономиста” и не социал-демократа-террориста, случайно оказавшихся солидарными. Но, вообще говоря, между теми и другими есть не случайная, а необходимая внутренняя связь, о которой нам еще ниже придется говорить и коснуться которой необходимо именно по вопросу о воспитании революционной активности. У “экономистов” и современных террористов есть один общий корень: это именно то преклонение пред стихийностью, о котором мы говорили в предыдущей главе, как о явлении общем, и которое мы рассматриваем теперь в его влиянии на область политической деятельности и политической борьбы. На первый взгляд, наше утверждение может показаться парадоксом: до такой степени велика, по-видимому, разница между людьми, подчеркивающими “серую текущую борьбу”, — и людьми, зовущими к наиболее самоотверженной борьбе отдельных лиц. Но это не парадокс. “Экономисты” и террористы преклоняются перед разными полюсами стихийного течения: “экономисты” — перед стихийностью “чисто рабочего движения”, террористы — перед стихийностью самого горячего возмущения интеллигентов, не умеющих или не имеющих возможности связать революционную работу в одно целое с рабочим движением. Кто изверился или никогда не верил в эту возможность, тому действительно трудно найти иной выход своему возмущенному! чувству и своей революционной энергии, кроме террора' Таким образом, преклонение пред стихийностью в обоих указанных нами направлениях есть не что иное, как начало осуществления знаменитой программы “Credo”: рабочие ведут себе свою “экономическую борьбу с хозяевами и правительством” (да простит нам автор “Credo”, что мы выражаем его мысль мартыновскими словами! Мы находим, что вправе делать это, ибо и в “Credo” говорится о том, как рабочие в экономической борьбе “наталкиваются на политический режим”), — а интеллигенты ведут себе своими силами политическую борьбу, естественно, при помощи террора! Это совершенно логичный и неизбежный вывод, на котором нельзя не настаивать, хотя бы те, кто начинает осуществлять эту программу, сами и, не сознавали его неизбежности. Политическая деятельность имеет свою логику, не зависящую от сознания тех, кто в самых лучших намерениях взывает либо к террору, либо к приданию политического характера самой экономической борьбе. Благими намерениями вымощен ад, и в данном случае благие намерения не спасают еще от стихийного влечения по “линии наименьшего сопротивления”, по линии чисто буржуазной программы “Credo”. He случайно ведь также и то обстоятельство, что многие русские либералы — и явные либералы и носящие марксистскую маску — всей душой сочувствуют террору и стараются поддержать подъем террористических настроений в данный момент.

И вот, когда возникла “революционно-социалистическая группа Свобода”, поставившая себе задачей именно всестороннее содействие рабочему движению, но с включением в программу террора и с эмансипированном, так сказать, себя от социал-демократии, — то этот факт дал еще и еще подтверждение замечательной прозорливости П. Б. Аксельрода, который буквально предсказал эти результаты социал-демократических шатаний еще в конце 1897 года (“К вопросу о современных задачах и тактике”) и набросал свои знаменитые “две перспективы”. Все последующие споры и разногласия между русскими социал-демократами заключаются уже, как растение в семячке, в этих двух перспективах.

С указанной точки зрения становится понятно и то, что “Раб. Дело”, не устоявшее против стихийности “экономизма”, не устояло также и против стихийности терроризма. Очень интересно здесь отметить ту особенную аргументацию в защиту террора, которую выдвинула “Свобода”. Устрашающую роль террора она “совершенно отрицает” (“Возрождение революционизма”, стр. 64) но зато выдвигает его “эксцитативное (возбуждающее) значение”. Это характерно, во-первых, как одна из стадий разложения и упадка того традиционного (досоциал-демократического) круга идей, который заставлял держаться за террор.. Признать, что правительство теперь “устрашить” — а следовательно, и дезорганизовать — террором нельзя, — значит, в сущности, совершенно осудить террор как систему борьбы, как программой освящаемую сферу деятельности. Во-вторых, это еще более характерно, как образец непонимания наших насущных задач в деле “воспитания революционной активности масс”. “Свобода” пропагандирует террор как средство “возбуждать” рабочее движение, дать ему “сильный толчок”. Трудно себе представить аргументацию, которая бы более наглядно опровергала сама себя! Неужели, спрашивается, в русской жизни мало еще таких безобразий, что нужно выдумывать особые “возбуждающие” средства? И, с другой стороны, если кто не возбуждается и невозбудим даже русским произволом, то не очевидно ли, что на единоборство правительства с горсткой террористов он тоже будет смотреть “ковыряя в носу”? В том-то и дело, что рабочие массы очень возбуждаются гнусностями русской жизни, но мы не умеем собирать, если можно так выразиться, и концентрировать все те капли и струйки народного возбуждения, которые высачиваются русской жизнью в количестве неизмеримо большем, чем все мы себе представляем и думаем, но которые надо именно соединить в один гигантский поток. Что это осуществимая задача, это неопровержимо доказывает громадный рост рабочего движения и отмеченная уже выше жадность рабочие к политической литературе. Призывы же к террору, равно как и призывы к тому, чтобы придать самой экономической борьбе политический характер, представляют из себя разные формы отлыниванья от самой настоятельной обязанности русских революционеров: организовать ведение всесторонней политической агитации. “Свобода” хочет заменить агитацию террором, признаваясь прямо, что, “раз начнется усиленная, энергичная агитация в массах, его эксцитативная (возбуждающая) роль сыграна” (стр. 68 “Возрожд. революцией.”). Это как раз и показывает, что и террористы и “экономисты” недооценивают революционную активность масс, вопреки явному свидетельству весенних событий, причем одни бросаются искать искусственных “возбудителей”, другие говорят о “конкретных требованиях”. И те и другие недостаточно обращают внимание на развитие своей собственной активности в деле политической агитации и организации политических обличений. А заменить этого дела невозможно ничем другим 'ни теперь, ни когда бы то ни было в иное время.

д) РАБОЧИЙ КЛАСС КАК ПЕРЕДОВОЙ БОРЕЦ

ЗА ДЕМОКРАТИЮ

Мы видели, что ведение самой широкой политической агитации, а следовательно, и организация всесторонних политических обличении есть безусловно необходимая и настоятельнее всего необходимая задача деятельности, если это деятельность истинно социал-демократическая. Но мы сделали этот вывод, исходя только из самой насущной потребности рабочего класса в политическом знании и политическом воспитании. Между тем только такая постановка вопроса была бы слишком узка, игнорировала бы общедемократические задачи всякой социал-демократии вообще и современной русской социал-демократии в особенности. Чтобы возможно конкретнее пояснить это положение, попробуем подойти к делу с самой “близкой” для “экономиста”, именно с практической стороны. “Все согласны”, что необходимо развивать политическое сознание рабочего класса. Спрашивается, как это сделать и что надо для того, чтобы это сделать? Экономическая борьба “наталкивает” рабочих только на вопросы об отношении правительства к рабочему классу и поэтому, сколько бы мы ни трудились над задачей “придать самой экономической борьбе политический характер”, мы никогда не сможем развить политическое сознание рабочих (до ступени социал-демократического политического сознания) в рамках этой задачи, ибо самые эти рамки узки. Мартыновская формула ценна для нас вовсе не потому, что она иллюстрирует способность Мартынова путать, а потому, что она рельефно выражает основную ошибку всех “экономистов”, именно убеждение, что можно развить классовое политическое сознание рабочих извнутри, так сказать, их экономической борьбы, т. е. исходя только (или хотя бы главным образом) из этой борьбы, базируясь только (или хотя бы главным образом) на этой борьбе. Такой взгляд в корне ошибочен, — и именно потому, что “экономисты”, сердясь на нас за полемику против них, не хотят подумать хорошенько об источнике разногласий, и получается такая вещь, что мы буквально не понимаем друг друга, говорим на разных языках.

Классовое политическое сознание может быть принесено рабочему только извне, то есть извне экономической борьбы, извне сферы отношений рабочих к хозяевам. Область, из которой только и можно почерпнуть это знание, есть область отношений всех классов и слоев к государству и правительству, область взаимоотношений между всеми классами. Поэтому на вопрос: что делать, чтобы принести рабочим политическое знание? нельзя давать один только тот ответ, которым в большинстве случаев довольствуются практики, не говоря уже о практиках, склонных к “экономизму”, именно ответ: “идти к рабочим”. Чтобы принести рабочим политическое знание, социал-демократы должны идти во все классы населения, должны рассылать во все стороны отряды своей армии.

Мы нарочно выбираем такую угловатую формулировку, нарочно выражаемся упрощенно резко — вовсе не из желания говорить парадоксы, а для того, чтобы хорошенько “натолкнуть” “экономистов” на те задачи, которыми они непростительно пренебрегают, на то различие между тред-юнионистской и социал-демократической политикой, которого они не хотят понять. И потому мы просим читателя не горячиться, а внимательно дослушать нас до конца.

Возьмите наиболее распространенный в последние годы тип кружка социал-демократов и присмотритесь к его работе. Он имеет “связи с рабочими” и удовлетворяется этим, издавая листки, в которых бичуются фабричные злоупотребления, пристрастное к капиталистам поведение правительства и полицейские насилия; на собраниях с рабочими беседа не выходит обыкновенно или почти не выходит за пределы тех же тем; рефераты и беседы по истории революционного движения, по вопросам внутренней и внешней политики нашего правительства, по вопросам экономической эволюции России и Европы и положения в современном обществе тех или иных классов и т. п. представляют из себя величайшую редкость, о систематическом приобретении и расширении связей в других классах общества никто и не помышляет. В сущности, идеалом деятеля рисуется в большинстве случаев для членов такого кружка нечто гораздо более похожее на секретаря тред-юниона, чем на социалиста — политического вождя. Ибо секретарь любого, например, английского тред-юниона всегда помогает рабочим вести экономическую борьбу, организует фабричные обличения, разъясняет несправедливость законов и мероприятий, стесняющих свободу стачек, свободу выставления сторожевых постов (для предупреждения всех и каждого, что на данном заводе стачка), разъясняет пристрастность третейского судьи, принадлежащего к буржуазным классам народа, и пр. и пр. Одним словом, всякий секретарь тред-юниона ведет и помогает вести “экономическую борьбу с хозяевами и с правительством”. И нельзя достаточно настаивать на том, что это еще не социал-демократизм, что идеалом социал-демократа должен быть не секретарь тред-юниона, а народный трибун, умеющий откликаться на все и всякие проявления произвола и гнета, где бы они ни происходили, какого бы слоя или класса они ни касались, умеющий обобщать все эти проявления в одну картину полицейского насилия и капиталистической эксплуатации, умеющий пользоваться каждой мелочью, чтобы излагать пред всеми свои социалистические убеждения и свои демократические требования, чтобы разъяснять всем и каждому всемирно-историческое значение освободительной борьбы пролетариата. Сравните, например, таких деятелей, как Роберт Найт (известный секретарь и вождь общества котельщиков, одного из самых могущественных английских тред-юнионов) и Вильгельм Либкнехт — и попробуйте применить к ним те противоположения, в которые укладывает Мартынов свои разногласия с “Искрой”. Вы увидите, — я начинаю перелистывать статью Мартынова, — что Р. Найт гораздо больше “призывал массы к известным конкретным действиям” (39), а В. Либкнехт больше занимался “революционным освещением всего настоящего строя или частичных его проявлений” (38—39); что Р. Найт “формулировал ближайшие требования пролетариата и указывал на средства к их осуществлению” (41), а В. Либкнехт, делая и это, не отказывался также “одновременно руководить активной деятельностью разных оппозиционных слоев”, “диктовать для них положительную программу действий” (41); что Р. Найт старался именно “придать по возможности самой экономической борьбе политический характер” (42) и прекрасно умел “ставить правительству конкретные требования, сулящие известные осязательные результаты” (43), тогда как В. Либкнехт гораздо более занимался “односторонними” “обличениями” (40); что Р. Найт больше придавал значения “поступательному ходу серой текущей борьбы” (61), а В. Либкнехт — “пропаганде блестящих и законченных идей” (61); что В. Либкнехт создавал из руководимой им газеты именно “орган революционной оппозиции, обличающий наши порядки, и преимущественно политические порядки, поскольку они сталкиваются с интересами самых различных слоев населения” (63), тогда как Р. Найт “работал для рабочего дела в тесной органической связи с пролетарской борьбой” (63) — если понимать “тесную и органическую связь” в смысле того преклонения пред стихийностью, которое мы изучали выше на примерах Кричевского и Мартынова — и “суживал сферу своего воздействия”, уверенный, конечно, как и Мартынов, в том, что он “тем самым осложнял самое воздействие” (63). Одним словом, вы увидите, что de facto Мартынов принижает социал-демократию до тред-юнионизма, хотя делает он это, разумеется, отнюдь не потому, чтобы он не желал добра социал-демократии, а просто потому, что он немножечко поспешил углублять Плеханова вместо того, чтобы дать себе труд понять Плеханова.

Но вернемся к нашему изложению. Мы сказали, что социал-демократ, если он не на словах только стоит за необходимость всестороннего развития политического сознания пролетариата, должен “идти во все классы населения”. Являются вопросы: как это сделать? есть ли у нас силы для этого? есть ли почва для такой работы во всех других классах? не будет ли это означать отступление или вести к отступлению от классовой точки зрения? Остановимся на этих вопросах.

“Идти во все классы населения” мы должны и в качестве теоретиков, и в качестве пропагандистов, и в качестве агитаторов, и в качестве организаторов. Что теоретическая работа социал-демократов должна направляться на изучение всех особенностей социального и политического положения отдельных классов, — в этом никто не сомневается. Но делается в этом отношении очень и очень мало, непропорционально мало сравнительно с работой, направленной на изучение особенностей фабричного быта. В комитетах и кружках вы встретите людей, углубляющихся даже в специальное ознакомление с каким-нибудь железоделательным производством, — но почти не найдете примеров, чтобы члены организаций (вынужденные, как это часто бывает, отойти по тем или иным причинам от практической работы) специально занимались собиранием материалов по какому-нибудь злободневному вопросу нашей общественной и политической жизни, могущему дать повод для социал-демократической работы в других слоях населения. Говоря о малой подготовленности большинства современных руководителей рабочего движения, нельзя не упомянуть и о подготовке в этом отношении, ибо это тоже связано с “экономическим” пониманием “тесной органической связи с пролетарской борьбой”. Но главное, разумеется, — пропаганда и агитация во всех слоях народа. Западноевропейскому социал-демократу облегчают эту задачу народные собрания и сходки, на которые приходит всякий желающий, — облегчает парламент, в котором он говорит пред депутатами от всех классов. У нас нет ни парламента, ни свободы сходок, — но мы умеем тем не менее устраивать собрания с рабочими, которые хотят слушать социал-демократа. Мы должны также уметь устраивать собрания с представителями всех и всяческих классов населения, какие только хотят слушать демократа. Ибо тот не социал-демократ, кто забывает на деле, что “коммунисты поддерживают всякое революционное движение”, что мы обязаны поэтому пред всем народом излагать и подчеркивать общедемократические задачи, не скрывая ни на минуту своих социалистических убеждений. Тот не социал-демократ, кто забывает на деле о своей обязанности быть впереди всех в постановке, обострении и разрешении всякого общедемократического вопроса.

“С этим решительно все согласны!” — перебивает нас нетерпеливый читатель — и новая инструкция для редакции “Раб. Дела”, принятая на последнем союзном съезде, прямо говорит: “Поводами к политической пропаганде и агитации должны служить все явления и события общественной и политической жизни, которые затрагивают пролетариат либо непосредственно как особый класс, либо как авангард всех революционных сил в борьбе за свободу” (“Два съезда”, стр. 17, курсив наш). Да, это очень верные и очень хорошие слова, и мы были бы вполне довольны, если бы “Р. Дело” понимало их, если бы оно не говорило наряду с этими словами того, что идет вразрез с ними. Мало ведь назвать себя “авангардом”, передовым отрядом, — надо и действовать так, чтобы все остальные отряды видели и вынуждены были признать, что мы идем впереди. И мы спрашиваем читателя: неужели же представители остальных “отрядов” такие дураки, чтобы поверить нам на слоро насчет “авангарда”? Представьте только себе конкретно такую картину. В “отряд” русских образованных радикалов или либеральных конституционалистов является социал-демократ и говорит: мы — авангард; “теперь перед нами стоит задача — как придать по возможности самой экономической борьбе политический характер”. Сколько-нибудь умный радикал или конституционалист (а среди русских радикалов и конституционалистов много умных людей) только усмехнется, услыхав такую речь, и скажет (про себя, конечно, ибо он в большинстве случаев опытный дипломат): “ну, и простоват же этот “авангард”! Не понимает даже того, что ведь это наша задача, задача передовых представителей буржуазной демократии — придать самой экономической борьбе рабочих политический характер. Ведь и мы, как и все западноевропейские буржуа, хотим втянуть рабочих в политику, но только именно в тред-юнионистскую, а не в социал-демократическую политику. Тред-юнионистская политика рабочего класса есть именно буржуазная политика рабочего класса. А формулировка этим “авангардом” его задачи есть именно формулировка тред-юнионистской политики! Поэтому пускай даже называют они себя, сколько угодно, социал-демократами. Не ребенок же я, в самом деле, чтобы мне из-за ярлыков горячиться! Только пусть не поддаются этим зловредным ортодоксальным догматикам, пусть оставляют “свободу критики” за теми, кто бессознательно тащит социал-демократию в тред-юнионистское русло!”

И легкая усмешка нашего конституционалиста превратится в гомерический хохот, когда он узнает, что говорящие об авангарде социал-демократии социал-демократы в настоящее время почти полного господства стихийности в нашем движении всего больше на свете боятся “преуменьшения стихийного элемента”, боятся “уменьшить значение поступательного хода серой текущей борьбы по сравнению с пропагандой блестящих и законченных идей” и проч. и проч.! “Передовой” отряд, который боится, как бы сознательность не обогнала стихийности, который боится выдвинуть смелый “план”, вынуждающий общее признание и у несогласно мыслящих! Да уж не смешивают ли они слово авангард с словом арьергард?

Вдумайтесь, в самом деле, в следующее рассуждение Мартынова. Он говорит на стр. 40, что обличительная тактика “Искры” одностороння, что, “сколько бы мы ни сеяли недоверия и ненависти к правительству, мы цели не достигнем, покуда нам не удастся развить достаточную активную общественную энергию для его низвержения”. Это, в скобках сказать, знакомая уже нам забота о повышении активности массы при стремлении принизить свою активность. Но дело теперь не в этом. Мартынов говорит здесь, следовательно, о революционной энергии (“для низвержения”). И к какому же он приходит выводу? Так как в обычное время разные общественные слои неизбежно идут вразброд, то “ввиду этого ясно, что мы, социал-демократы, не можем одновременно руководить активной деятельностью разных оппозиционных слоев, не можем для них диктовать положительную программу действий, не можем им указывать, какими способами следует изо дня в день бороться за свои интересы... Либеральные слои уже сами позаботятся о той активной борьбе за свои ближайшие интересы, которая их столкнет лицом к лицу с нашим политическим режимом” (41). Таким образом, начав говорить о революционной энергии, об активной борьбе за низвержение самодержавия, Мартынов сейчас же сбился на профессиональную энергию, на активную борьбу за ближайшие интересы! Понятно само собой, что мы не можем руководить борьбой студентов, либералов и проч. за их “ближайшие интересы”, но ведь не об этом же была речь, почтеннейший “экономист”! Речь шла о возможном и необходимом участии разных общественных слоев в низвержении самодержавия, а этой “активной деятельностью разных оппозиционных слоев” мы не только можем, но и непременно должны руководить, если мы хотим быть “авангардом”. О том, чтобы наши студенты, наши либералы и пр. “сталкивались лицом к лицу с нашим политическим режимом”, позаботятся не только они сами, — об этом прежде всего и больше всего позаботится сама полиция и сами чиновники самодержавного правительства. Но “мы”, если мы хотим быть передовыми демократами, должны позаботиться о том, чтобы наталкивать людей, недовольных собственно только университетскими или только земскими и т. п. порядками, на мысль о негодности всего политического порядка. Мы должны взять на себя задачу организовать такую всестороннюю политическую борьбу под руководством нашей партии, чтобы посильную помощь этой борьбе и этой партии могли оказывать и действительно стали оказывать все и всякие оппозиционные слои. Мы должны вырабатывать из практиков социал-демократов таких политических вождей, которые бы умели руководить всеми проявлениями этой всесторонней борьбы, умели в нужную минуту “продиктовать положительную программу действий” и волнующимся студентам, и недовольным земцам, и возмущенным сектантам, и обиженным народным учителям, и проч., и проч. Поэтому совершенно неверно утверждение Мартынова, что “по отношению к ним мы можем выступать лишь в отрицательной роли обличителя порядков... Мы можем только рассеивать их надежды на разные правительственные комиссии” (курсив наш). Говоря это, Мартынов показывает тем самым, что он ровнехонько ничего не понимает в вопросе о действительной роли революционного “авангарда”. И если читатель примет это во внимание, то ему станет понятен истинный смысл следующих заключительных слов Мартынова: ““Искра” есть орган революционной оппозиции, обличающий наши порядки, и преимущественно политические порядки, поскольку они сталкиваются с интересами самых различных слоев населения. Мы же работаем и будем работать для рабочего дела в тесной органической связи с пролетарской борьбой. Суживая сферу своего воздействия, мы тем самым осложняем самое воздействие” (63). Истинный смысл этого вывода такой: “Искра” хочет поднимать тред-юнионистскую политику рабочего класса (которой по недоразумению, неподготовленности или по убеждению ограничиваются у нас так часто практики) до социал-демократической политики. А “Раб. Дело” хочет принижать социал-демократическую политику до тред-юнионистской. И при этом еще оно уверяет всех и каждого, что это — “вполне совместимые позиции в общем деле” (63). О, sancta simplicitas!

Пойдем дальше. Есть ли у нас силы для того, чтобы направить свою пропаганду и агитацию во все классы населения? Конечно, да. Наши “экономисты”, склонные нередко отрицать это, упускают из виду тот гигантский шаг вперед, который сделало наше движение с 1894 (приблизительно) по 1901 г. Истинные “хвостисты”, они живут зачастую в представлениях давно миновавшего периода начала движения. Тогда у нас действительно было поразительно мало сил, тогда была естественна и законна решимость всецело уйти в работу среди рабочих и сурово осуждать всякие отклонения от нее, тогда вся задача состояла в том, чтобы упрочиться в рабочем классе. Теперь в движение втянута гигантская масса сил, к нам идут все лучшие представители молодого поколения образованных классов, везде и повсюду по всей провинции вынуждены сидеть люди, принимавшие уже или желающие принять участие в движении, люди, тяготеющие к социал-демократии (тогда как в 1894 г. по пальцам можно было пересчитать русских социал-демократов). Один из основных политических и организационных недостатков нашего движения, — что мы не умеем занять все эти силы, дать всем подходящую работу (подробнее мы скажем об этом в следующей главе). Громадное большинство этих сил совершенно лишено возможности “идти к рабочим”, так что об опасности отвлечь силы от нашего основного дела не может быть и речи. А для доставления рабочим настоящего, всестороннего и живого политического знания необходимы “свои люди”, социал-демократы, везде и повсюду, во всех общественных слоях, на всяких позициях, дающих возможность знать внутренние пружины нашего государственного механизма. И необходимы такие люди не только в пропагандистском и агитационном, но еще более в организационном отношении.

Есть ли почва для деятельности во всех классах населения? Кто не видит этого, тот опять-таки отстает своей сознательностью от стихийного подъема масс. Рабочее движение вызвало и продолжает вызывать недовольство в одних, надежды на поддержку оппозиции в других, сознание невозможности самодержавия и неизбежности его краха в третьих. Мы были бы только на словах “политиками” и социал-демократами (как очень и очень часто бывает в действительности), если бы не сознавали своей задачи использовать все и всякие проявления недовольства, собрать и подвергнуть обработке все крупицы хотя бы зародышевого протеста. Не говорим уже о том, что вся многомиллионная масса трудящегося крестьянства, кустарей, мелких ремесленников и проч. всегда жадно стала бы слушать проповедь сколько-нибудь умелого социал-демократа. Но разве можно указать хотя бы один класс населения, в котором не было бы людей, групп и кружков, недовольных бесправием и произволом, а потому доступных проповеди социал-демократа, как выразителя самых наболевших общедемократических нужд? А кто хочет конкретно представить себе эту политическую агитацию социал-демократа во всех классах и слоях населения, тому мы укажем на политические обличения в широком смысле этого слова, как на главное (но, разумеется, не единственное) средство этой агитации.

“Мы должны, — писал я в статье “С чего начать?” (“Искра” № 4, май 1901 г.), о которой нам придется подробно беседовать ниже, — пробудить во всех сколько-нибудь сознательных слоях народа страсть политических обличении. Не надо смущаться тем, что политически обличительные голоса так слабы, редки и робки в настоящее время. Причина этого — отнюдь не повальное примирение с полицейским произволом. Причина — та, что у людей, способных и готовых обличать, нет трибуны, с которой бы они могли говорить, — нет аудитории, страстно слушающей и ободряющей ораторов, — что они не видят нигде в народе такой силы, к которой бы стоило труда обращаться с жалобой на “всемогущее” русское правительство... Мы в состоянии теперь, и мы обязаны создать трибуну для всенародного обличения царского правительства; — такой трибуной должна быть социал-демократическая газета”.

Именно такой идеальной аудиторией для политических обличении является рабочий класс, которому всестороннее и живое политическое знание нужно прежде всего и больше всего; который наиболее способен претворять это знание в активную борьбу, хотя бы она никаких “осязательных результатов” и не сулила. А трибуной для всенародных обличении может быть только общерусская газета. “Без политического органа немыслимо в современной Европе движение, заслуживающее название политического”, а Россия в этом отношении, несомненно, относится также к современной Европе. Печать давно стала уже у нас силой — иначе бы правительство не тратило десятков тысяч рублей на подкуп ее и на субсидирование разных Катковых и Мещерских. И не новость в самодержавной России, что нелегальная печать проламывала цензурные запоры и заставляла открыто говорить о себе легальные и консервативные органы. Так было и в 70-х и даже в 50-х годах. А во сколько раз шире и глубже теперь те народные слои, которые готовы читать нелегальную печать и учиться по ней, “как жить и как умереть”, употребляя выражение рабочего, обратившегося с письмом в “Искру” (№ 7). Политические обличения являются именно таким объявлением войны правительству, как экономические обличения — объявляют войну фабриканту. И это объявление войны имеет тем большее нравственное значение, чем шире и сильнее эта обличительная кампания, чем многочисленнее и решительнее тот общественный класс, который объявляет войну, чтобы начать войну. Политические обличения являются поэтому уже сами по себе одним из могучих средств разложения враждебного строя, средств отвлечения от врага его случайных или временных союзников, средств посеять вражду и недоверие между постоянными участниками самодержавной власти.

Авангардом революционных сил сумеет стать в наше время только партия, которая сорганизует действительно всенародные обличения. А это слово: “всенародные” имеет очень большое содержание. Громадное большинство обличителей из нерабочего класса (а чтобы стать авангардом, надо именно привлечь другие классы) — трезвые политики и хладнокровные деловые люди. Они прекрасно знают, как небезопасно “жаловаться” даже на низшего чиновника, а не то что на “всемогущее” русское правительство. И они обратятся к нам с жалобой только тогда, когда увидят, что эта жалоба действительно способна оказать действие, что мы представляем из себя политическую силу. Чтобы стать таковой в глазах посторонних лиц, надо много и упорно работать над повышением нашей сознательности, инициативности и энергии; для этого недостаточно повесить ярлык “авангард” на теорию и практику арьергарда.

Но если мы должны взять на себя организацию действительно всенародных обличении правительства, то в чем же выразится тогда классовый характер нашего движения? — спросит и спрашивает уже нас усердный не по разуму поклонник “тесной органической связи с пролетарской борьбой”. — Да вот именно в том, что организуем эти всенародные обличения мы, социал-демократы; — в том, что освещение всех поднимаемых агитацией вопросов будет даваться в неуклонно социал-демократическом духе без всяких потачек умышленным и неумышленным искажениям марксизма; — в том, что вести эту всестороннюю политическую агитацию будет партия, соединяющая в одно неразрывное целое и натиск на правительство от имени всего народа, и революционное воспитание пролетариата, наряду с охраной его политической самостоятельности, и руководство экономической борьбой рабочего класса, утилизацию тех стихийных столкновений его с его эксплуататорами, которые поднимают и привлекают в наш лагерь новые и новые слои пролетариата!

Но одной из самых характерных черт “экономизма” является именно непонимание этой связи — более того: этого совпадения самой насущной потребности пролетариата (всестороннее политическое воспитание посредством политической агитации и политических обличении) и потребности общедемократического движения. Непонимание выражается не только в “мартыновских” фразах, но также и в тождественных по смыслу с этими фразами ссылках на классовую якобы точку зрения. Вот, напр., как выражаются об этом авторы “экономического” письма в № 12 “Искры”: “Тот же основной недостаток “Искры” (переоценка идеологии) является причиной ее непоследовательности в вопросах об отношении социал-демократии к различным общественным классам и направлениям. Решив посредством теоретических выкладок...” (а не посредством “роста партийных задач, растущих вместе с партией...”) “задачу о немедленном переходе к борьбе против абсолютизма и чувствуя, вероятно, всю трудность этой задачи для рабочих при настоящем положении дел”... (и не только чувствуя, но прекрасно зная, что рабочим эта задача кажется менее трудной, чем заботящимся о малых детях “экономическим” интеллигентам, ибо рабочие готовы драться даже за требования, не сулящие, говоря языком незабвенного Мартынова, никаких “осязательных результатов”)... “но не имея терпения ждать дальнейшего накопления ими сил для этой борьбы, “Искра” начинает искать союзников в рядах либералов и интеллигенции...”.

Да, да, мы действительно потеряли уже всякое “терпение” “ждать” того блаженного, давным-давно уже нам всякими “примирителями” обещанного, времени, когда наши “экономисты” перестанут сваливать свою отсталость на рабочих, оправдывать недостаток своей энергия недостатком будто бы сил у рабочих. Мы спросим наших “экономистов”: в чем должно состоять “накопление рабочими сил для этой борьбы”? Не очевидно ли, что в политическом воспитании рабочих, в изобличении пред ними всех сторон нашего гнусного самодержавия? И не ясно ли, что как раз для этой работы нам и нужны “союзники в рядах либералов и интеллигенции”, готовые делиться с нами обличениями политического похода на земцев, учителей, статистиков, студентов и проч.? Неужели в самом деле так уже трудно понять эту удивительно “хитрую механику”? Неужели П. Б. Аксельрод не твердит уже вам с 1897 года: “Задача приобретения русскими социал-демократами приверженцев и прямых пли косвенных союзников среди непролетарских классов решается прежде всего и главным образом характером пропагандистской деятельности в среде самого пролетариата”? А Мартыновы и прочие “экономисты” все-таки продолжают представлять себе дело так, что рабочие сначала должны “экономической борьбой с хозяевами и с правительством” накопить себе силы (для тред-юнионистской политики), а потом уже “перейти”,— должно быть, от тред-юнионистского “воспитания активности” к социал-демократической активности!

“...В своих поисках, — продолжают “экономисты”, — “Искра” нередко сходит с классовой точки зрения, затушевывая классовые противоречия и выдвигая на первый план общность недовольства правительством, хотя причины и степень этого недовольства у “союзников” весьма различны. Таковы, напр., отношения “Искры” к земству”... “Искра” будто бы “обещает неудовлетворенным правительственными подачками дворянам помощь рабочего класса, ни словом при этом не обмолвившись о классовой розни этих слоев населения”. Если читатель обратится к статьям “Самодержавие и земство” (№№ 2 и 4 “Искры”), о которых, вероятно, говорят авторы письма, то увидит, что эти статьи посвящены отношению правительства к “мягкой агитации сословно-бюрократического земства”, к “самодеятельности даже имущих классов”. В статье говорится, что рабочему нельзя смотреть равнодушно на борьбу правительства против земства, и земцы приглашаются бросить мягкие речи и сказать твердое и резкое слово, когда пред правительством встанет во весь рост революционная социал-демократия. С чем не согласны тут авторы письма? — неизвестно. Думают ли они, что рабочий “не поймет” слов: “имущие классы” и “сословно-бюрократическое земство”? — что подталкивание земцев к переходу от мягких к резким словам есть “переоценка идеологии”? Воображают ли они, что рабочие могут “накопить в себе силы” для борьбы с абсолютизмом, если они не будут знать об отношении абсолютизма и к земству? Все это опять-таки остается неизвестным. Ясно только одно: что авторы очень смутно представляют себе политические задачи социал-демократии. Еще яснее это из их фразы: “Таково же” (т. е. тоже “затемняющее классовые антагонизмы”) “отношение “Искры” и к студенческому движению”. Вместо призыва рабочих публичной демонстрацией заявить, Что настоящим очагом насилия, бесчинства и разнузданности является не студенчество, а русское правительство (№ 2 “Искры”) — мы должны были, вероятно, поместить рассуждение в духе “Р. Мысли”! И подобные мысли высказываются социал-демократами осенью 1901 года, после февральских и мартовских событий, накануне нового студенческого подъема, обнаруживающего, что и в этой области “стихийность” протеста против самодержавия обгоняет сознательное руководство движением со стороны социал-демократии. Стихийное стремление рабочих заступиться за избиваемых полицией и казаками студентов обгоняет сознательную деятельность социал-демократической организации!

“Между тем, в других статьях, — продолжают авторы письма, — “Искра” резко осуждает всякие компромиссы и выступает, например, на защиту нетерпимого поведения гедистов”. Мы советуем людям, которые так самоуверенно и так легкомысленно заявляют обыкновенно по поводу разногласий в среде современных социал-демократов, что-де эти разногласия несущественны и раскола не оправдывают, — пораздумать хорошенько над этими словами. Возможна ли успешная работа в одной организации людей, которые говорят, что в деле выяснения враждебности самодержавия самым различным классам, в деле ознакомления рабочих с оппозицией самодержавию самых различных слоев мы сделали еще поразительно мало — и людей, которые видят в этом деле “компромисс”, очевидно, компромисс с теорией “экономической борьбы с хозяевами и с правительством”?

Мы говорили о необходимости внести классовую борьбу в деревню по поводу сорокалетия освобождения крестьян (№ 3) и о непримиримости самоуправления и самодержавия по поводу тайной записки Витте (№ 4); мы нападали на крепостничество землевладельцев и служащего им правительства по поводу нового закона (№ 8) и приветствовали нелегальный земский съезд, поощряя земцев перейти к борьбе от униженных ходатайств (№ 8); — мы поощряли студентов, начинавших понимать необходимость политической борьбы и переходивших к таковой (№ 3), ив то же время бичевали “дикое непонимание”, обнаруженное сторонниками “только студенческого” движения, приглашавшими студентов не участвовать в уличных демонстрациях (№ 3, по поводу воззвания Исполнительного комитета московского студенчества от 25 февраля); — мы разоблачали “бессмысленные мечтания” и “лживое лицемерие” либеральных лукавцев газеты “Россия” (№ 5) и в то же время отмечали бешенство правительственного застенка, который “творил расправу над мирными литераторами, над старыми профессорами и учеными, над известными либеральными земцами” (№ 5: “Полицейский набег на литературу”); мы разоблачали настоящее значение программы “государственной попечительности о благоустройстве быта рабочих” и приветствовали “ценное признание”, что “лучше преобразованиями сверху предупредить требования таковых снизу, чем дожидаться последнего” (№ 6); — мы поощряли статистиков-протестантов (№ 7) и порицали статистиков-штрейкбрехеров (№ 9). Кто усматривает в этой тактике затемнение классового сознания пролетариата и компромисс с либерализмом, — тот тем самым обнаруживает, что он совершенно не понимает истинного значения программы “Credo” и de facto проводит именно эту программу, сколько бы он от нее ни отрекался! Потому что он тем самым тащит социал-демократию к “экономической борьбе с хозяевами и с правительством” и пасует пред либерализмом, отказываясь от задачи активно вмешиваться в каждый “либеральный” вопрос и определять свое, социал-демократическое, отношение к этому вопросу.

е) ЕЩЕ РАЗ “КЛЕВЕТНИКИ”, ЕЩЕ РАЗ “МИСТИФИКАТОРЫ”

Эти любезные слова принадлежат, как помнит читатель, “Раб. Делу”, которое отвечает таким образом на наше обвинение его в “косвенном подготовлении почвы для превращения рабочего движения в орудие буржуазной демократии”. В простоте душевной “Раб. Дело” решило, что это обвинение есть не что иное, как полемическая выходка: порешили, дескать, эти злые догматики наговорить нам всяких неприятностей: ну, а что же может быть более неприятного, как явиться орудием буржуазной демократии? И вот печатается жирным шрифтом “опровержение”: “ничем не прикрашенная клевета” (“Два съезда”, стр. 30), “мистификация” (31), “маскарад” (33). Подобно Юпитеру, “Р. Дело” (хотя оно и мало похоже на Юпитера) сердится именно потому, что оно не право, доказывая своими торопливыми ругательствами неспособность вдуматься в ход мысли своих противников. А ведь немного надо бы подумать, чтобы понять, почему всякое преклонение пред стихийностью массового движения, всякое принижение социал-демократической политики до тред-юнионистской есть именно подготовление почвы для превращения рабочего движения в орудие буржуазной демократии. Стихийное рабочее движение само по себе способно создать (и неизбежно создает) только тред-юнионизм, а тред-юнионистская политика рабочего класса есть именно буржуазная политика рабочего класса. Участие рабочего класса в политической борьбе и даже в политической революции нисколько еще не делает его политики социал-демократической политикой. Не вздумает ли отрицать это “Р. Дело”? Не вздумает ли оно наконец изложить перед всеми прямо и без уверток свое понимание наболевших вопросов международной и русской социал-демократии? — О нет, оно никогда не вздумает ничего подобного, ибо оно твердо держится того приема, который можно назвать приемом “сказываться в нетях”. Я не я, лошадь не моя, я не извозчик. Мы не “экономисты”, “Раб. Мысль” не “экономизм”, в России нет вообще “экономизма”. Это — замечательно ловкий и “политичный” прием, имеющий только то маленькое неудобство, что органы, его практикующие, принято называть кличкой: “чего изволите?”.

“Раб. Делу” кажется, что вообще буржуазная демократия в России есть “фантом” (“Два съезда”, с. 32) Счастливые люди! Подобно страусу, прячут они голову под крыло и воображают, что от этого исчезает все окружающее. Ряд либеральных публицистов, ежемесячно оповещающих всех о своем торжестве по поводу распадения и даже исчезновения марксизма; ряд либеральных газет (“СПБ. Ведомости”, “Русские Ведомости” и мн. др.), поощряющих тех либералов, которые несут рабочим брентановское понимание классовой борьбы и тред-юнионистское понимание политики; — плеяда критиков марксизма, истинные тенденции которых так хорошо раскрыло “Credo” и литературные товары которых одни только безданно-беспошлинно гуляют по России; — оживление революционных не социал-демократических направлений, особенно после февральских и мартовских событий; — все это, должно быть, фантом! Все это не имеет ровно никакого отношения к буржуазной демократии!

“Раб. Делу”, как и авторам “экономического” письма в № 12 “Искры”, следовало бы “пораздумать над тем, почему это весенние события вызвали такое оживление революционных не социал-демократических направлений, вместо того, чтобы вызвать усиление авторитета и престижа социал-демократии”? — Потому, что мы оказались не на высоте задачи, активность рабочих масс оказалась выше нашей активности, у нас не нашлось налицо достаточно подготовленных революционных руководителей и организаторов, которые бы прекрасно знали настроение во всех оппозиционных слоях и умели встать во главе движения, превратить стихийную демонстрацию в политическую, расширить ее политический характер и т. д. При таких условиях нашей отсталостью неизбежно будут пользоваться более подвижные, более энергичные революционеры не социал-демократы, и рабочие, как бы они самоотверженно и энергично ни дрались с полицией и войском, как бы они революционно ни выступали, окажутся только силой, поддерживающей этих революционеров, окажутся арьергардом буржуазной демократии, а не социал-демократическим авангардом. Возьмите германскую социал-демократию, у которой наши “экономисты” хотят перенять только ее слабые стороны. Отчего ни одно политическое событие в Германии не проходит без того, чтобы не повлиять на большее и большее усиление авторитета и престижа социал-демократии? Оттого, что социал-демократия всегда оказывается впереди всех в наиболее революционной оценке этого события, в защите всякого протеста против произвола. Она не убаюкивает себя рассуждениями, что экономическая борьба натолкнет рабочих на вопрос об их бесправии и что конкретные условия фатально толкают рабочее движение на революционный путь. Она вмешивается во все области и все вопросы общественной и политической жизни, и в вопрос о не утверждении Вильгельмом городского головы из буржуазных прогрессистов (немцев еще не успели просветить наши “экономисты”, что это есть, в сущности, компромисс с либерализмом!), и в вопрос об издании закона против “безнравственных” сочинений и изображений, и в вопрос о правительственном влиянии на выбор профессоров и проч. и т. п. Везде они оказываются впереди всех, возбуждая политическое недовольство во всех классах, расталкивая сонных, подтягивая отсталых, давая всесторонний материал для развития политического сознания и политической активности пролетариата. И в результате получается то, что к передовому политическому борцу проникаются уважением даже сознательные враги социализма, и нередко важный документ не только из буржуазных, но даже и бюрократических и придворных сфер каким-то чудом попадает в редакционный кабинет “Vorwarts'a”.

Вот где лежит разгадка того кажущегося “противоречия”, которое до такой степени превосходит меру понимания “Раб. Дела”, что оно только воздевает руки горе и кричит: “маскарад”! Представьте себе в самом деле: мы, “Раб. Дело”, ставим во главу угла массовое рабочее движение (и печатаем это жирным шрифтом!), мы предостерегаем всех и каждого от преуменьшения значения стихийного элемента, мы хотим придать самой, самой, самой экономической борьбе политический характер, мы хотим остаться в тесной и органической связи с пролетарской борьбой! А нам говорят, что мы подготовляем почву для превращения рабочего движения в орудие буржуазной демократии. И кто говорит это? Люди, которые вступают в “компромисс” с либерализмом, вмешиваясь в каждый “либеральный” вопрос (какое непонимание “органической связи с пролетарской борьбой”!), обращая так много внимания и на студентов и даже (о ужас!) на земцев! Люди, которые вообще хотят уделять больший (по сравнению с “экономистами”) процент своих сил на деятельность среди непролетарских классов населения! Это ли не “маскарад”??

Бедное “Раб. Дело”! Додумается ли оно когда-нибудь до разгадки этой хитрой механики?

ЧТО ДЕЛАТЬ?

НАБОЛЕВШИЕ ВОПРОСЫ НАШЕГО ДВИЖЕНИЯ

(3)

IV

КУСТАРНИЧЕСТВО ЭКОНОМИСТОВ

И ОРГАНИЗАЦИЯ РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ

Разобранные нами выше утверждения “Раб. Дела”, что экономическая борьба есть наиболее широко применимое средство политической агитации, что наша задача теперь — придать самой экономической борьбе политический характер и т. п., выражают собою узкое понимание не только наших политических, но и наших организационных задач. Для “экономической борьбы с хозяевами и с правительством” совершенно не нужна, — а потому на такой борьбе не может и выработаться, — общерусская централизованная организация, объединяющая в один общий натиск все и всяческие проявления политической оппозиции, протеста и возмущения, организация, состоящая из революционеров по профессии и руководимая настоящими политическими вождями всего народа. Да это и понятно. Характер организации всякого учреждения естественно и неизбежно определяется содержанием деятельности этого учреждения. Поэтому “Раб. Дело” своими выше разобранными утверждениями освящает и узаконяет не только узость политической деятельности, но и узость организационной работы. И в этом случае, как и всегда, оно является органом, сознательность которого пасует пред стихийностью. А между тем преклонение пред -стихийно складывающимися формами организации, отсутствие сознания того, насколько узка и примитивна наша организационная работа, какие еще мы “кустари” в этой важной области, отсутствие этого сознания, говорю я, представляет собою настоящую болезнь нашего движения. Это не болезнь упадка, а болезнь роста, само собою разумеется. Но именно теперь, когда волна стихийного возмущения захлестывает, можно сказать, нас, как руководителей и организаторов движения, особенно необходима самая непримиримая борьба против всякой защиты отсталости, против всякого узаконения узости в этом деле, особенно необходимо пробудить в каждом, кто участвует в практической работе или только собирается взяться за нее, недовольство господствующим у нас кустарничеством и непреклонную решимость избавиться от него.

а) ЧТО ТАКОЕ КУСТАРНИЧЕСТВО?

Попробуем ответить на этот вопрос маленькой картинкой деятельности типичного социал-демократического кружка 1894—1901 годов. Мы уже указывали на повальное увлечение марксизмом учащейся молодежи этого периода. Это увлечение относилось, разумеется, не только и даже не столько к марксизму, как к теории, а как к ответу на вопрос: “что делать?”, как к призыву идти в поход на врага. И новые ратники шли в поход с удивительно первобытным снаряжением и подготовкой. В массе случаев не было даже почти никакого снаряжения и ровно никакой подготовки. Шли на войну, как мужики от сохи, захватив одну только дубину. Кружок студентов, без всякой связи с старыми деятелями движения, без всякой связи с кружками в других местностях или даже в других частях города (или в иных учебных заведениях), без всякой организации отдельных частей революционной работы, без всякого систематического плана деятельности на сколько-нибудь значительный период, заводит связи с рабочими и берется за дело. Кружок развертывает постепенно более и более широкую пропаганду и агитацию, привлекает фактом своего выступления сочувствие довольно широких слоев рабочих, сочувствие некоторой части образованного общества, доставляющего деньги и отдающего в распоряжение “Комитету” новые и новые группы молодежи. Растет обаяние коми-юта (или союза борьбы), растет размах его деятельности, и он расширяет эту деятельность совершенно стихийно: те же люди, которые год или несколько месяцев тому назад выступали в студенческих кружках и решали вопрос: “куда идти?”, которые заводили и поддерживали сношения с рабочими, изготовляли и выпускали листки, заводят связи с другими группами революционеров, раздобывают литературу, берутся за издание местной газеты, начинают говорить об устройстве демонстрации, переходят, наконец, к открытым военным действиям (причем этим открытым военным действием может явиться, смотря по обстоятельствам, и первый же агитационный листок, и первый номер газеты, и первая демонстрация). И обыкновенно первое же начало этих действий ведет за собою немедленно полный провал. Немедленно и полный именно потому, что эти военные действия явились не результатом систематического, заранее обдуманного и исподволь подготовленного плана длинной и упорной борьбы, а просто стихийным ростом традиционно ведущейся кружковой работы; потому что полиция, естественно, почти всегда знала всех главных деятелей местного движения, “зарекомендовавших” себя еще со студенческой скамьи, и только выжидала самого удобного для нее момента облавы, нарочно давая кружку достаточно разрастись и развернуться, чтобы иметь осязательный corpus delicti, и нарочно оставляя всегда нескольких известных ей лиц “на разводку” (как гласит техническое выражение, употребляемое, насколько мне известно, и нашим братом, и жандармами). Такую войну нельзя не сравнить с походом вооруженных дубинами шаек крестьян против современного войска. И надо только удивляться жизненности движения, которое ширилось, росло и одерживало победы, несмотря на это полное отсутствие подготовки у сражавшихся. Правда, с исторической точки зрения, примитивность снаряжения была не только неизбежна вначале, но даже законна, как одно из условий широкого привлечения ратников. Но как только начались серьезные военные действия (а они начались уже, в сущности, с летних стачек 1896 года), — недостатки нашей военной организации стали все сильнее и сильнее давать себя чувствовать. Опешив на первых порах и наделав ряд ошибок (вроде обращения к обществу с описанием злодейств социалистов или ссылки рабочих из столиц в промышленные центры провинции), правительство вскоре приспособилось к новым условиям борьбы и сумело поставить на надлежащие места свои, вооруженные всеми усовершенствованиями, отряды провокаторов, шпионов и жандармов. Погромы стали так часто повторяться, захватывать такую массу лиц, выметать до такой степени начисто местные кружки, что рабочая масса теряла буквально всех руководителей, движение приобретало невероятно скачкообразный характер, и абсолютно никакой преемственности и связности работы не могло установиться. Поразительная раздробленность местных деятелей, случайность состава кружков, неподготовленность и узкий кругозор в области теоретических, политических и организационных вопросов были неизбежным результатом описанных условий. Дело дошло до того, что в некоторых местах рабочие в силу недостатка у нас выдержки и конспиративности проникаются ^недоверием к интеллигенции и сторонятся от нее: интеллигенты, говорят они, слишком необдуманно приводят к провалам!

Что это кустарничество стало, наконец, ощущаться всеми мыслящими социал-демократами, как болезнь, — это знает каждый, сколько-нибудь знакомый с движением. А чтобы читатель, незнакомый с ним, не подумал, что мы “конструируем” искусственно особую стадию или особую болезнь движения, —мы сошлемся на упомянутого уже раз свидетеля. Пусть не посетуют на нас за длинную выписку.

“Если постепенный переход к более широкой практической деятельности, — пишет Б—в в № 6 “Раб. Дела”, — переход,

находящийся в прямой зависимости от общего переходного времени, переживаемого русским рабочим движением, является характерной чертой... то есть еще другая не менее интересная черта в общем механизме русской рабочей революции. Мы говорим о том общем недостатке годных к действию революционных сил, который ощущается не только в Петербурге, но и во всей России. С общим оживлением рабочего движения, с общим развитием рабочей массы, с все учащающимися случаями стачек, с все более открытой массовой борьбой рабочих, усиливающей правительственные преследования, аресты, ссылку и высылку, этот недостаток в качественно высоких революционных силах становится все заметнее и, несомненно, остается не без влияния на глубину и общий характер движения. Многие стачки проходят без сильного и непосредственного воздействия революционных организаций... чувствуется недостаток в агитационных листках и нелегальной литературе... рабочие кружки остаются без агитаторов... Рядом с этим замечается постоянная нужда в денежных средствах. Словом, рост рабочего движения опережает рост и развитие революционных организаций. Наличный состав действующих революционеров оказывается слишком незначительным, чтобы сосредоточить в своих руках влияние на всю волнующуюся рабочую массу, чтобы придать всем волнениям хотя бы оттенок стройности и организованности... Отдельные кружки, отдельные революционеры не собраны, не объединены, не составляют единой, сильной и дисциплинированной организации с планомерно развитыми частями” .. И, оговорившись, что немедленное появление новых кружков, на место разбитых, “доказывает только жизненность движения... но не показывает еще наличность достаточного количества вполне пригодных революционных деятелей”, автор заключает: “Практическая неподготовленность петербургских революционеров сказывается и в результатах их работы. Последние процессы, особенно групп “Самоосвобождение” и “Борьба труда с капиталом” 71, ясно показали, что молодой агитатор, незнакомый детально с условиями труда, а следовательно, и агитации на данном заводе, не знающий принципов конспирации и усвоивший” (усвоивший ли?) “только общие взгляды социал-демократии, может проработать каких-нибудь 4, 5, 6 месяцев. Затем наступает арест, часто влекущий за собой разгром всей организации или по крайней мере части ее. Спрашивается, возможна ли успешная и плодотворная деятельность группы, если время существования этой группы определяется месяцами? Очевидно, недостатки существующих организаций нельзя целиком относить на счет переходного времени... очевидно, количественный и, главное, качественный состав действующих организаций играет здесь немаловажную роль, и первой задачей наших социал-демократов... должно быть реальное объединение организаций при строгом выборе членов”.

б) КУСТАРНИЧЕСТВО И ЭКОНОМИЗМ

Мы должны теперь остановиться на вопросе, который наверное напрашивается уже у всякого читателя. Можно ли ставить в связь это кустарничество, как болезнь [роста, свойственную всему движению, с “экономизмом”, как с одним из течений в русской социал-демократии? Мы думаем, что да. Практическая неподготовленность, неумелость организационной работы обща действительно всем нам, в том числе и тем, кто с самого начала неуклонно стоял на точке зрения революционного марксизма. И за неподготовленность самое по себе никто не мог бы, конечно, и винить практиков. Но кроме неподготовленности в понятие “кустарничества” входит еще л нечто другое: узкий размах всей революционной работы вообще, непонимание того, что на этой узкой работе и не может сложиться хорошая организация революционеров, наконец—и это главное—попытки оправдать эту узость и возвести в особую “теорию”, т. е. преклонение пред стихийностью и в этой области. Раз только обнаружились такие попытки, — стало уже несомненным, что кустарничество связано с “экономизмом” и что мы не избавимся от узости нашей организационной деятельности, не избавившись от “экономизма” вообще (т. е. узкого понимания и теории марксизма и роли социал-демократии и политических задач ее). А попытки эти обнаружились в двояком направлении. Одни стали говорить: рабочая масса не выдвинула еще сама таких широких и боевых политических задач, которые ей “навязывают” революционеры, она должна еще бороться за ближайшие политические требования, вести “экономическую борьбу с хозяевами и с правительством” (а этой “доступной” массовому движению борьбе естественно соответствует и “доступная” даже самой неподготовленной молодежи организация). Другие, далекие от всякой “постепеновщины”, стали говорить: возможно и должно “совершить политическую революцию”, но для этого нет никакой надобности в создании крепкой организации революционеров, воспитывающей пролетариат стойкой и упорной борьбой; для этого достаточно, чтобы мы все схватились за “доступную” и знакомую уже дубину. Говоря без аллегорий — чтобы мы устроили всеобщую стачку; или чтобы мы возбудили “вялый” ход рабочего движения посредством “эксцитативного террора”. Оба эти направления, и оппортунисты и “революционисты”, пасуют пред господствующим кустарничеством, не верят в возможность избавления от него, не понимают нашей первой и самой настоятельной практической задачи: создать организацию революционеров, способную обеспечить энергию, устойчивость и преемственность политической, борьбы.

Мы сейчас привели слова Б—ва: “рост рабочего движения опережает рост и развитие революционных организаций”. Это “ценное сообщение близкого наблюдателя” (отзыв редакции “Рабочего Дела” о статье Б—ва) имеет для нас двойную ценность. Оно показывает, что мы были правы, усматривая основную причину современного кризиса в русской социал-демократии в отсталости руководителей (“идеологов”, революционеров, социал-демократов) от стихийного подъема масс. Оно показывает, что именно прославлением и защитой кустарничества являются все эти рассуждения авторов “экономического” письма (в № 12 “Искры”), Б. Кричевского и Мартынова об опасности преуменьшать значение стихийного элемента, серой текущей борьбы, о тактике-процессе и проч. Эти люди, которые без пренебрежительной гримасы не могут произносить слово: “теоретик”, которые называют “чутьем к жизни”) свое коленопреклонение пред житейской неподготовленностью и неразвитостью, обнаруживают на деле непонимание самых настоятельных наших практических задач. Людям отставшим кричат: идите в ногу! не опережайте! Людям, страдающим от недостатка энергии и инициативы в организационной работе, от недостатка “планов” широкой и смелой постановки дела, кричат о “тактике-процессе”! Основной наш грех состоит в принижении наших политических и организационных задач до ближайших, “осязательных”, “конкретных” интересов текущей экономической борьбы, — а нам продолжают напевать: самой экономической борьбе надо придать политический характер! Еще раз: это буквально такое же “чутье к жизни”, которое обнаруживал герой народного эпоса, кричавший: “таскать вам не перетаскать!” при виде похоронной процессии.

Вспомните, с каким несравненным, поистине “нарцисовским” высокомерием поучали эти мудрецы Плеханова: “рабочим кружкам вообще (sic!) недоступны политические задачи в действительном, практическом смысле этого слова, т. е. в смысле целесообразной и успешной практической борьбы за политические требования” (“Ответ редакции “Р. Д.””, стр. 24). Есть кружки и кружки, господа! Кружку “кустарей”, конечно, недоступны политические задачи, покуда эти кустари не сознали своего кустарничества и не избавились от него. Если же эти кустари кроме того влюблены в свое кустарничество, если они пишут слово “практический” непременно курсивом и воображают, что практичность требует принижения своих задач до уровня понимания самых отсталых слоев массы, — то тогда, разумеется, эти кустари безнадежны, и им, действительно, вообще недоступны политические задачи. Но кружку корифеев, вроде Алексеева и Мышкина, Халтурина и Желябова, доступны политические задачи в самом действительном, в самом практическом смысле этого слова, доступны именно потому и постольку, поскольку их горячая проповедь встречает отклик в стихийно пробуждающейся массе, поскольку их кипучая энергия подхватывается и поддерживается энергией революционного класса. Плеханов был тысячу раз прав, когда он не только указал этот революционный класс, не только доказал неизбежность и неминуемость его стихийного пробуждения, но и поставил даже перед “рабочими кружками”-высокую и великую политическую задачу. А вы ссылаетесь на возникшее с тех пор массовое движение для того, чтобы принизить эту задачу, — для того, чтобы сузить энергию и размах деятельности “рабочих кружков”. Что это такое, как не влюбленность кустаря в свое кустарничество? Вы хвастаетесь своей практичностью, а не видите того, знакомого всякому русскому практику факта, какие чудеса способна совершить в революционном деле энергия не только кружка, но даже отдельной личности. Или вы думаете, что в нашем движении не может быть таких корифеев, которые были в 70-х годах? Почему бы это? Потому что мы мало подготовлены? Но мы подготовляемся, будем подготовляться и подготовимся! Правда, на стоячей воде “экономической борьбы с хозяевами и с правительством” образовалась у нас, к несчастью, плесень, появились люди, которые становятся на колени и молятся на стихийность, благоговейно созерцая (по выражению Плеханова) “заднюю” русского пролетариата. Но мы сумеем избавиться от этой плесени. Именно теперь русский революционер, руководимый истинно революционной теорией, опираясь на истинно революционный и стихийно пробуждающийся класс, может наконец — наконец! — выпрямиться во весь свой рост и развернуть все свои богатырские силы. Для этого нужно только, чтобы среди массы практиков, среди еще большей массы людей, мечтающих о практической работе уже со школьной скамьи, всякое поползновение принизить наши политические задачи и размах нашей организационной работы встречало насмешку и презрение. И мы добьемся этого, будьте спокойны, господа!

В статье “С чего начать?” я писал против “Рабочего Дела”: “В 24 часа можно изменить тактику агитации по какому-нибудь специальному вопросу, тактику проведения какой-нибудь детали партийной организации, а изменить не только в 24 часа, но хотя бы даже в 24 месяца свои взгляды на то, нужна ли вообще, всегда и безусловно, боевая организация и политиче-i екая агитация в массе, могут только люди без всяких устоев”. “Рабочее Дело” отвечает: “Это единственное из претендующих на фактический характер обвинение “Искры” ни на чем не основано. Читатели “Р. Дела” хорошо знают, что мы с самого начала не только звали к политической агитации, -не дожидаясь появления “Искры””... (говоря при этом, что не только рабочим кружкам, “но и массовому рабочему движению невозможно ставить первой политической задачей — низвержение абсолютизма”, а только борьбу за ближайшие политические требования, и что “ближайшие политические требования становятся доступными для массы после одной или, в крайнем случае, нескольких стачек”)... “а и своими изданиями доставляли из-за границы действующим в России товарищам единственный социал-демократический политически-агитационный материал”... (причем вы в этом единственном материале не только применяли наиболее широко политическую агитацию лишь на почве экономической борьбы, но и додумались наконец до того, что эта суженная агитация “наиболее широко применима”. И вы не замечаете, господа, что ваша аргументация доказывает именно необходимость появления “Искры” — при такого рода единственном материале — и необходимость борьбы “Искры” с “Рабочим Делом”?)... “С другой стороны, наша издательская деятельность на деле подготовляла тактическое единство партии”... (единство убеждения в том, что тактика есть процесс роста партийных задач, растущих вместе с партией? Ценное единство!)... “и тем самым возможность “боевой организации”, для создания которой Союз делал вообще все доступное для заграничной организации” (“Р. Д.” № 10, стр. 15). Напрасная попытка извернуться! Что вы делали все для вас доступное, этого я никогда и не думал отрицать. Я утверждал и утверждаю, что пределы “доступного” вам суживаются близорукостью вашего понимания. Смешно и говорить о “боевой организации” для борьбы за “ближайшие политические требования” или для “экономической борьбы с хозяевами и с правительством”.

Но если читатель хочет видеть перлы “экономической” влюбленности в кустарничество, то он, разумеется, должен обратиться от эклектического и неустойчивого “Раб. Дела” к последовательной и решительной “Раб Мысли”. “Теперь два слова о собственно так называемой революционной интеллигенции, — писал Р. М. в “Отдельном приложении”, стр. 13, — она, правда, не pas показала на деле свою полную готовность “вступить в решительную схватку с царизмом”. Вся беда только в том, что, беспощадно преследуемая политической полицией, наша революционная интеллигенция принимала борьбу с этой политической полицией за политическую борьбу с самодержавием. Поэтому-то для нее до сих пор и остается невыясненным вопрос, “откуда взять силы для борьбы с самодержавием?””.

Не правда ли, как бесподобно это великолепное пренебрежение к борьбе с полицией со стороны поклоннике (в худом смысле поклонника) стихийного движения! Нашу конспиративную неумелость он готов оправдать тем, что нам, при стихийном массовом движении, и не важна, в сущности, борьба с политической полицией!! Под этим чудовищным выводом подпишутся очень и очень немногие: до такой степени наболел у всех вопрос о недостатках наших революционных организаций. Но если под ним не подпишется, например, Мартынов, то только потому, что он не умеет или не имеет смелости додумывать до конца своих положений. В самом деле, разве такая “задача”, как выставление массой конкретных требований, сулящих осязательные результаты, требует особенной заботливости о создании прочной, централизованной, боевой организации революционеров? разве эту “задачу” не выполняет и такая масса, которая вовсе не “борется с политической полицией”? Больше того: разве эта задача была бы выполнима, если бы кроме немногих руководителей за нес не брались также (в громадном большинстве) такие рабочие, которые вовсе неспособны “бороться с политической полицией”? Такие рабочие, средние люди массы способны проявить гигантскую энергию и самоотвержение в стачке, в уличной борьбе с полицией и войском, способны (и одни только могут) решить исход всего нашего движения, — но именно борьба с политически полицией требует особых качеств, требует революционеров по профессии. И мы должны заботиться не только о том, чтобы масса “выставляла” конкретные требования, но и о том, чтобы масса рабочих “выставляла” все в большем числе таких революционеров по профессии. Мы подошли таким образом к вопросу о соотношении между организацией профессиональных революционеров и чисто рабочим движением. Мало отразившийся в литературе, этот вопрос много занимал нас, “политиков”, в разговорах и спорах с более или менее тяготеющими к “экономизму” товарищами. На нем стоит особо остановиться. Но сначала закончим еще одной цитатой иллюстрацию нашего положения о связи кустарничества с “экономизмом”.

“Группа “Осв. труда”, — писал г. N. N. в своем “Ответе”, — требует прямой борьбы с правительством, не взвесив, где материальная сила для этой борьбы, не указав, где пути для нее”. И, подчеркнув последние слова, автор делает к слову “пути” такое примечание: “Это обстоятельство не может быть объяснено конспиративными целями, так как в программе речь идет не о заговоре, а о массовом движении. Масса же не может идти тайными путями. Разве возможна тайная стачка? Разве возможна тайная манифестация и петиция?” (“Vademecum”, стр. 59.) Автор вплотную подошел и к этой “материальной силе” (устроители стачек и манифестаций) и к “путям” для борьбы, но оказался все-таки в растерянном недоумении, ибо он “преклоняется” пред массовым движением, т. е. смотрит на него как на нечто, избавляющее нас от нашей, революционной, активности, а не как на нечто, долженствующее ободрять и подталкивать нашу революционную активность. Тайная стачка невозможна — для участников ее и непосредственно соприкасающихся с ней лиц. Но для массы русских рабочих эта стачка может остаться (и большей частью остается) “тайной”, ибо правительство позаботится отрезать всякое сношение с стачечниками, позаботится сделать невозможным всякое распространение сведений о стачке. Вот тут уже нужна специальная “борьба с политической полицией”, борьба, которую никогда не сможет активно вести столь же широкая масса, какая участвует в стачках. Эту борьбу должны организовать “по всем правилам искусства” люди, профессионально занятые революционной деятельностью. Организация этой борьбы не стала менее нужной оттого, что в движение стихийно втягивается масса. Напротив, от этого организация становится более нужной, ибо мы, социалисты, не исполнили бы своих прямых обязанностей перед массой, если бы не сумели помешать полиции делать тайной (а иногда и сами не подготовляли тайно) всякую стачку и всякую манифестацию. Суметь же это мы в состоянии именно потому, что стихийно пробуждающаяся масса будет выдвигать также из своей среды все большее и большее число “революционеров по профессии” (если мы не вздумаем на всякие лады приглашать рабочих топтаться на одном месте).

в) ОРГАНИЗАЦИЯ РАБОЧИХ

И ОРГАНИЗАЦИЯ РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ

Если понятие политической борьбы для социал-демократа покрывается понятием “экономической борьбы с хозяевами и правительством”, то естественно ожидать, что понятие “организация революционеров” будет для него более или менее покрываться понятием: “организация рабочих”. И это действительно случается, так что, разговаривая об организации, мы оказываемся буквально говорящими на разных языках. Как сейчас помню, например, разговор с одним довольно последовательным “экономистом”, которого мне не доводилось знать раньше 72. Речь зашла о брошюре “Кто совершит политическую революцию?”, и мы быстро сошлись на том, что ее основной недостаток — игнорирование вопроса об организации. Мы воображали уже, что мы солидарны друг с другом — но... разговор идет дальше, и оказывается, что мы говорим про разное. Мой собеседник обвиняет автора за игнорирование стачечных касс, обществ взаимопомощи и т. п., я же имел в виду организацию революционеров, необходимую для “совершения” политической революции. И, как только обнаружилось это разногласие, — я не запомню уже, чтобы мне приходилось вообще по какому бы то ни было принципиальному вопросу соглашаться с этим “экономистом”!

В чем же состоял источник наших разногласий? Да именно в том, что “экономисты” постоянно сбиваются с социал-демократизма на тред-юнионизм и в организационных, как и в политических, задачах. Политическая борьба социал-демократии гораздо шире и сложнее, чем экономическая борьба рабочих с хозяевами и правительством. Точно так же (и вследствие этого) организация революционной социал-демократической партии неизбежно должна быть иного рода, чем организация рабочих для такой борьбы. Организация рабочих должна быть, во-первых, профессиональной; во-вторых, она должна быть возможно более широкой; в-третьих, она должна быть возможно менее конспиративной (я говорю, разумеется, здесь и ниже, имея в виду только самодержавную Россию). Наоборот, организация революционеров должна обнимать прежде всего и главным образом людей, которых профессия состоит из революционной деятельности (потому я и говорю об организации революционеров, имея в виду революционеров-социал-демократов). Пред этим общим признаком членов такой организации должно совершенно стираться всякое различие рабочих и интеллигентов, не говоря уже о различии отдельных профессий тех и других. Эта организация необходимо должна быть не очень широкой и возможно более конспиративной. Остановимся на этом трояком различии.

В странах с политической свободой различие профессиональной и политической организации совершенно ясно, как ясно и различие тред-юнионов и социал-демократии. Отношения последней к первым неизбежно видоизменяются, конечно, в разных странах смотря по историческим, юридическим и другим условиям, — они могут быть более или менее тесными, сложными и проч. (они должны быть, с нашей точки зрения, возможно более тесными и возможно менее сложными), но о совпадении организации профессиональных союзов с организацией социал-демократической партии в свободных странах нет и речи. В России же гнет самодержавия стирает, на первый взгляд, всякое различие между социал-демократической организацией и рабочим союзом, ибо всякие рабочие союзы и всякие кружки запрещены, ибо главное проявление и орудие экономической борьбы рабочих — стачка — является вообще уголовным (а иногда даже политическим!) проступком. Таким образом, наши условия, с одной стороны, очень “наталкивают” ведущих экономическую борьбу рабочих на политические вопросы, а, с другой стороны, “наталкивают” социал-демократов на смешение тред-юнионизма и социал-демократизма (и наши Кричевские, Мартыновы и К°, усердно толкуя о “наталкивании” первого рода, не замечают “наталкивания” второго рода). В самом деле, представьте себе людей, на 99 сотых поглощенных “экономической борьбой с хозяевами и правительством”. Одни из них в течение всего периода их деятельности (4—6 мес.) ни разу не натолкнутся на вопрос о необходимости более сложной организации революционеров; другие “натолкнутся”, пожалуй, на сравнительно распространенную бернштейнианскую литературу, из которой почерпнут убеждение в сугубой важности “поступательного хода серой текущей борьбы”. Третьи, наконец, увлекутся, может быть, соблазнительной идеей явить миру новый образец “тесной и органической связи с пролетарской борьбой”, связи профессионального и социал-демократического движения. Чем позже выступает страна на арену капитализма, а следовательно, и рабочего движения, — могут рассуждать такие люди, — тем больше могут социалисты принимать участия в профессиональном движении и оказывать ему поддержку, тем меньше может и должно быть не социал-демократических профессиональных союзов. До сих пор такое рассуждение вполне правильно, но беда в том, что идут еще дальше и мечтают о полном слиянии социал-демократизма и тред-юнионизма. Мы сейчас увидим на примере “Устава С.-Петербургского Союза борьбы”, как вредно отражаются эти мечты на наших организационных планах.

Организации рабочих для экономической борьбы должны быть профессиональными организациями. Всякий социал-демократ-рабочий должен по мере возможности оказывать содействие и активно работать в этих организациях. Это так. Но вовсе не в наших интересах требовать, чтобы членами “цеховых” союзов могли быть только социал-демократы: это сузило бы размеры нашего влияния на массу. Пусть в цеховом союзе участвует всякий рабочий, понимающий необходимость объединения для борьбы с хозяевами и с правительством. Самая цель цеховых союзов была бы недостижима, если бы они не объединяли всех, кому доступна хотя бы только одна эта элементарная ступень понимания, если бы эти цеховые союзы не были бы очень широкими организациями. И чем шире эти организации, тем шире будет и наше влияние на них, влияние, оказываемое не только “стихийным” развитием экономической борьбы, но и прямым, сознательным воздействием социалистических членов союза на товарищей. Но при широком составе организации невозможна строгая конспирация (требующая гораздо большей подготовки, чем необходимо для участия в экономической борьбе). Как примирить это противоречие между необходимостью широкого состава и строгой конспирации? Как достигнуть того, чтобы цеховые организации были возможно менее конспиративны? Для этого может быть, вообще говоря, только два пути: либо легализация цеховых союзов (в некоторых странах предшествовавшая легализации социалистических и политических союзов), либо сохранение организации тайной, но настолько “свободной”, мало оформленной, lose, как говорят немцы, чтобы конспирация для массы членов сводилась почти к нулю.

Легализация несоциалистических и неполитических рабочих союзов в России уже началась, и не может подлежать никакому сомнению, что каждый шаг нашего быстро растущего социал-демократического рабочего движения будет умножать и поощрять попытки этой легализации, — попытки, исходящие главным образом от сторонников существующего строя, но отчасти и от самих рабочих и от либеральной интеллигенции. Знамя легализации уже выкинуто Васильевыми и Зубатовыми, содействие ей уже обещано и дано гг. Озеровыми и Вормсами, среди рабочих есть уже последователи нового течения. И мы не можем отныне не считаться с этим течением. Как считаться, — об этом среди социал-демократов вряд ли может быть два мнения. Мы обязаны неуклонно разоблачать всякое участие Зубатовых и Васильевых, жандармов и попов в этом течении и разъяснять рабочим истинные намерения этих участников. Мы обязаны разоблачать также всякие примирительные, “гармонические” нотки, которые будут проскальзывать в речах либеральных деятелей на открытых собраниях рабочих, — все равно, берут ли они эти ноты в силу искреннего своего убеждения в желательности мирного сотрудничества классов, в силу ли желания подслужиться начальству или, наконец, просто по неловкости. Мы обязаны, наконец, предостерегать рабочих от той ловушки, которую им ставит зачастую полиция, высматривая “людей с огоньком” на этих открытых собраниях и в дозволенных обществах, пытаясь чрез посредство легальных организаций ввести провокаторов и в нелегальные.

Но делать все это — вовсе не значит забывать о том, что в конце концов легализация рабочего движения принесет пользу именно нам, а отнюдь не Зубатовым. Напротив, как раз своей обличительной кампанией мы и отделяем плевелы от пшеницы. Плевелы мы уже указали. Пшеница, это — привлечение внимания еще более широких и самых отсталых слоев рабочих к социальным и политическим вопросам, это — освобождение нас, революционеров, от таких функций, которые по существу легальны (распространение легальных книг, взаимопомощь и т. п.) и развитие которых неизбежно будет давать нам все больший и больший материал для агитации. В этом смысле мы можем и должны сказать Зубатовым и Озеровым: старайтесь, господа, старайтесь! Поскольку вы ставите рабочим ловушку (в смысле ли прямого провокаторства или в смысле “честного” развращения рабочих “струвизмом”) — мы уже позаботимся о вашем разоблачении. Поскольку вы делаете действительный шаг вперед, — хотя бы в форме самого “робкого зигзага”, но шаг вперед — мы скажем: сделайте одолжение! Действительным шагом вперед может быть только действительное, хотя бы миниатюрное, расширение простора для рабочих. А всякое такое расширение послужит на пользу нам и ускорит появление таких легальных обществ, в которых не провокаторы будут ловить социалистов, а социалисты будут ловить себе адептов. Одним словом, наше дело теперь бороться с плевелами. Не наше дело растить в комнатных горшках пшеницу. Вырывая плевелы, мы тем самым очищаем почву для возможного прорастания семян пшеницы. И покуда Афанасии Иванычи с Пульхериями Ивановнами занимаются комнатным растениеводством, мы должны готовить жнецов, которые сумели бы и косить сегодняшние плевелы, и жать завтрашнюю пшеницу.

Итак, посредством легализации решать вопрос о создании возможно менее конспиративной и возможно более широкой профессиональной организации мы не можем (но были бы очень рады, если бы Зубатовы и Озеровы открыли нам хотя частичную возможность такого решения, — для чего нам следует как можно энергичнее воевать с ними!). Остается путь тайных профессиональных организаций, и мы должны оказать всяческое содействие рабочим, которые уже вступают (как нам доподлинно известно) на этот путь. Профессиональные организации не только могут принести громадную пользу в деле развития и упрочения экономической борьбы, но и стать весьма важным пособником политической агитации и революционной организации. Для того, чтобы достигнуть этого результата, для того, чтобы направить начинающееся профессиональное движение в желательное для социал-демократии русло, — необходимо прежде всего ясно представить себе нелепость того плана организации, с которым вот уже почти пять лет носятся петербургские “экономисты”. План этот изложен и в “Уставе рабочей кассы” июля 1897 года (“Лист. “Раб.”” № 9—10, стр. 46, — из № 1 “Раб. Мысли”) и в “Уставе союзной рабочей организации” октября 1900 года (особый листок, печатанный в С.-Петербурге и упомянутый в № 1 “Искры”). Основной недостаток обоих уставов — детальное оформление широкой рабочей организации и смешение с этой последнею организации революционеров. Возьмем второй устав, как более разработанный. Корпус его состоит из пятидесяти двух параграфов: 23 параграфа излагают устройство, порядок ведения дел и пределы ведомства “рабочих кружков”, устраиваемых на каждой фабрике (“не более 10 человек”) и выбирающих “центральные (фабричные) группы”. “Центральная группа — гласит § 2 — следит за всем, что происходит на ее фабрике или заводе, и ведет хронику событий на нем”. “Центральная группа ежемесячно дает отчет всем плательщикам о состоянии кассы” (§ 17) и т. п. 10 параграфов посвящены “районной организации” и 19 — крайне сложному сплетению “Комитета рабочей организации” и “Комитета СПБ. Союза борьбы” (выборные от каждого района и от “исполнительных групп” — “групп пропагандистов, для сношения с провинцией, для сношения с заграницей, для заведования складами, издательской, кассовой”).

Социал-демократия = “исполнительные группы” по отношению к экономической борьбе рабочих! Трудно было бы рельефнее демонстрировать, как сбивается мысль “экономиста” с социал-демократизма на тред-юнионизм, как чуждо ему всякое представление о том, что социал-демократ должен прежде всего думать об организации революционеров, способных руководить всей освободительной борьбой пролетариата. Говорить о “политическом освобождении рабочего класса”, о борьба с “царским произволом” — и писать такие уставы организации значит не иметь ровно никакого понятия о настоящих политических задачах социал-демократии. Ни единый из полусотни параграфов не обнаруживает и проблеска понимания того, что необходима самая широкая политическая агитация в массах, освещающая see стороны русского абсолютизма, весь облик разных общественных классов в России. Да и не только политические, даже тред-юнионистские цели неосуществимы при таком уставе, ибо они требуют организации по профессиям, о которой вовсе и не упоминается.

Но едва ли не всего более характерна поразительная тяжеловесность всей этой “системы”, пытающейся связать каждую отдельную фабрику с “комитетом” постоянной нитью единообразных и до смешного мелочных правил, при трехстепенной системе выборов. Сдавленная узким кругозором “экономизма”, мысль ударяется здесь в детали, от которых так и отдает волокитой и канцелярщиной. На деле, конечно, три четверти всех этих параграфов никогда не применяются, но зато жандармам такая “конспиративная” организация с центральной группой на каждой фабрике облегчает устройство неимоверно широких провалов. Польские товарищи пережили уже такую полосу движения, когда все увлекались широким основанием рабочих касс, но они очень скоро отказались от этой мысли, убедившись, что доставляют только обильную жатву жандармам. Если мы хотим широких рабочих организаций и не хотим широких провалов, не хотим доставлять удовольствия жандармам, то мы должны стремиться к тому, чтобы 'эти организации были совершенно не оформлены. — Возможно ли будет тогда функционирование их? — А вот посмотрите на эти функции: “...следить за всем, что происходит на фабрике, и вести хронику событий на ней” (§ 2 устава). Неужели это непременно нужно оформливать? Неужели это не может быть еще лучше достигнуто корреспонденциями в нелегальные газеты без всякого образования для этого особых групп? “...Руководить борьбой рабочих за улучшение их положения на заводе” (§ 3 устава). Опять не к чему оформливать. Какие требования хотят выдвинуть рабочие, это всякий мало-мальски толковый агитатор выведает досконально из простой беседы, а выведав, сумеет передать в узкую уже, а не широкую, организацию революционеров для доставки соответствующего листка. “...Организовать кассу... со взносом по 2 коп. с рубля” (§ 9) — и затем ежемесячно давать всем отчет о кассе (§ 17), исключать не платящих членов (§ 10) и т. п. Вот это для полиции прямо рай, потому что ничего нет легче проникнуть во всю эту конспирацию “центральной фабричной кассы” и деньги конфисковать и всех лучших людей убрать. Не проще ли пускать копеечные или двухкопеечные марки со штемпелем известной (очень узкой и очень конспиративной) организации, или без всяких марок делать сборы, отчеты по которым печатает, с известным условным паролем, нелегальная газета? Цель будет достигнута та же, а жандармы во сто раз труднее доберутся тогда до нитей.

Я мог бы продолжать свой примерный разбор устава, но думаю, что и сказанного довольно. Маленькое, тесно сплоченное ядро самых надежных, опытных и закаленных рабочих, имеющее доверенных людей в главных районах и связанное, по всем правилам строжайшей конспирации, с организацией революционеров, вполне сможет выполнить, при самом широком содействии массы и без всякого оформления, все функции, которые лежат на профессиональной организации, и кроме того выполнить именно так, как это желательно для социал-демократии. Только таким путем и можно достигнуть упрочения и развития, вопреки всем жандармам, социал-демократического профессионального движения.

Мне возразят: организация до такой степени lose, что она и вовсе не оформлена, что в ней и членов-то даже, заведомых и зарегистрированных, никаких нет, не может быть и названа организацией. — Может быть. Я за названием не гонюсь. Но все, что нужно, эта “организация без членов” сделает и обеспечит с самого начала прочную связь наших будущих тред-юнионов с социализмом. А кто хочет широкой организации рабочих с выборами, отчетами, всеобщими голосованиями и пр. при абсолютизме, — тот просто неисправимый утопист.

Мораль отсюда простая: если мы начнем с прочной постановки крепкой организации революционеров, то мы сможем обеспечить устойчивость движения в его целом, осуществить и социал-демократические и собственно тред-юнионистские цели. Если же мы начнем с наиболее якобы “доступной” массе (а на деле с наиболее доступной жандармам и делающей революционеров наиболее доступными полиции) широкой рабочей организации, то мы ни тех, ни других целей не осуществим, от кустарничества не избавимся и своей раздробленностью, своей вечной разгромленностью будем только делать наиболее доступными массе тред-юнионы зубатовского или озеровского типа.

В чем же собственно должны состоять функции этой организации революционеров? — Об этом мы сейчас подробно побеседуем. Но сначала разберем еще одно весьма типичное рассуждение нашего террориста, который опять-таки оказывается (печальная его судьба!) в ближайшем соседстве с “экономистом”. В журнале для рабочих “Свобода” (“N” 1) есть статья “Организация”, автор которой хочет защитить своих знакомых, иваново-вознесенских рабочих-“экономистов”.

“Плохо, — пишет он, — когда толпа безмолвна, бессознательна, когда движение идет не с низов. Вот посмотрите: студенты из университетского города разъезжаются на праздники или на лето по домам — и рабочее движение приостанавливается. Разве такое рабочее движение, подталкиваемое со стороны, может быть действительной силой? Куда там... Оно еще не выучилось ходить своими ногами, и его водят на помочах. И так во всем: студенты разъехались — остановка; выхватили наиболее способных из сливок — молоко закисло; арестовали “Комитет” — пока-то устроится новый, опять затишье; да неизвестно еще, какой устроится — может быть, совсем непохожий на прежний: тот говорил одно, а этот скажет обратное. Связь между вчерашним и завтрашним днем теряется, опыт прошлого не в поученье будущему. И все оттого, что нет корней в глубине, в толпе, работает не сотня дураков, а десяток умников. Десяток всегда можно выловить щучьим хайлом, но, раз организация охватывает толпу, все идет от толпы, — ничье усердие не в состоянии погубить дела” (63 стр.).

Факты описаны верно. Картинка нашего кустарничества недурная. Но выводы — достойные “Рабочей Мысли” и по их неразумности, и по их политической бестактности. Это — верх неразумия, ибо автор смешивает философский и социально-исторический вопрос о “корнях” движения в “глубине” с технически-организационным вопросом о лучшей борьбе с жандармами. Это — верх политической бестактности, ибо вместо того, чтобы апеллировать от плохих руководителей' к хорошим руководителям, автор апеллирует от руководителей вообще к “толпе”. Это — такая же попытка. тащить нас назад в организационном отношении, как в политическом отношении тащит назад мысль о замене политической агитации эксцитативным террором. Я, право, испытываю настоящий embarras de richesses, не зная, с чего начать разбор преподносимой нам “Свободою” путаницы. Попробую начать, для наглядности, с примера. Возьмите немцев. Надеюсь, вы не станете отрицать, что у них организация охватывает толпу, все идет от толпы, рабочее движение научилось ходить своими ногами? А между тем как умеет эта миллионная толпа ценить “десяток” своих испытанных политических вождей, как крепко держится она за них! В парламенте бывало не раз, что депутаты враждебных партий дразнили социалистов: “хороши демократы! на словах только у вас движение рабочего класса, — а на деле выступает все та же компания вожаков. Все тот же Бебель, все тот же Либкнехт из года в год, из десятилетия в десятилетие. Да ваши якобы выборные делегаты от рабочих более несменяемы, чем назначаемые императором чиновники!” Но немцы встречали только презрительной усмешкой эти демагогические попытки противопоставить “вожакам” “толпу”, разжечь в последней дурные и тщеславные инстинкты, отнять у движения его прочность и его устойчивость посредством подрыва доверия массы к “десятку умников”. У немцев достаточно уже развита политическая мысль, достаточно накоплено политического опыта, чтобы понимать, что без “десятка” талантливых (а таланты не рождаются сотнями), испытанных, профессионально подготовленных и долгой школой обученных вождей, превосходно спевшихся друг с другом, невозможна в современном обществе стойкая борьба ни одного класса. Немцы видывали и в своей среде демагогов, которые льстили “сотням дураков”, превознося их над “десятками умников”, льстили “мускулистому кулаку” массы, возбуждая ее (подобно Мосту или Гассельману) на необдуманно “революционные” действия и поселяя недоверие к выдержанным и стойким вождям. И только благодаря неуклонной и непримиримой борьбе со всеми и всяческими демагогическими элементами внутри социализма так вырос и окреп немецкий социализм. А наши мудрецы в такой период, когда весь кризис русской социал-демократии объясняется тем, что у стихийно пробужденных масс не оказывается налицо достаточно подготовленных, развитых и опытных руководителей, вещают с глубокомыслием Иванушки: “плохо, когда движение идет не с низов”! - “Комитет из студентов не годится, он неустойчив”. — Совершенно справедливо. Но отсюда вывод тот, что нужен комитет из профессиональных революционеров, все равно, студент ли или рабочий сумеет выработать из себя профессионального революционера. А вы делаете вывод тот, что не след подталкивать рабочее движение со стороны! По своей политической наивности вы и не замечаете, что играете этим на руку нашим “экономистам” и нашему кустарничеству. В чем это выражалось, позвольте спросить, “подталкивание” наших рабочих нашими студентами? Единственно в том, что студент нес. рабочему те обрывки политического знания, которые у него были, те крохи социалистических идей, которые ему перепали (ибо главная умственная пища современного студента — легальный марксизм и не мог дать ничего кроме азбуки, кроме крох). Этакого-то “подталкивания со стороны” не слишком много, а, наоборот, слишком мало, безбожно и бессовестно мало было в нашем движении, ибо мы чересчур усердно варились в собственном соку, чересчур рабски преклонялись пред элементарной “экономической борьбой рабочих с хозяевами и с правительством”. Этаким-то “подталкиванием” во сто раз больше должны заниматься и будем заниматься мы, революционеры по профессии. Но именно тем, что вы выбираете такое гнусное слово, как “подталкивание со стороны”, которое неизбежно вызывает у рабочего (по крайней мере, у рабочего, столь же неразвитого, как неразвиты вы) недоверие ко всем, кто несет ему со стороны политическое знание и революционный опыт, вызывает инстинктивное желание дать отпор всем таким людям, — вы оказываетесь демагогом, а демагоги худшие враги рабочего класса.

Да, да! Не спешите поднимать вопль по поводу “нетоварищеских приемов” моей полемики! Я и не думаю заподазривать чистоту ваших намерений, я уже сказал, что демагогам можно сделаться и в силу одной только политической наивности. Но я показал, что вы опустились до демагогии. И я никогда не устану повторять, что демагоги худшие враги рабочего класса. Худшие именно потому, что они разжигают дурные инстинкты толпы, что неразвитым рабочим невозможно распознать этих врагов, выступающих и иногда искренне выступающих в качестве их друзей. Худшие — потому, что в период разброда и шатания, в период, когда только еще складывается физиономия нашего движения, нет ничего легче, как демагогически увлечь толпу, которую потом только самые горькие испытания смогут убедить в ее ошибке. Вот почему лозунгом момента для современного русского социал-демократа должна быть решительная борьба и против опускающейся до демагогии “Свободы” и против опускающегося до демагогии “Рабочего Дела” (о чем еще подробно будет говорено ниже).

“Десяток умников легче выловить, чем сотню дураков”. Эта великолепная истина (за преподнесение которой вам всегда будет аплодировать сотня дураков) кажется самоочевидной только благодаря тому, что вы во время хода рассуждения перескочили с одного вопроса на другой. Вы начали говорить и продолжаете говорить о вылавливании “комитета”, о вылавливании “организации”, а теперь перескочили на вопрос о вылавливании “корней” движения “в глубине”. Конечно, наше движение неуловимо только потому, что оно имеет сотни и сотни тысяч корней в глубине, но речь-то ведь идет совсем не об этом. В смысле “корней в глубине” нас не могут “выловить” и теперь, несмотря на все наше кустарничество, и тем не менее все мы жалуемся и не можем не жаловаться на вылавливание “организаций”, разрушающее всякую преемственность движения. А раз вы поставите вопрос о вылавливании организаций и не будете сбиваться с него, то я вам скажу, что десяток умников выловить гораздо труднее, чем сотню дураков. И я буду защищать это положение, сколько бы вы ни науськивали на меня толпу за мой “антидемократизм” и т. п. Под “умниками” в отношении организационном надо разуметь только, как я уже не раз указывал, профессиональных революционеров, все равно — из студентов или из рабочих они выработаются. И вот я утверждаю: 1) что ни одно революционное движение не может быть прочно без устойчивой и хранящей преемственность организации руководителей; 2) что, чем шире масса, стихийно вовлекаемая в борьбу, составляющая базис движения и участвующая в нем, тем настоятельнее необходимость в такой организации и тем прочнее должна быть эта организация (ибо тем легче всяким демагогам увлечь неразвитые слои массы); 3) что такая организация должна состоять главным образом из людей, профессионально занимающихся революционной деятельностью; 4) что в самодержавной стране, чем более мы сузим состав членов такой организации до участия в ней таких только членов, которые профессионально занимаются революционной деятельностью и получили профессиональную подготовку в -искусстве борьбы с политической полицией, тем труднее будет “выловить” такую организацию, и — 5) — тем шире будет состав лиц и из рабочего класса и из остальных классов общества, которые будут иметь возможность участвовать в движении и активно работать в нем.

Предлагаю нашим “экономистам”, террористам и “экономистам-террористам” опровергнуть эти» положения, из которых я остановлюсь сейчас на двух последних. Вопрос о легкости выловить “десяток умников” и “сотню дураков” сводится к разобранному выше вопросу о том, возможна ли массовая организация при необходимости строжайшей конспирации. Широкую организацию мы никогда не сможем поставить на ту конспиративную высоту, без которой не может быть и речи об устойчивой и хранящей преемственность борьбе с правительством. И сосредоточение всех конспиративных функций в руках возможно небольшого числа профессиональных революционеров вовсе не означает, что эти последние будут “думать за всех”, что толпа не будет принимать деятельного участия в движении. Напротив, эти профессиональные революционеры будут выдвигаться толпой все в большем числе, ибо толпа будет тогда знать, что недостаточно собраться нескольким студентам и ведущим экономическую борьбу рабочим, чтобы составить “комитет”, а что необходимо годами вырабатывать из себя профессионального революционера, и толпа будет “думать” не об одном только кустарничестве, а именно о такой выработке. Централизация конспиративных функций организации вовсе не „означает централизации всех функций движения. Активное участие самой широкой массы в нелегальной литературе не уменьшится, а вдесятеро усилится оттого, что “десяток” профессиональных революционеров централизует конспиративные функции этого дела. Так и только так мы добьемся того, что чтение нелегальной литературы, сотрудничество в ней, отчасти даже и распространение ее почти перестанут быть конспиративным делом, ибо полиция скоро поймет нелепость и невозможность судебной и административной волокиты по поводу каждого экземпляра из разбрасываемых тысячами изданий. И это относится не только к печати, а и ко всем функциям движения, вплоть до демонстрации. Самое активное и самое широкое участие в ней массы не только не пострадает, а, напротив, много выиграет от того, что “десяток” испытанных, профессионально - вышколенных не менее нашей полиции, революционеров централизует все конспиративные стороны дела, подготовление листков, выработку приблизительного плана, назначение отряда руководителей для каждого района города, для каждого фабричного квартала, для каждого учебного заведения и т. п. (я знаю, мне возразят о “недемократичности” моих воззрений, но я отвечу на это, совсем неумное, возражение подробно ниже). Централизация наиболее конспиративных функций организацией революционеров не обессилит, а обогатит широту и содержательность деятельности целой массы других организаций, рассчитанных на широкую публику и потому возможно менее оформленных и возможно менее конспиративных: и рабочих профессиональных союзов, и рабочих кружков самообразования и чтения нелегальной литературы, и социалистических, а также демократических кружков во всех других слоях населения и проч. и проч. Такие кружки, союзы и организации необходимы повсюду в самом широком числе, с самыми разнообразными функциями, но нелепо и вредно смешивать их с организацией революционеров, стирать грань между ними, угашать в массе и без того невероятно потускневшее сознание того, что для “обслуживания” массового движения нужны люди, специально посвящающие себя целиком социал-демократической деятельности, и что такие люди должны с терпением и упорством вырабатывать из себя профессиональных революционеров.

Да, это сознание невероятно потускнело. Основной наш грех в организационном отношении — что мы своим кустарничеством уронили престиж революционера на Руси. Дряблый и шаткий в вопросах теоретических, с узким кругозором, ссылающийся на стихийность массы в оправдание своей вялости, более похожий на секретаря тред-юниона, чем на народного трибуна, не умеющий выдвинуть широкого и смелого плана, который бы внушил уважение и противникам, неопытный и неловкий в своем профессиональном искусстве, — борьбе с политической полицией, — помилуйте! это — не революционер, а какой-то жалкий кустарь.

Пусть не обижается на меня за это резкое слово ни один практик, ибо, поскольку речь идет о неподготовленности, я отношу его прежде всего к самому себе. Я работал в кружке, который ставил себе очень широкие, всеобъемлющие задачи, — и всем нам, членам этого кружка, приходилось мучительно, до боли страдать от сознания того, что мы оказываемся кустарями в такой исторический момент, когда можно было бы, видоизменяя известное изречение, сказать: дайте нам организацию революционеров — и мы перевернем Россию! И чем чаще мне с тех пор приходилось вспоминать о том жгучем чувстве стыда, которое я тогда испытывал, тем больше у меня накоплялось горечи против тех лжесоциал-демократов, которые своей проповедью “позорят революционера сан”, которые не понимают того, что наша задача — не защищать принижение революционера до кустаря, а поднимать кустарей до революционеров.

г) РАЗМАХ ОРГАНИЗАЦИОННОЙ РАБОТЫ

Мы слышали выше от Б—ва “о том недостатке годных к действию революционных сил, который ощущается не только в Петербурге, но и по всей России”. И вряд ли кто станет оспаривать этот факт. Но вопрос в том, как объяснить его? Б—в пишет:

“Мы не будем вдаваться в выяснение исторических причин этого явления; скажем только, что общество, деморализованное продолжительной политической реакцией и разрозненное совершившимися и совершающимися экономическими изменениями, выделяет из своей среды крайне малое число лиц, годных к революционной работе; что рабочий класс, выделяя революционеров-рабочих, отчасти пополняет ряды нелегальных организаций, — но что число таких революционеров не отвечает потребностям времени. Тем более, что рабочий, занятый на фабрике 11Ѕ часов, по своему положению может исполнять преимущественно функции агитатора; пропаганда же и организация, доставка и воспроизведение нелегальной литературы, выпуск прокламаций и т. д. поневоле главной тяжестью ложатся на крайне незначительные интеллигентные силы” (“Р. Дело”, № 6, с. 38—39).

Мы во многом не согласны с этим мнением Б—ва и особенно не согласны с подчеркнутыми нами словами, которые особенно рельефно показывают, что, исстрадавшись (как и всякий сколько-нибудь думавший практик) от нашего кустарничества, Б—в не может, вследствие его придавленности “экономизмом”, нащупать выход из невыносимого положения. Нет, общество выделяет крайне много лиц, годных для “дела”, но мы не умеем утилизировать всех их. Критическое, переходное состояние нашего движения в рассматриваемом отношении можно формулировать словами: людей нет и — людей масса. Людей масса, потому что и рабочий класс и все более и более разнообразные слои общества выделяют с каждым годом все больше и больше недовольных, желающих протестовать, готовых оказать посильное содействие борьбе с абсолютизмом, невыносимость которого еще не всеми сознается, но все более широкой массой и все острее ощущается. И в то же время людей нет, потому что нет руководителей, ,нет политических вождей, нет организаторских талантов, способных поставить такую широкую и в то же время единую и стройную работу, которая бы давала при-1менение каждой, хотя бы самой незначительной силе. “Рост и развитие революционных организаций” отстает не только от роста рабочего движения, что признает и Б—в, но и от роста общедемократического движения во всех слоях народа. (Впрочем, в настоящее время, вероятно, Б—в признал бы и это дополнением к его

выводу.) Размах революционной работы слишком узок сравнительно с широким стихийным базисом движения, слишком придавлен убогой теорией “экономической борьбы с хозяевами и с правительством”. А между тем в настоящее время не только политические агитаторы, но и организаторы-социал-демократы должны “идти во все классы населения”. И вряд ли хоть один практик усомнится в том, что социал-демократы могли бы распределить тысячи дробных функций своей организационной работы между отдельными представителями самых различных классов. Недостаток специализации — один из самых крупных недостатков нашей техники, на который так горько и так справедливо жалуется Б—в. Чем мельче будут отдельные “операции” общего дела, тем больше можно найти лиц, способных к выполнению таких операций (и совершенно неспособных в большинстве случаев к тому, чтобы стать профессиональными революционерами), и тем труднее для полиции “выловить” всех этих “детальных работников”, тем труднее для нее смастерить из поимки человека на какой-либо мелочи “дело”, окупающее расходы казны на “охрану”. А что касается числа готовых оказывать нам содействие лиц, то мы уже и в предыдущей главе указывали на гигантскую перемену, происшедшую в этом отношении за каких-нибудь пять лет. Но, с другой стороны, и для того, чтобы собрать воедино все эти мелкие дроби, и для того, чтобы не раздробить вместе с функциями движения самого движения, и для того, чтобы внушить исполнителю мелких функций ту веру в необходимость и значение его работы, без которой он никогда и не будет работать, —для всего этого необходима именно крепкая организация испытанных революционеров. При такой организации вера в силу партии укрепится тем более и распространится тем шире, чем конспиративнее будет эта организация, — а ведь на войне, известное дело, важнее всего внушить веру в свои силы не только своей армии, но и неприятелю и всем нейтральным элементам; дружественный нейтралитет может иногда решить дело. При такой организации, стоящей на твердом теоретическом базисе и располагающей социал-демократическим органом, нечего будет бояться того, что движение собьют с пути многочисленные, привлеченные к нему, “сторонние” элементы (напротив, именно теперь, при господствующем кустарничестве, мы наблюдаем, как многие социал-демократы тянут по линии “Credo”, воображая только себя социал-демократами). Одним словом, специализация необходимо предполагает централизацию и, в свою очередь, безусловно требует ее.

Но сам же Б—в, так прекрасно обрисовавший всю необходимость специализации, недостаточно оценивает ее, по нашему мнению, во второй части приведенного рассуждения. Число революционеров из рабочих недостаточно, говорит он. Это совершенно справедливо, и мы опять-таки подчеркиваем, что “ценное сообщение близкого наблюдателя” вполне подтверждает наш взгляд на причины современного кризиса в социал-демократии, а следовательно, и на средства исцеления от него. Не только вообще отстают революционеры от стихийного подъема масс, но даже и рабочие-революционеры отстают от стихийного подъема рабочих масс. А этот факт самым наглядным образом подтверждает, даже с “практической” точки зрения, не только нелепость, но и политическую реакционность той “педагогии”, которою нас так часто угощают при обсуждении вопроса о наших обязанностях по отношению к рабочим. Этот факт свидетельствует, что самая первая, самая настоятельная наша обязанность — содействие выработке рабочих-революционеров, стоящих на таком же уровне в отношении партийной деятельности, как и интеллигенты-революционеры (мы подчеркиваем слова: в отношении партийной деятельности, ибо в других отношениях достижение такого же уровня рабочими, хотя и необходимо, но далеко не так легко и не так настоятельно). Поэтому главное внимание должно быть обращено на то, чтобы поднимать рабочих до революционеров, отнюдь не на то, чтобы опускаться самим непременно до “рабочей массы”, как хотят “экономисты”, непременно до “рабочих-середняков”, как хочет “Свобода” (поднимающаяся в этом отношении на вторую ступеньку экономической “педагогии”). Я далек от мысли отрицать необходимость популярной литературы для рабочих и особо популярной (только, конечно, не балаганной) литературы для особенно отсталых рабочих. Но меня возмущает это постоянное припутывание педагогии к вопросам политики, к вопросам организации. Ведь вы, господа радетели о “рабочем-середняке”, в сущности, скорее оскорбляете рабочих своим желанием непременно нагнуться, прежде чем заговорить о рабочей политике или о рабочей организации. Да говорите же вы о серьезных вещах выпрямившись, и предоставьте педагогию педагогам, а не политикам и не организаторам! Разве среди интеллигенции нет тоже передовиков, “середняков” и “массы”? Разве для интеллигенции не признается также всеми необходимость популярной литературы и не пишется эта литература? Но представьте только себе, что в статье об организации студентов или гимназистов автор станет, как открытие какое-то, разжевывать, что нужна прежде всего организация “студентов-середняков”. Такого автора наверное осмеют — и поделом. Да вы дайте нам, скажут ему, организационные идейки, ежели они у вас есть, а уж там мы сами разберем, кто из нас “середняк”, кто выше и кто ниже. А ежели у вас своих организационных идеек нет, — все ваши потуги насчет “массы” и “середняков” окажутся просто скучными. Поймите же, что самые уже вопросы о “политике”, об “организации” настолько серьезны, что об них нельзя говорить иначе как вполне серьезно: можно и должно подготовлять рабочих (и студентов и гимназистов) к тому, чтобы с ними можно было заговорить об этих вопросах, но, раз уже вы заговорили о них, давайте настоящие ответы, не пятьтесь назад, к “середнякам” или к “массе”, не отделывайтесь прибаутками или фразами.

Рабочий-революционер для полной подготовки к своему делу тоже должен становиться профессиональным революционером. Поэтому не прав Б—в, когда он говорит, что так как рабочий занят на фабрике по 11 ? часов, то остальные революционные функции (кроме агитации) “.поневоле главной тяжестью ложатся на крайне незначительные интеллигентные силы”. Вовсе это не “поневоле” так делается, а по нашей отсталости, потому что мы не сознаем своей обязанности помогать всякому выдающемуся по своим способностям рабочему превращаться в профессионального агитатора, организатора, пропагандиста, развозчика и пр. и пр. В этом отношении мы прямо позорно расхищаем свои силы, не умея беречь то, что надо особенно заботливо растить и выращивать. Посмотрите на немцев: у них во сто раз больше сил, чем у нас, но они прекрасно понимают, ^то действительно способные агитаторы и пр. выделяются “середняками” вовсе не слишком часто. Поэтому они тотчас же стараются поставить всякого способного рабочего в такие условия, при которых его способности могли бы получить полное развитие и полное применение: его делают профессиональным агитатором, его побуждают расширить поприще его деятельности, распространяя ее с одной фабрики на все ремесло, с одной местности на всю страну. Он приобретает опытность и ловкость в своей профессии, он расширяет свой кругозор и свои знания, он наблюдает бок о бок выдающихся политических вождей других местностей и других партий, он старается подняться сам на такую же высоту и соединить в себе знание рабочей среды и свежесть социалистических убеждений с той профессиональной выучкой, без которой пролетариат не может вести упорную борьбу с великолепно обученными рядами его врагов. Так и только так выдвигаются из рабочей массы Бебели и Ауэры. Но то, что в политически свободной стране- делается в значительной степени само собою, то у нас должны систематически проводить наши организации. Сколько-нибудь талантливый и “подающий надежды” агитатор из рабочих не должен работать на фабрике по 11 часов. Мы должны позаботиться о том, чтобы он жил на средства партии, чтобы он умел вовремя перейти на нелегальное положение, чтобы он переменял место своей деятельности, ибо иначе он не выработает большой опытности, не расширит своего кругозора, не сумеет продержаться несколько, по крайней мере, лет в борьбе с жандармами. Чем шире и глубже становится стихийный подъем рабочих масс, тем больше выдвигают они не только талантливых агитаторов, но и талантливых организаторов и пропагандистов и “практиков” в хорошем смысле (которых так мало среди нашей интеллигенции, большей частью немножко по-российски халатной и неповоротливой). Когда у нас будут отряды специально подготовленных и прошедших длинную школу рабочих-революционеров (и притом, разумеется, революционеров “всех родов оружия”), — тогда с этими отрядами не совладает никакая политическая полиция в мире, ибо эти отряды людей, беззаветно преданных революции, будут пользоваться также беззаветным доверием самых широких рабочих масс. И это — наша прямая вина, что мы слишком мало “подталкиваем” рабочих на эту общую им с “интеллигентами” дорогу профессионально-революционной выучки, слишком часто тащим их назад своими глупыми речами о том, что “доступно” рабочей массе, “рабочим-середнякам” и т. п.

В этих, как и в других, отношениях узкий размах организационной работы стоит в несомненной и неразрывной (хотя громадным большинством “экономистов” и начинающих практиков несознаваемой) связи с сужением нашей теории и наших политических задач. Преклонение пред стихийностью вызывает какую-то боязнь хотя на шаг отойти от “доступного” массе, боязнь подняться слишком высоко над простым прислуживанием ближайшим и непосредственным запросам массы. Не бойтесь, господа! Помните, что мы стоим в организационном отношении так низко, что нелепа даже самая мысль о том, чтобы мы могли подняться слишком высоко!

д) “ЗАГОВОРЩИЧЕСКАЯ” ОРГАНИЗАЦИЯ И “ДЕМОКРАТИЗМ”

А есть среди нас очень много людей, которые так чутки к “голосу жизни”, что всего больше боятся именно этого, обвиняя тех, кто держится излагаемых здесь взглядов, в “народовольчестве”, в непонимании “демократизма” и проч. Приходится остановиться на этих обвинениях, которые подхватило, разумеется, и “Рабочее Дело”.

Пишущему эти строки очень хорошо известно, что петербургские “экономисты” обвиняли в народовольчестве еще “Рабочую Газету” (что и понятно, если сравнить ее с “Раб. Мыслью”). Нас нисколько не удивило поэтому, когда, вскоре после возникновения “Искры”, один товарищ сообщил вам, что социал-демократы города Х называют “Искру” “народовольческим” органом. Нам это обвинение, разумеется, было только лестно, ибо какого же порядочного социал-демократа не обвиняли “экономисты” в народовольчестве?

Вызываются эти обвинения недоразумениями двоякого рода. Во-первых, у нас так плохо знают историю революционного движения, что называют “народовольчеством” всякую идею о боевой централизованной организации, объявляющей решительную войну царизму. Но та превосходная организация, которая была у революционеров 70-х годов и которая нам всем должна бы была служить образцом, создана вовсе не народовольцами, а землеволъцами, расколовшимися на чернопередельцев и народовольцев. Таким образом, видеть в боевой революционной организации что-либо специфически народовольческое нелепо и исторически и логически, ибо всякое революционное направление, если оно только действительно думает о серьезной борьбе, не может обойтись без такой организации. Не в том состояла ошибка народовольцев, что они постарались привлечь к своей организации всех недовольных и направить эту организацию на решительную борьбу с самодержавием. В этом состоит, наоборот, их великая историческая заслуга. Ошибка же их была в том, что они опирались на теорию, которая в сущности была вовсе не революционной теорией, и не умели или не могли неразрывно связать своего движения с классовой борьбой внутри развивающегося капиталистического общества. И только самое грубое непонимание марксизма (или “понимание” его в духе “струвизма”) могло породить мнение, что возникновение массового, стихийного рабочего движения избавляет нас от обязанности создать такую же хорошую, какая была у землевольцев, создать еще несравненно лучшую организацию революционеров. Напротив, это движение именно возлагает на нас эту обязанность, ибо стихийная борьба пролетариата и не сделается настоящей “классовой борьбой” его до тех пор, пока эта борьба не будет руководима крепкой организацией революционеров.

Во-вторых, многие — ив том числе, по-видимому, Б. Кричевский (“Р. Д.” № 10, с. 18) — неправильно понимают ту полемику против_“заговорщического” взгляда на политическую борьбу, которую вели всегда социал-демократы. Мы восставали и всегда будем, конечно, восставать против сужения политической борьбы до заговора, но это, разумеется, вовсе не означало отрицание необходимости крепкой революционной организации. И, напр., в брошюре, названной в примечании, наряду с полемикой против сведения политической борьбы к заговору, обрисовывается (как социал-демократический идеал) организация, настолько крепкая, чтобы она могла “прибегнуть для нанесения решительного удара абсолютизму” и к “восстанию” и ко всякому “другому приему атаки”. По своей форме такая крепкая революционная организация в самодержавной стране может быть названа и “заговорщической” организацией, ибо французское слово “конспирация” равносильно русскому “заговор”, а конспиративность необходима для такой организации в максимальной степени. Конспиративность есть настолько необходимое условие такой организации, что все остальные условия (число членов, подбор их, функции и проч.) должны быть сообразованы с ним. Было бы поэтому величайшей наивностью бояться обвинения в том, что мы, социал-демократы, хотим создать заговорщическую организацию. Эти обвинения должны быть так же лестны для каждого врага “экономизма”, как и обвинения в “народовольчестве”.

Нам возразят: такая могучая и строго тайная организация, концентрирующая в своих руках все нити конспиративной деятельности, организация по необходимости централистическая, может слишком легко броситься в преждевременную атаку, может необдуманно обострить движение, раньше чем это можно и нужно по росту политического недовольства, по силе брожения и озлобления в рабочем классе и проч. Мы ответим на это: абстрактно говоря, нельзя, конечно, отрицать, что боевая организация может повести на необдуманный бой, который может кончиться вовсе не необходимым при других условиях поражением. Но ограничиваться абстрактными соображениями в таком вопросе невозможно, ибо всякое сражение включает в себя абстрактную возможность поражения, и нет другого средства уменьшить эту возможность, как организованная подготовка сражения. Если же мы поставим вопрос на конкретную почву современных русских условий, то придется сделать положительный вывод, что крепкая революционная организация безусловно необходима именно для того, чтобы придать устойчивость движению и предохранить его от возможности необдуманных атак. Именно теперь, при отсутствии такой организации и при быстром стихийном росте революционного движения, наблюдаются уже две противоположные крайности (которые, как им и полагается, “сходятся”: то совершенно несостоятельный “экономизм” и проповедь умеренности, то столь же несостоятельный “эксцитативный террор”, стремящийся “в развивающемся и укрепляющемся, но еще находящемся ближе к началу, чем к концу, движении искусственно вызвать симптомы его конца” (В. 3. в “Заре” .№ 2—3, с. 353). И пример “Раб. Дела” показывает, что есть уже социал-демократы, пасующие пред обеими крайностями. Такое явление неудивительно, помимо остальных причин, и потому, что “экономическая борьба с хозяевами и с правительством” никогда не удовлетворит революционера, и противоположные крайности всегда будут возникать то здесь, то там. Только централизованная боевая организация, выдержанно проводящая социал-демократическую политику и удовлетворяющая, так сказать, все революционные инстинкты и стремления, в состоянии предохранить движение от необдуманной атаки и подготовить обещающую успех атаку.

Нам возразят далее, что излагаемый взгляд на организацию противоречит “демократическому принципу”.

Насколько предыдущее обвинение специфически русского происхождения, настолько это — специфически заграничного характера. И только заграничная организация (“Союз русских с.-д.”) могла дать своей редакции, в числе прочих инструкций, следующую:

“Организационный принцип. В интересах успешного развития и объединения социал-демократии следует подчеркивать, развивать, бороться за широкий демократический принцип ее партийной организации, что особенно необходимо ввиду обнаруживавшихся в рядах нашей партии антидемократических тенденций” (“Два съезда”, стр. 18).

Как именно борется “Раб. Дело” с “антидемократическими тенденциями” “Искры”, это мы увидим в следующей главе. А теперь присмотримся поближе к этому “принципу”, выдвигаемому “экономистами”. Всякий согласится, вероятно, что “широкий демократический принцип” включает в себя два следующие необходимые условия: во-первых, полную гласность и, во-вторых, выборность всех функций. Без гласности смешно было бы говорить о демократизме, и притом такой гласности, которая не ограничивалась бы членами организации. Мы назовем демократической организацию немецкой социалистической партии, ибо в ней все делается открыто, вплоть до заседаний партийного съезда; но никто не назовет демократической организацией — такую, которая закрыта от всех не членов покровом тайны. Спрашивается, какой же смысл имеет выставление “широкого демократического принципа”, когда основное условие этого принципа неисполнимо для тайной организации? “Широкий принцип” оказывается просто звонкой, но пустой фразой. Мало того. Эта фраза свидетельствует о полном непонимании насущных задач момента в организационном отношении. Все знают, как велика господствующая у нас неконспиративность “широкой” массы революционеров. Мы видели, как горько жалуется на это Б—в, требующий совершенно справедливо “строгого выбора членов” (“Р. Д.” № 6, стр. 42). И вот являются люди, хвастающиеся своим “чутьем к жизни”, которые при таком положении дел подчеркивают не необходимость строжайшей конспирации и строжайшего (а след., более тесного) выбора членов, а — “широкий демократический принцип”! Это называется попасть пальцем в небо.

Не лучше обстоит дело и со вторым признаком демократизма, — с выборностью. В странах с политической свободой это условие подразумевается само собою. “Членом партии считается всякий, кто признает принципы партийной программы и поддерживает партию по мере своих сил” — гласит первый параграф организационного устава немецкой социал-демократической партии. И так как вся политическая арена открыта перед всеми, как подмостки сцены перед зрителями театра, то это признание или непризнание, поддержка или противодействие известны всем и каждому и из газет и из народных собраний. Все знают, что такой-то политический деятель начал с того-то, пережил такую-то эволюцию, проявил себя в минуту жизни трудную так-то, отличается вообще такими-то качествами, — и потому, естественно, такого деятеля могут с знанием дела выбирать или не выбирать на известную партийную должность все члены партии. Всеобщий (в буквальном смысле слова) контроль за каждым шагом человека партии на его политическом поприще создает автоматически действующий механизм, дающий то, что называется в биологии “выживанием наиболее приспособленных”. “Естественный отбор” полной гласности, выборности и всеобщего контроля обеспечивает то, что каждый деятель оказывается в конце концов “на своей полочке”, берется за наиболее подходящее его силам и способностям дело, испытывает на себе самом все последствия своих ошибок и доказывает перед глазами всех свою способность сознавать ошибки и избегать их.

Попробуйте-ка вставить эту картину в рамки нашего самодержавия! Мыслимо ли у нас, чтобы все, “кто признает принципы партийной программы и поддерживает партию по мере своих сил”, контролировали каждый шаг революционера-конспиратора? Чтобы все они выбирали из числа последних того или другого, когда революционер обязан в интересах работы скрывать от девяти десятых этих “всех”, кто он такой? Вдумайтесь хоть немного в настоящее значение тех громких слов, с которыми выступает “Раб. Дело”, и вы увидите, что “широкий демократизм” партийной организации в потемках самодержавия, при господстве жандармского подбора, есть лишь пустая и вредная игрушка. Это — пустая игрушка, ибо на деле никогда никакая революционная организация широкого демократизма не проводила и не может проводить даже при всем своем желании. Это — вредная игрушка, ибо попытки проводить на деле “широкий демократический принцип” облегчают только полиции широкие провалы и увековечивают царящее кустарничество, отвлекают мысль практиков от серьезной, настоятельной задачи вырабатывать из себя профессиональных революционеров к составлению подробных “бумажных” уставов о системах выборов. Только за границей, где нередко собираются люди, не имеющие возможности найти себе настоящего, живого дела, могла кое-где и особенно в разных мелких группах развиться эта “игра в демократизм”.

Чтобы показать читателю всю неблаговидность излюбленного приема “Раб. Дела” выдвигать такой благовидный “принцип”, как демократизм в революционном деле, мы сошлемся опять-таки на свидетеля. Свидетель этот — Е. Серебряков, редактор лондонского журнала “Накануне”, — питает большую слабость к “Раб. Делу” и большую ненависть к Плеханову и “плехановцам”; в статьях по поводу раскола заграничного “Союза русских социал-демократов” “Накануне” решительно взяло сторону “Р. Дела” и обрушилось целой тучей жалких слов на Плеханова. Тем ценнее для нас этот свидетель по данному вопросу. В № 7 “Накануне” (июль 1899 г.), в статье: “По поводу воззвания Группы самоосвобождения рабочих” Е. Серебряков указывал на “неприличие” поднимать вопросы “о самообольщении, о главенстве, о так называемом ареопаге в серьезном революционном движении” и писал, между прочим:

“Мышкин, Рогачев, Желябов, Михайлов, Перовская, Фигнер и пр. никогда не считали себя вожаками, и никто их не выбирал я не назначал, хотя в действительности они были таковыми, ибо как в период пропаганды, так и в период борьбы с правительством они взяли на себя наибольшую тяжесть работы, шли в наиболее опасные места, и их деятельность была наиболее продуктивна. И главенство являлось не результатом их желаний, а доверия к их уму, к их энергии и преданности со стороны окружающих товарищей. Бояться же какого-то ареопага (а если не бояться, то зачем писать о нем), который может самовластно управлять движением, уже слишком наивно. Кто же его будет слушать?”

Мы спрашиваем читателя, чем отличается “ареопаг” от “антидемократических тенденций”? И не очевидно ли, что “благовидный” организационный принцип “Р. Дела” точно так же и наивен и неприличен, —наивен., потому что “ареопага” или людей с “антидемократическими тенденциями” никто просто не станет слушаться, раз не будет “доверия к их уму, энергии и преданности со стороны окружающих товарищей”. Неприличен, — как демагогическая выходка, спекулирующая на тщеславие одних, на незнакомство с действительным состоянием нашего движения других, на неподготовленность и незнакомство с историей революционного движения третьих. Единственным серьезным организационным принципом для деятелей нашего движения должна быть: строжайшая конспирация, строжайший выбор членов, подготовка профессиональных революционеров. Раз есть налицо эти качества, — обеспечено и нечто большее, чем “демократизм”, именно: полное товарищеское доверие между революционерами. А это большее безусловно необходимо для нас, ибо о замене его демократическим всеобщим контролем у нас в России не может быть и речи. И было бы большой ошибкой думать, что невозможность действительно “демократического” контроля делает членов революционной организации бесконтрольными: им некогда думать об игрушечных формах демократизма (демократизма внутри тесного ядра пользующихся полным взаимным доверием. товарищей), но свою ответственность чувствуют она очень живо, зная притом по опыту, что для избавления] от негодного члена организация настоящих революционеров не остановится ни пред какими средствами. Да и есть у нас довольно развитое, имеющее за собой целую историю, общественное мнение русской (и международной) революционной среды, карающее с беспощадной суровостью всякое отступление от обязанностей товарищества (а ведь “демократизм”, настоящий, не игрушечный демократизм входит, как часть в целое, в это понятие товарищества!). Примите все это во внимание — и вы поймете, какой затхлый запах заграничной игры в генеральство поднимается от этих разговоров и резолюций об “антидемократических тенденциях”!

Надо заметить еще, что другой источник таких разговоров, т. е. наивность, питается также смутностью представлений о том, что такое демократия. В книге супругов Вебб об английских тред-юнионах есть любопытная глава: “Примитивная демократия”. Авторы рассказывают там, как английские рабочие в первый период существования их союзов считали необходимым признаком демократии, чтобы все делали всё по части управления союзами: не только все вопросы решались голосованиями всех членов, но и должности отправлялись всеми членами по очереди. Нужен был долгий исторический опыт, чтобы рабочие поняли нелепость такого представления о демократии и необходимость представительных учреждений, с одной стороны, профессиональных должностных лиц, с другой. Нужно было несколько случаев финансового краха союзных касс, чтобы рабочие поняли, что вопрос о пропорциональном отношении платимых взносов и получаемых пособий не может быть решен одним только демократическим голосованием, а требует также голоса специалиста по страховому делу. Возьмите, далее, книгу Каутского о парламентаризме и народном законодательстве, — и вы увидите, что выводы теоретика-марксиста совпадают с уроком многолетней практики “стихийно” объединявшихся рабочих. Каутский решительно восстает против примитивного понимания демократии Риттингхаузеном, высмеивает людей, готовых во имя ее требовать, чтобы “народные газеты прямо редактировались народом”, доказывает необходимость профессиональных журналистов, парламентариев и пр. для социал-демократического руководства классовой борьбой пролетариата, нападает на “социализм анархистов и литераторов”, в “погоне за эффектами” превозносящих прямое народное законодательство и не понимающих весьма условной применимости его в современном обществе.

Кто работал практически в вашем движении, тот знает, как широко распространено среди массы учащейся молодежи и рабочих “примитивное” воззрение на демократию. Неудивительно, что это воззрение проникает и в уставы и в литературу. “Экономисты” бернштейнианского толка писали в своем уставе: “§ 10. Все дела, касающиеся интересов всей союзной организации, решаются большинством голосов всех членов ее”. “Экономисты” террористского толка вторят им: “необходимо, чтобы комитетские решения обходили все кружки и только тогда становились действительными решениями” (“Свобода” № 1, с. 67). Заметьте, что это требование широко применять референдум выдвигается сверх требования построить на выборном начале всю организацию! Мы далеки от мысли, конечно, осуждать за это практиков, имевших слишком мало возможности познакомиться с теорией и практикой действительно демократических организаций. Но когда “Раб. Дело”, которое претендует на руководящую роль, ограничивается при таких условиях резолюцией о широком демократическом принципе, то как же не назвать это простой “погоней за эффектом”?

е) МЕСТНАЯ И ОБЩЕРУССКАЯ РАБОТА

Если возражения против излагаемого здесь плана организации с точки зрения ее недемократизма и заговорщического характера совершенно неосновательны, то остается еще вопрос, очень часто выдвигаемый и заслуживающий подробного рассмотрения. Это вопрос о соотношении местной и общерусской работы. Высказывается опасение, не поведет ли образование централистической организации к перемещению центра тяжести с первой на вторую? Не повредит ли это движению, ослабив прочность наших связей с рабочей массой и вообще устойчивость местной агитации? Мы ответим на это, что наше движение последних лет страдает как раз от того, что местные деятели чересчур поглощены местной работой; что поэтому несколько передвинуть центр тяжести на общерусскую работу безусловно необходимо; что такое передвижение не ослабит, а укрепит и прочность наших связей и устойчивость нашей местной агитации. Возьмем вопрос о центральном и местных органах и попросим читателя не забывать, что газетное дело является для нас не более как примером, иллюстрирующим неизмеримо более широкое и разностороннее революционное дело вообще.

В первый период массового движения (1896—1898 гг.) делается местными деятелями попытка поставить общерусский орган — “Рабочую Газету”; в следующий период (1898—1900 гг.) — движение делает громадный шаг вперед, но внимание руководителей всецело поглощается местными органами. Если подсчитать вместе все эти местные органы, то окажется, что приходится круглым счетом по одному номеру газеты в месяц. Разве это не наглядная иллюстрация нашего кустарничества? Разве это не показывает с очевидностью отсталости нашей революционной организации от стихийного подъема движения? Если бы то же число номеров газет было выпущено не раздробленными местными группами, а единой организацией, — мы не только сберегли бы массу сил, но и обеспечили бы неизмеримо большую устойчивость и преемственность нашей работы. Это простое соображение слишком часто упускают из виду и те практики, которые активно работают почти исключительно над местными органами (к сожалению, в громадном большинстве случаев это и сейчас обстоит так), и те публицисты, которые проявляют в данном вопросе удивительное донкихотство. Практик довольствуется обыкновенно тем соображением, что местным деятелям “трудно” заняться постановкой общерусской газеты и что лучше местные газеты, чем никаких газет. Последнее, конечно, вполне справедливо, и мы не уступим никакому практику в признании громадного значения и громадной пользы местных газет вообще. Но ведь речь идет не об этом, а о том, нельзя ли избавиться от раздробленности и кустарничества, так наглядно выражающихся в 30 номерах местных газет по всей России за 21/2 года. Не ограничивайтесь же бесспорным, но слишком общим положением о пользе местных газет вообще, а имейте также мужество открыто признать их отрицательные стороны, обнаруженные опытом двух с половиной лет. Этот опыт свидетельствует, что местные газеты при наших условиях оказываются в большинстве случаев принципиально неустойчивыми, политически лишенными значения, в отношении расхода революционных сил — непомерно дорогими, в отношении техническом — совершенно неудовлетворительными (я имею в виду, разумеется, не технику печатания, а частоту и регулярность выхода). И все указанные недостатки — не случайность, а неизбежный результат той раздробленности, которая, с одной стороны, объясняет преобладание местных газет в рассматриваемый период, а с другой стороны, поддерживается этим преобладанием. Отдельной местной организации прямо-таки не под силу обеспечить принципиальную устойчивость своей газеты и поставить ее на высоту политического органа, не под салу собрать и использовать достаточный материал для освещения всей нашей политической жизни. А тот довод, которым защищают обыкновенно необходимость многочисленных местных газет в свободных странах — дешевизна их при печатании местными рабочими и большая полнота и быстрота информации местного населения — этот довод обращается у нас, как свидетельствует опыт, против местных газет. Они оказываются непомерно дорогими, в смысле расхода революционных сил, и особенно редко выходящими по той простой причине, что для нелегальной газеты, как бы она мала ни была, необходим такой громадный конспиративный аппарат, который требует фабричной крупной промышленности, ибо в кустарной мастерской и не изготовить этого аппарата. Примитивность же конспиративного аппарата ведет сплошь и рядом к тому (всякий практик знает массу примеров такого рода), что полиция пользуется выходом и распространением одного-двух номеров для массового провала, сметающего все настолько чисто, что приходится начинать опять сначала. Хороший конспиративный аппарат требует хорошей профессиональной подготовки революционеров и последовательнейшим образом проведенного разделения труда, а оба эти требования совершенно неподсильны для отдельной местной организации, как бы сильна она в данную минуту ни была. Не говоря уже об общих интересах всего нашего движения (принципиально-выдержанное социалистическое и политическое воспитание рабочих), но и специально местные интересы лучше обслуживаются не местными органами: это кажется парадоксом только на первый взгляд, а на деле указанный нами опыт двух с половиной лет неопровержимо доказывает это. Всякий согласится, что если бы все те местные силы, которые выпустили 30 номеров газет, работали над одной газетой, то эта последняя легко дала бы 60, если не сто, номеров, а следовательно, и полнее отразила бы все особенности движения чисто местного характера. Несомненно, что такая сорганизованность нелегка, но надо же, чтобы мы сознали ее необходимость, чтобы каждый местный кружок думал и активно работал над ней, не ожидая толчка извне, не обольщаясь той доступностью, той близостью местного органа, которая — на основании данных нашего революционного опыта — оказывается в значительной степени призрачной.

И плохую услугу оказывают практической работе те, мнящие себя особенно близкими к практикам, публицисты, которые не видят этой призрачности и отделываются удивительно-дешевым и удивительно-пустым рассуждением: нужны местные газеты, нужны районные газеты, нужны общерусские газеты. Конечно, все это, вообще говоря, нужно, но нужно ведь тоже и думать об условиях среды и момента, раз берешься за конкретный организационный вопрос. Разве это не донкихотство в самом деле, когда “Свобода” (№ 1, стр. 68), специально “останавливаясь на вопросе о газете”, пишет: “Нам кажется, что во всяком мало-мальски значительном месте скопления рабочих — должна быть своя собственная рабочая газета. Не привозная откуда-нибудь, а именно своя собственная”. Если этот публицист не хочет думать о значении своих слов, то подумайте хоть вы за него, читатель: сколько в России десятков, если не сотен, “мало-мальски значительных мест скопления рабочих”, и каким бы это было увековечением нашего кустарничества, если бы действительно всякая местная организация принялась за свою собственную газету! Как бы облегчила эта раздробленность задачу наших жандармов вылавливать — и притом без “мало-мальски значительного” труда — местных деятелей в самом начале их деятельности, не давая развиться из них настоящим революционерам! — В общероссийской газете — продолжает автор — не интересны были бы описания проделок фабрикантов и “мелочей фабричной жизни в разных, не своих городах”, а “орловцу о своих орловских делах вовсе не скучно читать. Каждый раз он знает, кого “прохватили”, кого “пробрали”, и дух его играет” (стр. 69). Да, да, дух орловца играет, но слишком “играет” также и мысль нашего публициста. Тактична ли эта защита крохоборства? — вот о чем следовало бы ему подумать. Мы никому не уступим в признании необходимости и важности фабричных обличении, но надо же помнить, что мы дошли уже до того, что петербуржцам стало скучно читать петербургские корреспонденции петербургской газеты “Рабочая Мысль”. Для фабричных обличении на местах у нас всегда были и всегда должны будут остаться листки, — но тип газеты мы должны поднимать, а не принижать до фабричного листка. Для “газеты” нам нужны обличения не столько “мелочей”, сколько крупных, типичных недостатков фабричной жизни, обличения, сделанные на примерах особенно рельефных и способные потому заинтересовать всех рабочих и всех руководителей движения, способные действительно обогатить их знания, расширить их кругозор, положить начало пробуждению нового района, нового профессионального слоя рабочих.

“Затем, в местной газете все проделки фабричного начальства, других ли властей можно схватывать сейчас же на горячем месте. А до газеты общей, далекой пока-то дойдет известие — на месте уже и позабыть успели о том, что случилось: “Когда, бишь, это — дай бог памяти!”” (там же). Вот именно: дай бог памяти! Изданные в 2Ѕ года 30 номеров приходятся, как мы узнаем из того же источника, на 6 городов. Это дает на один город в среднем по номеру газеты в полгода! И если даже наш легкомысленный публицист утроит в своем предположении производительность местной работы (что было бы безусловно неправильно по отношению к среднему городу, ибо в рамках кустарничества невозможно значительное расширение производительности), — то все-таки получим только по номеру в два месяца, т. е. нечто вовсе непохожее на “схватыванье на горячем месте”. А между тем достаточно объединяться десяти местным организациям и отрядить своих делегатов на активные функции по оборудованию общей газеты, — и тогда можно было бы по всей России “схватывать” не мелочи, а действительно выдающиеся и типичные безобразия раз в две недели. В этом не усомнится никто, знакомый с положением дел в наших организациях. О поимке же врага на месте преступления, если понимать это серьезно, а не в смысле только красного словца, нечего и думать нелегальной газете вообще: это доступно только подметному листку, ибо предельный срок для такой поимки не превышает большей частью одного-двух дней (возьмите, например, обычную кратковременную стачку или фабричное побоище или демонстрацию и т. п.).

“Рабочий живет не только на фабрике, но ив городе”,— продолжает наш автор, поднимаясь от частного к общему с такой строгой последовательностью, которая сделала бы честь самому Борису Кричевскому. И он указывает на вопросы о городских думах, городских больницах, городских школах, требуя, чтобы рабочая газета не обходила молчанием городские дела вообще. — Требование само по себе прекрасное, но иллюстрирующее особенно наглядно ту бессодержательную абстрактность, которой слишком часто ограничиваются при рассуждении о местных газетах. Во-первых, если бы действительно “во всяком мало-мальски значительном месте скопления рабочих” появились газеты с таким подробным городским отделом, как хочет “Свобода”, то это неминуемо выродилось бы, при наших русских условиях, в настоящее крохоборство, повело, бы к ослаблению сознания о важности общерусского революционного натиска на царское самодержавие, усилило бы очень живучие и скорее притаившиеся или придавленные, чем вырванные с корнем, ростки того направления, которое уже прославилось знаменитым изречением о революционерах, слишком много говорящих о несуществующем парламенте и слишком мало о существующих городских думах 77. Мы говорим: неминуемо, подчеркивая этим, что “Свобода” заведомо не хочет этого, а хочет обратного. Но одних благих намерений недостаточно. — Для того, чтобы поставить освещение городских дел в надлежащую перспективу ко всей нашей работе, нужно сначала, чтобы эта перспектива была вполне выработана, твердо установлена не одними только рассуждениями, но и массой примеров, чтобы она приобрела уже прочность традиции. Этого у нас далеко еще нет, а нужно это именно сначала, прежде чем позволительно будет думать и толковать о широкой местной прессе.

Во-вторых, чтобы действительно хорошо и интересно написать о городских делах, надо хорошо и не по книжке только знать эти дела. А социал-демократов, обладающих этим знанием, почти совершенно нет во всей России. Чтобы писать в газете (а не в популярной брошюре) о городских и государственных делах, надо иметь свежий, разносторонний, умелым человеком собранный и обработанный материал. А для того, чтобы собирать и обрабатывать такой материал, недостаточна “примитивная демократия” примитивного кружка, в котором все делают всё и забавляются игрой в референдумы. Для этого необходим штаб специалистов-писателей, специалистов-корреспондентов, армия репортеров-социал-демократов, заводящих связи везде и повсюду, умеющих проникнуть во все и всяческие “государственные тайны” (которыми российский чиновник так важничает и которые он так легко разбалтывает), пролезть во всякие “закулисы”, армия людей, обязанных “по должности” быть вездесущими и всезнающими. И мы, партия борьбы против всякого экономического, политического, социального, национального гнета, можем и должны найти, собрать, обучить, мобилизовать и двинуть в поход такую армию всезнающих людей, — но ведь это надо еще сделать! А у нас не только еще не сделано в громадном большинстве местностей ни шагу в этом направлении, но нет даже сплошь да рядом и сознания необходимости сделать это. Поищите-ка в нашей социал-демократической прессе живых и интересных статей, корреспонденции и обличении наших дипломатических, военных, церковных, городских, финансовых и пр. и пр. дел и делишек: вы не найдете почти ничего или совсем мало. Вот почему “меня всегда страшно сердит, когда придет человек и наговорит очень красивых и прекрасных вещей” о необходимости “во всяком мало-мальски значительном месте скопления рабочих” газет, обличающих и фабричные, и городские, и государственные безобразия!

Преобладание местной прессы над центральною есть признак либо скудости, либо роскоши. Скудости — когда движение не выработало еще сил для крупного производства, когда оно прозябает еще в кустарничестве и почти тонет в “мелочах фабричной жизни”. Роскоши — когда движение вполне осилило уже задачу всесторонних обличении и всесторонней агитации, так что кроме центрального органа становятся необходимы многочисленные местные. Пусть решает уже каждый для себя, о чем свидетельствует преобладание местных газет у нас в настоящее время. Я же ограничусь точной формулировкой своего вывода, чтобы не подать повода к недоразумениям. До сих пор у нас большинство местных организаций думает почти исключительно о местных органах и почти только над ними активно работает. Это ненормально. Должно быть наоборот: чтобы большинство местных организаций думало главным образом об общерусском органе и главным образом над ним работало. До тех пор, пока не будет этого, мы не сумеем поставить ни одной газеты, сколько-нибудь способной действительно обслуживать движение всесторонней агитацией в печати. А когда это будет, — тогда нормальное отношение между необходимым центральным и необходимыми местными органами установится само собой.

* * *

На первый взгляд может показаться, что к области специально-экономической борьбы неприменим вывод о необходимости передвинуть центр тяжести с местной на общерусскую работу: непосредственным врагом рабочих являются здесь отдельные предприниматели или группы их, не связанные организацией, хотя бы отдаленно напоминающей чисто военную, строго централистическую, руководимую до самых мелочей единой волей организацию русского правительства, нашего непосредственного врага в политической борьбе.

Но это не так. Экономическая борьба — мы уже много раз указывали на это — есть профессиональная борьба, и потому она требует объединения по профессиям рабочих, а не только по месту работы их. И это профессиональное объединение становится тем более настоятельно необходимым, чем быстрее идет вперед объединение наших предпринимателей во всякого рода общества и синдикаты. Наша раздробленность и наше кустарничество прямо мешают этому объединению, для которого необходима единая общерусская организация революционеров, способная взять на себя руководство общерусскими профессиональными союзами рабочих. Мы уже говорили выше о желательном типе организации для этой цели и теперь добавим только несколько слов в связи с вопросом о нашей прессе.

Что в каждой социал-демократической газете должен быть отдел профессиональной (экономической) борьбы, — это едва ли кем-нибудь подвергается сомнению. Но рост профессионального движения заставляет думать и о профессиональной прессе. Нам кажется, однако, что о профессиональных газетах в России, за редкими исключениями, пока не может быть и речи: это — роскошь, а у нас нет сплошь да рядом и хлеба насущного. Подходящей к условиям нелегальной работы и необходимой теперь уже формой профессиональной прессы должны были бы быть у нас профессиональные брошюры. В них следовало бы собирать и систематически группировать легальный и нелегальный материал по вопросу об условиях труда в данном промысле, о различии в этом отношении разных местностей в России, о главных требованиях рабочих данной профессии, о недостатках относящегося к ней законодательства, о выдающихся случаях экономической борьбы рабочих этого цеха, о зачатках, современном состоянии и нуждах их профессиональной организации и т. п. Такие брошюры, во-первых, избавили бы нашу социал-демократическую прессу от массы таких профессиональных подробностей, которые специально интересуют только рабочих данного ремесла; во-вторых, они фиксировали бы результаты нашего опыта в профессиональной борьбе, сохраняли бы собираемый материал, который теперь буквально теряется в массе листков и отрывочных корреспонденции, и обобщали этот материал; в-третьих, они могли бы служить своего рода руководством для агитаторов, ибо условия труда изменяются сравнительно медленно, основные требования рабочих данного ремесла чрезвычайно устойчивы (ср. требования ткачей московского района в 1885 г. и петербургского в 1896 г.), и свод этих требований и нужд мог бы годами служить прекрасным пособием для экономической агитации в отсталых местностях или среди отсталых слоев рабочих; примеры успешных стачек в одном районе, данные о более высоком уровне жизни, о лучших условиях труда в одной местности поощряли бы и рабочих других местностей к новой и новой борьбе; в-четвертых, взяв на себя почин обобщения профессиональной борьбы и закрепив таким образом связь русского профессионального движения с социализмом, социал-демократия позаботилась бы в то же время о том, чтобы наша тред-юнионистская работа занимала не слишком малую и не слишком большую долю в общей сумме нашей социал-демократической работы. Местной организации, если она оторвана от организаций в других городах, очень трудно, иногда даже почти невозможно бывает соблюсти при этом правильную пропорцию (и пример “Рабочей Мысли” показывает, до какого чудовищного преувеличения в сторону тред-юнионизма можно при этом доходить). Но общерусская организация революционеров, стоящая на неуклонной точке зрения марксизма, руководящая всей политической борьбой и располагающая штабом профессиональных агитаторов, никогда не затруднится в определении этой правильной пропорции.

ЧТО ДЕЛАТЬ?

НАБОЛЕВШИЕ ВОПРОСЫ НАШЕГО ДВИЖЕНИЯ

(4)

V

ПЛАН ОБЩЕРУССКОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ГАЗЕТЫ

“Самый крупный промах “Искры” в этом отношении”, — пишет Б. Кричевский (“Р. Д.” № 10, с. 30), обвиняя нас в тенденции “превратить теорию, путем ее изолирования от практики, в мертвую доктрину”, — “ее “план” общепартийной организации” (т. е. статья “С чего начать?”). И Мартынов вторит ему, заявляя, что “тенденция “Искры” умалять значение поступательного хода серой текущей борьбы по сравнению с пропагандой блестящих и законченных идей... увенчалась планом организации партии, который она предлагает в № 4 в статье “С чего начать?”” (там же, с. 61). Наконец, в самое последнее время к людям, возмущенным этим “планом” (кавычки должны выражать ироническое к нему отношение), присоединился и Л. Надеждин в только что полученной нами брошюре “Канун революции” (издание знакомой уже нам “революционно-социалистической группы” Свобода}, где заявляется, что “говорить теперь об организации, тянущейся нитками от общерусской газеты, — это плодить кабинетные мысли и кабинетную работу” (стр. 126), это — проявление “литературщины” и т. п.

Что наш террорист оказался солидарным с защитниками “поступательного хода серой текущей борьбы”, — это не может нас удивить после того, как мы проследили корни этой близости в главах о политике и об организации. Но мы должны заметить теперь же, что Л. Надеждин, и один только он, попытался добросовестно вникнуть в ход мысли не понравившейся ему статьи, попытался ответить на нее по существу, — между тем как “Раб. Дело” не сказало ровно ничего по существу, а постаралось только запутать вопрос посредством целой кучи непристойных демагогических выходок. И, как это ни неприятно, приходится потратить время сначала на расчистку авгиевой конюшни.

а) КТО ОБИДЕЛСЯ ЗА СТАТЬЮ “С ЧЕГО НАЧАТЬ?”?

Приведем букетец тех выражений и восклицаний, с которыми обрушилось на нас “Раб. Дело”. “Не газета может создать, партийную организацию, а наоборот”... “Газета, стоящая над партией, вне ее контроля и независимая от нее благодаря собственной сети агентов”... “Каким чудом “Искра” забыла о фактически существующих социал-демократических организациях той партии, к которой она принадлежит?”... “Обладатели твердых принципов и соответственного плана являются и верховными регуляторами реальной борьбы партии, диктующими ей выполнение своего плана”... “План изгоняет наши живые и жизненные организации в царство теней и хочет вызвать к жизни фантастическую сеть агентов”... “Если бы план “Искры” был приведен в исполнение, он привел бы к полному вытравлению следов складывавшейся у нас Российской социал-демократической рабочей партии”... “Орган пропагандистский становится бесконтрольным, самодержавным законодателем всей практической революционной борьбы”... “Как должна отнестись наша партия к ее полному подчинению автономной редакции” и т. д. и т. д.

Как видит читатель из содержания и тона этих цитат, “Раб. Дело” обиделось. Но обиделось оно не за себя, а за организации и комитеты нашей партии, которых будто бы “Искра” хочет изгнать в царство теней и даже вытравить их следы. Какие ужасы, подумаешь! Странно только одно. Статья “С чего начать?” появилась в мае 1901 года, статьи “Р. Дела” — в сентябре 1901 года, теперь уже половина января 1902 года. За все эти 5 месяцев (и до сентября и после сентября) ни один комитет и ни одна организация партии не выступила с формальным протестом против этого чудища, которое хочет комитеты и организации изгнать в царство теней! А ведь за это время и в “Искре” и в массе других, местных и не местных, изданий появились десятки и сотни сообщений из всех концов России. Как это произошло, что те, кого хотят изгнать в царство теней, не заметили этого и не обиделись на это, — а обиделось третье лицо?

Произошло это оттого, что комитеты и другие организации заняты настоящим делом, а не игрой в “демократизм”. Комитеты прочли статью “С чего начать?”, увидели, что это попытка “выработать известный план организации, чтобы к постройке ее могло быть приступлено со всех сторон”, и так как они прекрасно знали и видели, что ни одна из этих “всех сторон” не подумает “приступить к постройке”, пока не убедится в ее необходимости и верности архитектурного плана, то они, естественно, и не подумали “обижаться” за продерзость людей, сказавших в “Искре”: “Ввиду неотложной важности вопроса мы решаемся, с своей стороны, предложить вниманию товарищей набросок плана, подробнее развиваемого нами в подготовляемой к печати брошюре”. Неужели можно было, при добросовестном отношении к делу, не понять того, что если товарищи примут предложенный их вниманию план, то они будут проводить его не из “подчинения”, а из убеждения в его необходимости для нашего общего дела, а если они не примут его, — то “набросок” (какое претенциозное слово, не правда ли?) так и останется простым наброском? Неужели это не демагогия, когда с наброском плана воюют не только тем, что “разносят” его и советуют товарищам отвергнуть этот план, — а тем, что науськивают малоопытных в революционном деле людей на авторов наброска за одно то, что они смеют “законодательствовать”, выступать “верховными регуляторами”, т. е. смеют предлагать набросок плана?? Может ли наша партия развиваться и идти вперед, если за попытку поднять местных деятелей до более широких взглядов, задач, планов и т. п. будут возражать не только с точки зрения неверности этих взглядов, а с точки зрения “обид” за то, что нас “хотят” “поднимать? Ведь вот Л. Надеждин тоже “разнес” наш план, но до такой демагогии, которая уже не может быть объяснена одной наивностью или примитивностью политических взглядов, он не опустился, обвинение в “инспекторстве над партией” он отверг решительно и с самого начала. И потому Надеждину можно и должно на его критику плана ответить по существу, а “Раб. Делу” можно ответить только презрением.

Но презрение к унижающемуся до криков о “самодержавии” и “подчинении” писателю не избавляет еще нас от обязанности распутать ту путаницу, которая преподносится такими людьми читателю. И вот тут мы можем наглядно показать всем, какого пошиба эти ходячие фразы о “широком демократизме”. Нас обвиняют в забвении комитетов, в желании или попытке изгнать их в царство теней и пр. Как ответить на эти обвинения, когда мы не можем рассказать читателю почти ничего фактического о наших действительных отношениях к комитетам, не можем по условиям конспирации? Люди, бросающие хлесткое и раздражающее толпу обвинение, оказываются впереди нас благодаря их развязности, благодаря их пренебрежительному отношению к обязанностям революционера, который тщательно скрывает от глаз света те отношения и связи, которые он имеет, которые он налаживает или пытается наладить. Понятно, что конкурировать на поприще “демократизма” с такими людьми мы раз навсегда отказываемся. Что же касается до непосвященного во все партийные дела читателя, то единственным средством исполнить свой долг по отношению к нему является рассказ не о том, что есть и что находится im Werden, а о частичке того, что было и о чем позволительно рассказывать, как о прошлом.

Бунд намекает на наше “самозванство”, заграничный “Союз” обвиняет нас в попытке вытравить следы партии. Извольте, господа. Вы получите полное удовлетворение, когда мы расскажем публике четыре факта из прошлого.

Первый факт. Члены одного из “Союзов борьбы”, принимавшие непосредственное участие в образовании нашей партии и в посылке делегата на партийный съезд, основавший ее, договариваются с одним из членов группы “Искры” об основании особой рабочей библиотеки для обслуживания нужд всего движения. Основать рабочую библиотеку не удается, и написанные для нее брошюры “Задачи русских социал-демократов” и “Новый фабричный закон” попадают окольным путем и через третьих лиц за границу, где их и печатают.

Второй факт. Члены Центр, комитета Бунда обращаются к одному из членов группы “Искры” с предложением сорганизовать, как Бунд тогда выражался, “литературную лабораторию”. Притом они указывают, что если это не удастся сделать, то наше движение может сильно пойти назад. Результатом переговоров является брошюра “Рабочее дело в России”.

Третий факт. Центральный комитет Бунда чрез посредство одного провинциального городка обращается к одному из членов “Искры” с предложением принять на себя редакцию возобновляемой “Рабочей Газеты” и получает, конечно, согласие. Предложение затем изменяется: предлагают сотрудничество, ввиду новой комбинации с редакцией. И на это получается, разумеется, согласие. Посылаются статьи (которые удалось сохранить) — “Наша программа” — с прямым протестом против бернштейниады, поворота в легальной литературе и “Рабочей Мысли”; “Наша ближайшая задача” (“организация правильно выходящего и тесно связанного со всеми местными группами органа партии”; недостатки господствующего “кустарничества”); “Насущный вопрос” (разбор возражения, что надо сначала развить деятельность местных групп, прежде чем браться за постановку общего органа; настаивание на первостепенной важности “революционной организации” — на необходимости “довести организацию, дисциплину и конспиративную технику до высшей степени совершенства”). Предложение возобновить “Рабочую Газету” не осуществляется, и статьи остаются не напечатанными.

Четвертый факт. Член комитета, организующий второй очередной съезд нашей партии, сообщает члену группы “Искры” программу съезда и ставит кандидатуру этой группы на функцию редактирования возобновляемой “Рабочей Газеты”. Его предварительный, так сказать, шаг санкционируется затем и тем комитетом, к которому он принадлежал, и Центр, комитетом Бунда; группа “Искры” получает указание о месте и времени съезда, но (неуверенная, можно ли ей будет, по некоторым причинам, послать делегата на этот съезд) составляет также письменный доклад съезду. В этом докладе проводится та мысль, что одним выбором Центрального Комитета мы не только не решим вопроса об объединении в такое время полного разброда, как переживаемое нами, но и рискуем компрометировать великую идею создания партии в случае нового быстрого и полного провала, который более чем вероятен при господствующей неконспиративности; что надо начать поэтому с приглашения всех комитетов и всех других организаций поддерживать возобновленный общий орган, который реально свяжет все комитеты фактической связью, реально подготовит группу руководителей всем движением, — а превратить такую созданную комитетами группу в ЦК комитеты и партия легко уже сумеют, раз такая группа вырастет и окрепнет. Съезд, однако, не осуществляется вследствие ряда провалов, и доклад по конспиративным соображениям уничтожается, будучи прочтен только несколькими товарищами, в том числе уполномоченными одного комитета.

Пусть теперь читатель сам судит о характере таких приемов, как намек на самозванство со стороны Бунда или как довод “Раб. Дела”, что мы хотим изгнать комитеты в царство теней, “заменить” организацию партии организацией распространения идей одной газеты. Да именно комитетам, по неоднократным приглашениям их, и докладывали мы о необходимости принять определенный план общей работы. Именно для партийной организации разрабатывали мы этот план в статьях в “Рабочую Газету” и в докладе съезду партии, опять-таки по приглашению тех, кто занимал такое влиятельное положение в партии, что брал на себя инициативу ее (фактического) восстановления. И только после того, как окончились неудачей двукратные попытки партийной организации вместе с нами возобновить центральный орган партии официально, ты сочли своей прямой обязанностью выступить с органом неофициальным для того, чтобы при третьей попытке товарищи имели уже перед собою известные результаты опыта, а не одни гадательные предположения. В настоящее время некоторые результаты этого опыта находятся уже у всех перед глазами, и все товарищи могут судить, правильно ли мы понимали свою обязанность и что следует думать о людях, которые стараются ввести в заблуждение лиц, незнакомых с ближайшим прошлым, из досады на то, что мы доказывали одним — их непоследовательность в “национальном” вопросе, другим — непозволительность беспринципных шатаний.

б) МОЖЕТ ЛИ ГАЗЕТА БЫТЬ КОЛЛЕКТИВНЫМ ОРГАНИЗАТОРОМ?

Весь гвоздь статьи “С чего начать?” состоит в постановке именно этого вопроса и в утвердительном его решении. Единственную, известную нам, попытку разобрать этот вопрос по существу и доказать необходимость отрицательного его решения делает Л. Надеждин, доводы которого мы и воспроизведем целиком:

“...Нам очень нравится постановка в “Искре” (№ 4) вопроса о необходимости общерусской газеты, но мы никак не можем согласиться, чтобы эта постановка подходила под заглавие статьи: “С чего начать?”. Это одно из дел, несомненно крайне важных, но не им, не целой серией популярных листков, не горою прокламаций может быть положено начало боевой организации для революционного момента. Необходимо приступить к сильным политическим организациям на местах. У нас их нет, у нас шла главным образом работа среди интеллигентных рабочих, массы же вели почти что исключительно экономическую борьбу. Если не воспитаются сильные политические организации на местах, что значит хотя бы и превосходно поставленная общерусская газета? Неопалимая купина, сама горящая, не сгорающая, но и никого не зажигающая! Вокруг нее, в деле для нее соберется народ, сорганизуется — думает “Искра”. Да ему гораздо ближе собраться и сорганизоваться вокруг дела более конкретного! Таким может и должна явиться широкая постановка местных газет, приготовление теперь же рабочих сил к демонстрациям, постоянная работа местных организаций среди безработных (неотступно распространять между ними листки и листовки, созывать их на собрания, на отпоры правительству и т. п.). Надо на местах завязать живую политическую работу, и когда явится необходимым объединение на этой реальной почве, — оно будет не искусственным, не бумажным, — не газетами достигается такое объединение местных работ в общерусское дело!” (“Канун рев.”, с. 54).

Мы подчеркивали те места этой красноречивой тирады, которые наиболее рельефно показывают и неправильность оценки автором нашего плана и неправильность его точки зрения вообще, противопоставляемой здесь “Искре”. Если не воспитаются сильные политические организации на местах, — ничего не будет значить и превосходнейшая общерусская газета. — Совершенно справедливо. Но в том-то и суть, что нет иного средства воспитать сильные политические организации, как посредством общерусской газеты. Автор просмотрел самое существенное заявление “Искры”, сделанное ею до перехода к изложению ее “плана”: необходим “призыв к выработке революционной организации, способной объединить все силы и руководить движением не только по названию, но и на самом деле, т. е. быть всегда готовой к поддержке всякого протеста и всякой вспышки, пользуясь ими для умножения и укрепления военных сил, годных для решительного боя”. Но принципиально-то с этим теперь, после февраля и марта, все согласятся — продолжает “Искра” — а нам нужно не принципиальное, а практическое решение вопроса, нужно немедленно выставить такой определенный план постройки, чтобы сейчас же с разных сторон все могли приняться за постройку. А нас опять от практического решения тащат назад — к принципиально верной, бесспорной, великой, но совершенно недостаточной, совершенно непонятной для широкой массы работающих истине: “воспитывать сильные политические организации”! Не об этом уже идет речь, почтенный автор, а о том, как именно воспитывать и воспитать надо!

Неверно, что “у нас шла главным образом работа среди интеллигентных рабочих, массы же вели почти что исключительно экономическую борьбу”. В такой форме это положение сбивается на обычное для “Свободы” и ошибочное в корне противопоставление интеллигентных рабочих “массе”. У нас и интеллигентные-то рабочие в последние годы “почти что исключительно вели экономическую борьбу”. Это с одной стороны. А с другой стороны, никогда и массы не научатся вести политическую борьбу, покуда мы не поможем воспитаться руководителям этой борьбы и из интеллигентных рабочих, и из интеллигентов; воспитаться же такие руководители могут исключительно на систематической, текущей оценке всех сторон нашей политической жизни, всех попыток протеста и борьбы различных классов и по различным поводам. Поэтому говорить о “воспитании политических организаций” и в то же время противопоставлять “бумажное дело” политической газеты — “живой политической работе на местах” просто смешно! Да ведь “Искра” и подводит свой “план” газеты к “плану” выработать такую “боевую готовность”, чтобы поддерживать и движение безработных, и крестьянские бунты, и недовольство земцев, и “возмущение населения против зарвавшегося царского башибузука” и проч. Ведь всякий знакомый с движением знает досконально, что об этом даже и не думает громадное большинство местных организаций, что многие из намечаемых здесь перспектив “живой политической работы” ни разу еще не проводились в жизни ни единой организацией, что попытка, напр., обратить внимание на рост недовольства и протеста в земской интеллигенции вызывает чувство растерянного недоумения и у Надеждина (“господи, да не для земцев ли этот орган?”, “Канун”, с. 129), и у “экономистов” (№ 12 “Искры”, письмо), и у многих практиков. При этих условиях “начать” можно только с того, чтобы побудить людей думать обо всем этом, побудить их суммировать и обобщать все и всяческие проблески брожения и активной борьбы. “Живую политическую работу” можно начать в наше время принижения социал-демократических задач исключительно с живой политической агитации, невозможной без общерусской, часто выходящей и правильно распространяемой газеты.

Люди, усматривающие в “плане” “Искры” проявление “литературщины”, не поняли совершенно самой сути плана, увидев цель в том, что выдвигается как наиболее подходящее в настоящий момент средство. Эти люди не дали себе труда подумать о двух сравнениях, которыми наглядно иллюстрировался предлагаемый план. Постановка общерусской политической газеты — говорилось в “Искре” — должна быть основной нитью, держась которой мы могли бы неуклонно развивать, углублять и расширять эту организацию (т. е. революционную организацию, всегда готовую к поддержке всякого протеста и всякой вспышки). Скажите, пожалуйста: когда каменщики кладут в разных местах камни громадной и совершенно невиданной постройки, — не “бумажное” ли это дело проведение нитки, помогающей находить правильное место для кладки, указывающей на конечную цель общей работы, дающей возможность пустить в ход не только каждый камень, но и каждый кусок камня, который, смыкаясь с предыдущими и последующими, возводит законченную и всеобъемлющую линию? И разве мы не переживаем как раз такого момента в нашей партийной жизни, когда у нас есть и камни и каменщики, а не хватает именно видимой для всех нити, за которую все могли бы взяться? Пусть кричат, что, протягивая нить, мы хотим командовать: если бы мы хотели командовать, господа, мы бы написали вместо “Искра № I” — “Рабочая Газета № З”, как нам предлагали некоторые товарищи и как мы имели бы полное право сделать после тех событий, о которых было рассказано выше. Но мы не сделали этого: мы хотели оставить себе свободные руки для непримиримой борьбы со всякими лжесоциал-демократами; мы хотели, чтобы нашу нитку, ежели она проведена правильно, стали уважать за ее правильность, а не за то, что она проведена официальным органом.

“Вопрос объединения местной деятельности в центральных органах вертится в заколдованном кругу, — поучает нас Л. Надеждин, — для объединения требуется однородность элементов, а эта однородность сама может быть создана только чем-нибудь объединяющим, но это объединяющее может явиться продуктом сильных местных организаций, которые теперь отнюдь не отличаются однородным характером”. Истина столь же почтенная и столь же бесспорная, как и та, что надо воспитывав сильные политические организации. Истина столь же, как и та, бесплодная. Всякий вопрос “вертится в заколдованном кругу”, ибо вся политическая жизнь есть бесконечная цепь из бесконечного ряда звеньев. Все искусство политика в том и состоит, чтобы найти и крепко-крепко уцепиться за такое именно звенышко, которое всего меньше может быть выбито из рук, которое всего важнее в данный момент, которое всего более гарантирует обладателю звенышка обладание всей цепью. Будь у нас отряд опытных каменщиков, настолько спевшихся, чтобы они и без нитки могли класть камни именно там, где нужно (это вовсе не невозможно, если говорить абстрактно), — тогда мы могли бы, пожалуй, взяться и за другое звенышко. Но в том-то и беда, что опытных и спевшихся каменщиков у нас еще нет, что камни сплошь да рядом кладутся совсем зря, кладутся не по общей нитке, а до того раздробленно, что неприятель сдувает их, как будто бы это были не камни, а песчинки.

Другое сравнение: “Газета — не только коллективный пропагандист и коллективный агитатор, но также и коллективный организатор. В этом последнем отношении ее можно сравнить с лесами, которые строятся вокруг возводимого здания, намечают контуры постройки, облегчают сношения между отдельными строителями, помогают им распределять работу и обозревать общие результаты, достигнутые организованным трудом”. Не правда ли, как это похоже на преувеличение своей роли литератором, человеком кабинетной работы? Леса для самого жилища вовсе не требуются, леса строятся из худшего материала, леса возводятся на небольшой срок и выкидываются в печку, раз только здание хотя бы вчерне закончено. Относительно построек революционных организаций опыт свидетельствует, что их и без лесов удается иногда построить — возьмите семидесятые годы. Но теперь у нас и представить себе нельзя возможности возвести без лесов необходимую для нас постройку.

Надеждин не соглашайся с этим и говорит: “вокруг газеты, в деле для нее соберется народ, сорганизуется — думает “Искра”. Да ему гораздо ближе собраться и сорганизоваться вокруг дела более конкретного!)) Так, как: “гораздо ближе вокруг более конкретного”... Русская пословица говорит: не плюй в колодец, — пригодится воды напиться. Но есть люди, что не прочь напиться и из такого колодца, в который уже наплевано. До каких только гадостей не договорились наши великолепные легальные “критики марксизма” и нелегальные поклонники “Рабочей Мысли” во имя этой большей конкретности! Как придавлено все наше движение нашей узостью, безынициативностью и робостью, оправдываемой традиционными доводами “гораздо ближе вокруг более конкретного”! И Надеждин, — считающий себя особенно чутким к “жизни”, осуждающий особенно строго “кабинетных” людей, обвиняющий (с претензией на остроумие) “Искру” в слабости везде видеть “экономизм”, воображающий, что он стоит гораздо выше этого деления на ортодоксов и критиков, — не замечает того, что он играет своими доводами на руку возмущающей его узости, что он пьет из самого что ни на есть проплеванного колодца! Да, самого искреннего возмущения узостью, самого горячего желанья поднять преклоняющихся перед ней людей еще недостаточно, если возмущающийся носится без руля и без ветрил и так же “стихийно”, как и революционеры 70-х годов, хватается за “эксцитативный террор”, за “аграрный террор”, за “набат” и т. п. Посмотрите на это “более конкретное”, вокруг чего — он думает — “гораздо ближе” будет собраться и сорганизоваться: 1. местные газеты; 2. приготовление к демонстрациям;. 3. работа среди безработных. С первого же взгляда видно, что все эти дела выхвачены совершенно случайно, наудачу, чтобы сказать что-нибудь, ибо, как бы мы ни смотрели на них, видеть в них что-либо специально пригодное “собрать и сорганизовать” совсем уже несуразно. Ведь тот же самый Надеждин парой страниц ниже говорит: “пора бы нам просто констатировать факт: на местах ведется крайне жалкая работа, комитеты не делают и десятой части того, что могли бы делать... те объединяющие центры, какие у нас есть теперь, это — фикция, это — революционная канцелярщина, взаимное пожалование друг друга в генералы, и так будет до тех пор, пока не вырастут местные сильные организации”. В этих словах, несомненно, наряду с преувеличениями, заключается много горькой истины, и неужели Надеждин не видит связи между жалкой работой на местах и той узостью кругозора деятелей, узостью размаха их деятельности, которые неизбежны при неподготовленности замыкающихся в рамки местных организаций деятелей? Неужели он, подобно автору статьи об организации в “Свободе”, забыл о том, как переход к широкой местной прессе (с 1898 года) сопровождался особенным усилением “экономизма” и “кустарничества”? Да если бы даже и возможна была сколько-нибудь удовлетворительная постановка “широкой местной прессы” (а мы показали выше, что она невозможна, за исключением совершенно особенных случаев), то и тогда местные органы не могли бы “собрать и сорганизовать” все силы революционеров для общего натиска на самодержавие, для руководства единой борьбой. Не забудьте, что речь идет здесь только о “собирающем”, об организаторском значении газеты, и мы могли бы предложить защищающему раздробленность Надеждину им же поставленный иронический вопрос: “не получили ли мы откуда-нибудь в наследство 200 000 революционных организаторских сил?”. Далее, “приготовление к демонстрациям” нельзя противопоставлять плану “Искры” уже потому, что этот план как раз самые широкие демонстрации и предусматривает как одну из целей; речь же идет о выборе практического средства. Надеждин опять запутался здесь, упустив из виду, что “приготовлять” демонстрации (до сих пор происходившие в громадном большинстве случаев совершенно стихийно) может только уже “собранное и сорганизованное” войско, а мы именно не умеем собрать и сорганизовать. “Работа среди безработных”. Опять та же путаница, ибо это тоже представляет из себя одно из военных действий мобилизованного войска, а не план мобилизовать войско. До какой степени и тут недооценивает Надеждин вреда нашей раздробленности, отсутствия у нас “200 000 сил”, видно из следующего. “Искру” упрекали многие (в том числе и Надеждин) за бедность сведений о безработице, за случайность корреспонденции о самых обыденных явлениях деревенской жизни. Упрек справедлив, но “Искра” тут “без вины виновата”. Мы стараемся “провести ниточку” и через деревню, но каменщиков там почти нигде нет, и приходится поощрять всякого, сообщающего даже обыденный факт, — в надежде, что это умножит число сотрудников по этой области и научит всех нас выбирать, наконец, и действительно выпуклые факты. Но материала-то для учебы так мало, что без обобщения его по всей России учиться решительно не на чем. Несомненно, что человек, обладающий хотя приблизительно такими же агитаторскими способностями и таким знанием жизни босяка, какие видны у Надеждина, мог бы оказать агитацией среди безработных неоценимые услуги движению, — но такой человек зарыл бы в землю свой талант, если бы не позаботился оповещать всех русских товарищей о каждом шаге своей работы на поученье и пример людям, которые, в массе своей, и не умеют еще взяться за новое дело.

О важности объединения, о необходимости “собрать и сорганизовать” говорят теперь решительно все, но нет в большинстве случаев никакого определенного представления о том, с чего начать и как веет это дело объединения. Все согласятся, наверное, что если мы “объединяем” отдельные — скажем, районные — кружки одного города, то для этого необходимы общие учреждения, т. е. не одно только общее званье “союза”, а действительно общая работа, обмен материалом, опытом и силами, распределение функций уже не только по районам, а по специальностям всей городской деятельности. Всякий согласится, что солидный конспиративный аппарат не окупится (если можно употребить коммерческое выражение) “средствами” (и материальными и личными, разумеется) одного района, что на этом узком поприще не развернуться таланту специалиста. То же самое относится, однако, и к объединению разных городов, ибо и такое поприще, как отдельная местность, оказывается и оказалось уже в истории нашего социал-демократического движения непомерно узким: мы это подробно доказывали выше на примере и политической агитации и организационной работы. Надо, необходимо надо и прежде всего надо расширить это поприще, создать фактическую связь между городами на регулярной общей работе, ибо раздробленность придавливает людей, которые “сидят, как в яме” (по выражению автора одного письма в “Искру”), не зная, что делается на белом свете, у кого им поучиться, как добыть себе опыт, как удовлетворить желание широкой деятельности. И я продолжаю настаивать, что эту фактическую связь можно начать создавать только на общей газете, как единственном регулярном общерусском предприятии, суммирующем итоги самых разнообразных видов деятельности и тем подталкивающем людей идти неустанно вперед по всем многочисленным путям, ведущим к революции, как все дороги ведут в Рим. Если мы не на словах только хотим объединения, то надо, чтобы каждый местный кружок тотчас же уделил, скажем, четверть своих сил активной работе над общим делом, и газета сразу показывает ему общий абрис, размеры и характер этого дела, показывает, какие именно пробелы всего сильнее ощущаются во всей общерусской деятельности, где нет агитации, где слабы связи, какие колесики громадного общего механизма мог бы данный кружок подправить или заменить лучшими. Кружок, не работавший еще, а только ищущий работы, мог бы начинать уже не как кустарь в отдельной маленькой мастерской, не ведающий ни развития “промышленности” до него, ни общего состояния данных промышленных способов производства, а как участник широкого предприятия, отражающего весь общереволюционный натиск на самодержавие. И чем совершеннее была бы отделка каждого колесика, чем больше число детальных работников над общим делом, тем чаще становилась бы наша сеть и тем меньше смятения в общих рядах вызывали бы неизбежные провалы.

Фактическую связь начала бы создавать уже одна функция распространения газеты (если бы таковая заслуживала названия газеты, т. е. выходила регулярно и не раз в месяц, как выходят толстые журналы, а раза четыре в месяц). Теперь сношения между городами по надобностям революционного дела являются величайшей редкостью и, во всяком случае, исключением; тогда эти сношения стали бы правилом и обеспечивали, разумеется, не только распространение газеты, а также (что гораздо важнее) обмен опытом, материалами, силами и средствами. Размах организационной работы сразу стал бы во много раз шире, и успех одной местности поощрял бы постоянно к дальнейшему усовершенствованию, к желанию воспользоваться готовым уже опытом действующего в другом конце страны товарища. Местная работа стала бы гораздо богаче и разностороннее, чем теперь: политические и экономические обличения, собираемые по всей России, давали бы умственную пищу рабочим всех профессий и всех ступеней развития, давали материал и повод для бесед и чтений по самым разнообразным вопросам, поднятым к тому же и намеками легальной печати, и разговорами в обществе, и “стыдливыми” правительственными сообщениями. Каждая вспышка, каждая демонстрация оценивалась и обсуждалась бы со всех сторон во всех концах России, вызывая желание не отстать от других, сделать лучше других — (мы, социалисты, вовсе не отвергаем вообще всякого соревнования, всякой “конкуренции”!), — подготовить сознательно то, что в первый раз вышло как-то стихийно, воспользоваться благоприятными условиями данной местности или данного момента для видоизменения плана атаки и проч. В то же время это оживление местной работы не приводило бы к тому отчаянному “предсмертному” напряжению всех сил и постановке ребром всех людей, каковым является зачастую теперь всякая демонстрация или всякий номер местной газеты: с одной стороны, полиции гораздо труднее добраться до “корней”, раз неизвестно, в какой местности надо искать их; с другой стороны, регулярная общая работа приучала бы людей сообразовать силу данной атаки с данным состоянием сил такого-то отряда общей армии (сейчас о таком сообразовании почти никто никогда и не думает, ибо атаки случаются на девять десятых стихийно) и облегчала бы “перевозку” из другого места не только литературы, но и революционных сил.

Теперь эти силы истекают в массе случаев кровью на узкой местной работе, а тогда являлась бы возможность и постоянно были бы поводы перебрасывать сколько-нибудь способного агитатора или организатора из конца в конец страны. Начиная с маленькой поездки по делам партии на счет партии, люди привыкали бы переходить целиком на содержание партии, делаться профессиональными революционерами, вырабатывать из себя настоящих политических вождей.

И если бы нам действительно удалось достигнуть того, чтобы все или значительное большинство местных комитетов, местных групп и кружков активно взялись за общее дело, мы могли бы в самом недалеком будущем поставить еженедельную газету, регулярно распространяемую в десятках тысяч экземпляров по всей России. Эта газета стала бы частичкой громадного кузнечного меха, раздувающего каждую искру классовой борьбы и народного возмущения в общий пожар. Вокруг этого, самого по себе очень еще невинного и очень еще небольшого, но регулярного и в полном значении слова общего дела систематически подбиралась и обучалась бы постоянная армия испытанных борцов. По лесам или подмосткам этой общей организационной постройки скоро поднялись и выдвинулись бы из наших революционеров социал-демократические Желябовы, из наших рабочих русские Бебели, которые встали бы во главе мобилизованной армии и подняли весь народ на расправу с позором и проклятьем России.

Вот о чем нам надо мечтать!

“Надо мечтать!” Написал я эти слова и испугался. Мне представилось, что я сижу на “объединительном съезде”, против меня сидят редакторы и сотрудники “Рабочего Дела”. И вот встает товарищ Мартынов и грозно обращается ко мне: “А позвольте вас спросить, имеет ли еще автономная редакция право мечтать без предварительного опроса комитетов партии?”. А за ним встает товарищ Кричевский и (философски углубляя товарища Мартынова, который уже давно углубил товарища Плеханова) еще более грозно продолжает: “Я иду дальше. Я спрашиваю, имеет ли вообще право мечтать марксист, если он не забывает, что по Марксу человечество всегда ставит себе осуществимые задачи и что тактика есть процесс роста задач, растущих вместе с партией?”.

От одной мысли об этих грозных вопросах у меня мороз подирает по коже, и я думаю только — куда бы мне спрятаться. Попробую спрятаться за Писарева.

“Разлад разладу рознь, — писал по поводу вопроса о разладе между мечтой и действительностью Писарев. — Моя мечта может обгонять естественный ход событий или же она может хватать совершенно в сторону, туда, куда никакой естественный ход событий никогда не может прийти. В первом случае мечта не приносит никакого вреда; она может даже поддерживать и усиливать энергию трудящегося человека... В подобных мечтах нет ничего такого, что извращало или парализовало бы рабочую силу. Даже совсем напротив. Если бы человек был совершенно лишен способности мечтать таким образом, если бы он не мог изредка забегать вперед и созерцать воображением своим в цельной и законченной картине то самое творение, которое только что начинает складываться под его руками, — тогда я решительно не могу представить, какая побудительная причина заставляла бы человека предпринимать и доводить до конца обширные и утомительные работы в области искусства, науки и практической жизни... Разлад между мечтой и действительностью не приносит никакого вреда, если только мечтающая личность серьезно верит в свою мечту, внимательно вглядываясь в жизнь, сравнивает свои наблюдения с своими воздушными замками и вообще добросовестно работает над осуществлением своей фантазии. Когда есть какое-нибудь соприкосновение между мечтой и жизнью, тогда все обстоит благополучно”.

Вот такого-то рода мечтаний, к несчастью, слишком мало в нашем движении. И виноваты в этом больше всего кичащиеся своей трезвенностью, своей “близостью” к “конкретному” представители легальной критики и нелегального “хвостизма”.

в) КАКОГО ТИПА ОРГАНИЗАЦИЯ НАМ НУЖНА?

Из предыдущего читатель видит, что наша “тактика-план” состоит в отрицании немедленного призыва к штурму, в требовании устроить “правильную осаду неприятельской крепости”, или иначе в требовании направить все усилия на то, чтобы собрать, сорганизовать и мобилизовать постоянное войско. Когда мы осмеяли “Рабочее Дело” за его прыжок от “экономизма” к воплям о штурме (раздавшимся в апреле 1901 г. в № 6 “Листка “Р. Дела””), оно обрушилось, разумеется, на нас с обвинением в “доктринерстве”, непонимании революционного долга, в призыве к осторожности и т. п. Нас нисколько не удивили, конечно, эти обвинения в устах людей, не имеющих никаких устоев и отделывающихся глубокомысленной “тактикой-процессом”, как не удивило и то, что такие обвинения повторил Надеждин, питающий вообще самое величественное презрение к прочным программным и тактическим устоям.

Говорят, что история не повторяется. Но Надеждин изо всех сил старается повторить ее и усердно копирует Ткачева, разнося “революционное культурничество”, крича о “набате вечевого колокола”, об особой “точке зрения кануна революции” и т. п. Он забывает, по-видимому, известное изречение, что если оригинал исторического события представляет из себя трагедию, то копия с него является лишь фарсом. Подготовленная проповедью Ткачева и осуществленная посредством “устрашающего” и действительно устрашавшего террора попытка захватить власть — была величественна, а “эксцитативный” террор маленького Ткачева просто смешон и особенно смешон, когда дополняется идеей организации середняков.

“Если бы “Искра”, — пишет Надеждин, — вышла из своей сферы литературщины, она увидела бы, что это (такие явления, как письмо рабочего в “Искре” № 7, и т. п.) симптомы того, что очень-очень скоро начнется “штурм”, и говорить теперь (sic!) об организации, тянущейся нитками от общерусской газеты, это — плодить кабинетные мысли и кабинетную работу”. Посмотрите же, какая это невообразимая путаница: с одной стороны, эксцитативный террор и “организация середняков” наряду с мнением, что “гораздо ближе” собраться вокруг “более конкретного”, вроде местных газет, — ас другой стороны, “теперь” говорить об общерусской организации значит плодить кабинетные мысли, т. е., говоря прямее и проще, “теперь” уже поздно! А “широкая постановка местных газет”, — это не поздно, почтеннейший Л. Надеждин? И сравните с этим точку зрения и тактику “Искры”: эксцитативный террор — пустяки, говорить об организации именно середняков и о широкой постановке местных газет значит открывать настежь дверь “экономизму”. Надо говорить о единой общерусской организации революционеров, и говорить о ней не поздно до тех самых пор, когда начнется настоящий, а не бумажный штурм.

“Да, насчет организации у нас обстоят дела крайне не блестяще, — продолжает Надеждин, — да, “Искра” совершенно права, говоря, что главная масса наших военных сил — добровольцы и повстанцы... Это хорошо, что вы трезво представляете себе положение наших сил, но зачем же при этом забывать, что толпа вовсе не наша и что поэтому ома у нас не спросит, когда открывать военные действия, и пойдет “бунтоваться”... Когда выступит сама толпа с ее стихийной разрушительной силой, ведь она может смять, оттереть “постоянное войско”, в которое всё собирались, да не поспели вносить чрезвычайно систематическую организацию”. (Курсив наш.)

Удивительная логика! Именно потому, что “толпа не наша”, неразумно и неприлично кричать о “штурме” сию минуту, ибо штурм есть атака постоянного войска, а не стихийный взрыв толпы. Именно потому, что толпа может смять и оттереть постоянное войско, нам обязательно необходимо “поспевать” за стихийным подъемом со своей работой “внесения чрезвычайно систематической организации” в постоянное войско, ибо, чем больше “поспеем” мы внести такой организованности, тем более вероятно, что постоянное войско не будет смято толпой, а встанет впереди и во главе толпы. Надеждин путается потому, что воображает, будто это систематически организуемое войско занято чем-либо отрывающим его от толпы, тогда как на самом деле оно занято исключительно всесторонней и всеобъемлющей политической агитацией, т. е. именно работой, сближающей и сливающей воедино стихийно-разрушительную силу толпы и сознательно-разрушительную силу организации революционеров. Ведь вы, господа, валите с больной головы на здоровую, ибо именно группа “Свобода”, внося в программу террор, тем самым зовет к организации террористов, а такая организация действительно отвлекла бы наше войско от сближения его с толпой, которая еще, к сожалению, не наша, которая еще, к сожалению, не спрашивает или мало спрашивает нас о том, когда и как открывать военные действия.

“Мы проглядим самое революцию, — продолжает Надеждин пугать “Искру”, — как проглядели нынешние события, свалившиеся нам словно снег на голову”. Эта фраза, в связи с приведенными выше, наглядно показывает нам нелепость сочиненной “Свободою” особой “точки зрения кануна революции”. Особая “точка зрения” сводится, если прямо говорить, к тому, что “теперь” поздно уже рассуждать и готовиться. Если так, о почтеннейший враг “литературщины”, — то к чему же было писать на 132 печатных страницах “о вопросах теории и тактики”? Не находите ли вы, что “точке зрения кавуна революции” более приличествовало бы издание 132 тысяч листков с кратким воззванием: “бей их!”?

Проглядеть революцию всего менее рискует именно тот, кто ставит во главу угла всей своей и программы, и тактики, и организационной работы всенародную политическую агитацию, как делает “Искра”. Люди, занятые по всей России витьем нитей организации, тянущейся от общерусской газеты, не только не проглядели весенних событий, а дали нам, наоборот, возможность предсказать их. Не проглядели они и тех демонстраций, которые описаны в №№ 13 и 14 “Искры”: напротив, они участвовали в них, живо сознавая свою обязанность идти на помощь стихийному подъему толпы и помогая в то же время, чрез посредство газеты, ознакомляться с этими демонстрациями и утилизировать их опыт всем русским товарищам. Не проглядят они, если живы будут, и революции, которая потребует от нас прежде всего и больше всего опытности в агитации, уменья поддерживать (по-социал-демократически поддерживать) всякий протест, уменья направлять стихийное движение, оберегая его и от ошибок друзей, и от ловушек врагов!

Мы подошли таким образом к последнему соображению, которое заставляет нас особенно настаивать на плане организации вокруг общерусской газеты, посредством совместной работы над общей газетой. Только такая организация обеспечит необходимую для социал-демократической боевой организации гибкость, т. е. способность приспособляться немедленно к самым разнообразным и быстро меняющимся условиям борьбы, уменье, “с одной стороны, уклониться от сражения в открытом поле с подавляющим своей силою неприятелем, когда он собрал на одном пункте все силы, а с другой стороны, пользоваться неповоротливостью этого неприятеля и нападать на него там и тогда, где всего менее ожидают нападения”. Было бы величайшей ошибкой строить партийную организацию в расчете только на взрыв и уличную борьбу или только на “поступательный ход серой текущей борьбы”. Мы должны всегда вести нашу будничную работу и всегда быть готовы ко всему, потому что предвидеть заранее смену периодов взрыва периодами затишья очень часто бывает почти невозможно, а в тех случаях, когда возможно, нельзя было бы воспользоваться этим предвидением для перестройки организации, ибо смена эта в самодержавной стране происходит поразительно быстро, будучи иногда связана с одним ночным набегом царских янычар. И самое революцию надо представлять себе отнюдь не в форме единичного акта (как мерещится, по-видимому, Надеждиным), а в форме нескольких быстрых смен более или менее сильного взрыва и более или менее сильного затишья. Поэтому основным содержанием деятельности нашей партийной организации, фокусом этой деятельности должна быть такая работа, которая и возможна и нужна, как в период самого сильного взрыва, так и в период полнейшего затишья, именно: работа политической агитации, объединенной по всей России, освещающей все стороны жизни и направленной в самые широкие массы. А эта работа немыслима в современной России без общерусской, очень часто выходящей газеты. Организация, складывающаяся сама собою вокруг этой газеты, организация ее сотрудников (в широком смысле слова, т. е. всех трудящихся над ней) будет именно готова на все, начиная от спасенья чести, престижа и преемственности партии в момент наибольшего революционного “угнетения” и кончая подготовкой, назначением и проведением всенародного вооруженного восстания.

В самом деле, представьте себе очень обычный у нас случай полного провала в одной или нескольких местностях. При отсутствии у всех местных организаций одного общего регулярного дела такие провалы сопровождаются часто перерывом работы на много месяцев. При наличности же общего дела у всех, — достаточно было бы, при самом сильном провале, нескольких недель работы двух-трех энергичных людей, чтобы связать с общим центром новые кружки молодежи, возникающие, как известно, весьма быстро даже теперь; — а когда это общее дело, страдающее от провала, у всех на виду, то новые кружки могут возникать и связываться с ним еще быстрее.

С другой стороны, представьте себе народное восстание. В настоящее время, вероятно, все согласятся, что мы должны думать о нем и готовиться к нему. Но как готовиться? Не назначить же Центральному Комитету агентов по всем местам для подготовки восстания! Если бы у нас и был ЦК, он таким назначением ровно ничего не достиг бы при современных русских условиях. Наоборот, сеть агентов, складывающаяся сама собой на работе по постановке и распространению общей газеты, не должна была бы “сидеть и ждать” лозунга к восстанию, а делала бы именно такое регулярное дело, которое гарантировало бы ей наибольшую вероятность успеха в случае восстания. Именно такое дело закрепляло бы связи и с самыми широкими массами рабочих и со всеми недовольными самодержавием слоями, что так важно для восстания. Именно на таком деле вырабатывалась бы способность верно оценивать общее политическое положение и, следовательно, способность выбрать подходящий момент для восстания. Именно такое дело приучало бы все местные организации откликаться одновременно на одни и те же волнующие всю Россию политические вопросы, случаи и происшествия, отвечать на эти “происшествия” возможно энергичнее, возможно единообразнее и целесообразнее, — а ведь восстание есть, в сущности, самый энергичный, самый единообразный и самый целесообразный “ответ” всего народа правительству. Именно такое дело, наконец, приучало бы все революционные организации во всех концах России вести самые постоянные и в то же время самые конспиративные сношения, создающие фактическое единство партии, — а без таких сношений невозможно коллективно обсудить план восстания и принять те необходимые подготовительные меры накануне его, которые должны быть сохранены в строжайшей тайне.

Одним словом, “план общерусской политической газеты” не только не представляет из себя плод кабинетной работы лиц, зараженных доктринерством и литературщиной (как это показалось плохо вдумавшимся в него людям), а наоборот, он является самым практическим планом начать со всех сторон и сейчас же готовиться к восстанию, не забывая в то же время ни на минуту своей будничной насущной работы.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

История русской социал-демократии явственно распадается на три периода.

Первый период обнимает около десяти лет, приблизительно 1884—1894 гг. Это был период возникновения и упрочения теории и программы социал-демократии. Число сторонников нового направления в России измерялось единицами. Социал-демократия существовала без рабочего движения, переживая, как политическая партия, процесс утробного развития.

Второй период обнимает три-четыре года, 1894—1898 гг. Социал-демократия появляется на свет божий, как общественное движение, как подъем народных масс, как политическая партия. Это — период детства и отрочества. С быстротой эпидемии распространяется повальное увлечение интеллигенции борьбой с народничеством и хождением к рабочим, повальное увлечение рабочих стачками. Движение делает громадные успехи. Большинство руководителей — совсем молодые люди, далеко не достигшие того “тридцатипятилетнего возраста”, который казался г. Н. Михайловскому какой-то естественной гранью. Благодаря своей молодости, они оказываются неподготовленными к практической работе и поразительно быстро сходят со сцены. Но размах работы у них большей частью был очень широкий. Многие из них начинали революционно мыслить, как народовольцы. Почти все в ранней юности восторженно преклонялись перед героями террора. Отказ от обаятельного впечатления этой геройской традиции стоил борьбы, сопровождался разрывом с людьми, которые во что бы то ни стало хотели остаться верными “Народной воле” и которых молодые социал-демократы высоко уважали. Борьба заставляла учиться, читать нелегальные произведения всяких направлений, заниматься усиленно вопросами легального народничества. Воспитанные на этой борьбе социал-демократы шли в рабочее движение, “ни на минуту” не забывая ни о теории марксизма, озарившей их ярким светом, ни о задаче низвержения самодержавия. Образование партии весной 1898 года было самым рельефным и в то же время последним делом социал-демократов этой полосы.

Третий период подготовляется, как мы видели, в 1897 году и окончательно выступает на смену второго периода в 1898 году (1898—?). Это—период разброда, распадения, шатания. В отрочестве бывает так, что голос у человека ломается. Вот и у русской социал-демократии этого периода стал ломаться голос, стал звучать фальшью, — с одной стороны, в произведениях гг. Струве и Прокоповича., Булгакова и Бердяева, с другой стороны — у В. И—на и Р. М., у Б. Кричевского и Мартынова. Но брели розно и шли назад только руководители: само движение продолжало расти и делать громадные шаги вперед. Пролетарская борьба захватывала новые слои рабочих и распространялась по всей России, влияя в то же время косвенно и на оживление демократического духа в студенчестве и в других слоях населения. Сознательность же руководителей спасовала перед широтой и силой стихийного подъема среди социал-демократов преобладала уже другая полоса — полоса деятелей, воспитавшихся почти только на одной “легальной” марксистской литературе, а ее было тем более недостаточно, чем большей сознательности требовала от них стихийность массы. Руководители не только оказывались позади и в теоретическом отношении (“свобода критики”) и в практическом (“кустарничество”), но пытались защищать свою отсталость всякими выспренними доводами. Социал-демократизм принижался до тред-юнионизма и брентанистами легальной и хвостистами нелегальной литературы. Программа “Credo” начинала осуществляться, особенно когда “кустарничество” социал-демократов вызвало оживление революционных не социал-демократических направлений.

И вот, если читатель упрекнет меня за то, что я чересчур подробно занимался каким-то “Раб. Делом”, я отвечу на это: “Р. Дело” приобрело “историческое” значение потому, что всего рельефнее отразило в себе “дух” этого третьего периода. Не последовательный Р. М., а именно флюгерствующие Кричевские и Мартыновы могли настоящим образом выразить разброд и шатания, готовность идти на уступки и перед “критикой”, и перед “экономизмом”, и перед терроризмом. Не величественное пренебрежение к практике со стороны какого-нибудь поклонника “абсолюта” характерно для этого периода, а именно соединение мелкого практицизма с полнейшей теоретической беззаботностью. Не столько прямым отрицанием “великих слов” занимались герои этого периода, сколько их опошлением: научный социализм перестал быть целостной революционной теорией, а превращался в мешанину, к которой “свободно” добавляли жидкости из всякого нового немецкого учебника; лозунг “классовая борьба” не толкал вперед к все более широкой, все более энергичной деятельности, а служил средством успокоения, так как ведь “экономическая борьба неразрывно связана с политической”; идея партии не служила призывом к созданию боевой организации революционеров, а оправдывала какую-то “революционную канцелярщину” и ребяческую игру в “демократические” формы.

Когда кончается третий и начинается четвертый период (во всяком случае предвещаемый уже многими признаками), — мы не знаем. Из области истории мы переходим здесь в область настоящего, отчасти будущего.

Но мы твердо верим, что четвертый период поведет к упрочению воинствующего марксизма, что из кризиса русская социал-демократия выйдет окрепшей и возмужавшей, что “на смену” арьергарда оппортунистов выступит действительный передовой отряд самого революционного класса.

В смысле призыва к такой “смене” и сводя вместе все изложенное выше, мы можем на вопрос: что делать? дать краткий ответ:

Ликвидировать третий период.

Приложение

ПОПЫТКА ОБЪЕДИНЕНИЯ “ИСКРЫ”

С “РАБОЧИМ ДЕЛОМ”

Нам остается обрисовать ту тактику, которую приняла и последовательно проводила “Искра” в организационных отношениях к “Раб. Делу”. Тактика эта выражена вполне уже в № 1 “Искры”, в статье о “Расколе в Заграничном союзе русских социал-демократов”. Мы сразу встали на ту точку зрения, что настоящий “Союз русских социал-демократов за границей”, который был признан на первом съезде нашей партии ее заграничным представителем, раскололся на две организации; —что вопрос о представительстве партии остается открытым, будучи только временно и условно решен тем, что на Парижском международном конгрессе в постоянное Международное социалистическое бюро было выбрано от России два члена, по одному от каждой части расколовшегося “Союза”. Мы заявили, что по существу “Раб. Дело” не право, мы решительно встали в принципиальном отношении на сторону группы “Осв. труда”, но отказались в то же время входить в подробности раскола и отметили заслугу “Союза” в области чисто практической работы.

Таким образом, наша позиция была до известной степени выжидательная: мы сделали уступку господствовавшему среди большинства русских социал-демократов мнению, что рука об руку с “Союзом” могут работать и самые решительные враги “экономизма”, ибо “Союз” не раз заявлял о своем принципиальном согласии с группой “Освобождение труда”, не претендуя, будто бы, на самостоятельную физиономию в коренных вопросах теории и тактики. Правильность занятой нами позиции косвенно была подтверждена тем, что почти одновременно с выходом первого номера “Искры” (декабрь 1900) от “Союза” отделились три члена, которые образовали так называемую “Группу инициаторов” и обратились: 1. к заграничному отделу организации “Искры”, 2. к революционной организации “Социал-демократ” и 3. к “Союзу” — с предложением посредничества в ведении переговоров о примирении. Первые две организации сразу ответили согласием, третья — отказом. Правда, когда один оратор изложил эти факты на “объединительном” съезде прошлого года, член администрации “Союза” заявил, что их отказ был вызван исключительно тем, что “Союз” был недоволен составом группы инициаторов. Считая своим долгом привести это объяснение, я не могу, однако, не заметить с своей стороны, что считаю его неудовлетворительным: зная о согласии двух организаций на переговоры, “Союз” мог обратиться к ним и через другого посредника или непосредственно.

Весной 1901 г. с прямой полемикой против “Р. Дела” выступила и “Заря” (.№ 1, апрель) и “Искра” (№ 4, май). Последняя особенно напала на “Исторический поворот” “Р. Дела”, которое в своем апрельском листке, следовательно, уже после весенних событий, проявило неустойчивость по отношению к увлечению террором и “кровавыми” призывами. Несмотря на эту полемику, “Союз” ответил согласием на возобновление переговоров о примирении при посредстве новой группы “примирителей”. Предварительная конференция из представителей от трех вышеназванных организаций состоялась в июне и выработала проект договора на базисе подробнейшего “принципиального соглашения”, напечатанного “Союзом” в брошюре “Два съезда” и Лигой в брошюре “Документы “объединительного” съезда”.

Содержание этого принципиального соглашения (или резолюций июньской конференции, как его чаще называют) показывает с полнейшей ясностью, что мы ставили непременным условием соединения самое решительное отрицание всех и всяких проявлений оппортунизма вообще и русского оппортунизма в частности. “Мы отвергаем, — гласит 1 п., — всякие попытки внесения оппортунизма в классовую борьбу пролетариата, — попытки, выразившиеся в так называемом “экономизме”, бернштейнианстве, мильеранизме и т. п.”. “В круг деятельности социал-демократии входит... идейная борьба со всеми противниками революционного марксизма” (4, с); “Во всех сферах организационно-агитационной деятельности социал-демократия не должна ни на минуту упускать из виду ближайшую задачу русского пролетариата — низвержение самодержавия” (5, а); ...“агитация не только на почве повседневной борьбы наемного труда с капиталом” (5, b); ...“не признавая... стадию чисто экономической борьбы и борьбы за частные политические требования” (5, с); ...“считаем важной для движения критику течений, возводящих в принцип... элементарность... и узость низших форм движения” (5, d). Даже совершенно посторонний человек, сколько-нибудь внимательно прочитавший эти резолюции, увидит из самой уже их формулировки, что они направлены против людей, которые были оппортунистами и “экономистами”, которые забывали хотя на минуту о задаче низвержения самодержавия, которые признавали теорию стадий, возводили в принцип узость и пр. И кто хотя сколько-нибудь знаком с полемикой против “Р. Дела” группы “Осв. труда”, “Зари” и “Искры”, тот ни на минуту не усомнится в том, что эти резолюции отвергают пункт за пунктом именно те заблуждения, в которые впадало “Раб. Дело”. Поэтому когда на “объединительном” съезде один из членов “Союза” заявил, что статьи в № 10 “Р. Дела” вызваны не новым “историческим поворотом” “Союза”, а чрезмерной “абстрактностью” резолюций,—то один оратор имел полное право посмеяться над этим. Резолюции не только не абстрактны — ответил он — а невероятно конкретны: одного взгляда на них достаточно, чтобы видеть, что тут “кого-то ловили”.

Это последнее выражение подало повод к характерному эпизоду на съезде. С одной стороны, Б. Кричевский ухватился за слово “ловили”, решив, что это — обмолвка, выдающая дурной умысел с нашей стороны (“подставить ловушку”), и патетически воскликнул: “Кого же именно, кого тут ловили?”.—“Вот, в самом деле, кого?”— иронически спросил Плеханов. — “Я помогу недогадливости товарища Плеханова,—отвечал Б. Кричевский,— я объясню ему, что тут ловили редакцию “Рабочего Дела” (общий хохот). Но мы не дали себя поймать!” (замечания слева: тем хуже для вас!). — С другой стороны, член группы “Борьба” (группы примирителей), говоря против поправок “Союза” к резолюциям и желая защищать нашего оратора, заявил, что выражение “ловили”, очевидно, нечаянно сорвалось в пылу полемики.

Что касается меня, то я думаю, что от такой “защиты” не поздоровится оратору, употребившему разбираемое выражение. Я думаю, что слова “кого-то ловили” “в шутку сказаны, да всерьез задуманы”: мы всегда обвиняли “Р. Дело” в неустойчивости, в шатаниях, и потому, естественно, должны были постараться поймать его, чтобы сделать впредь шатания невозможными. О дурном умысле не могло тут быть и речи, ибо дело шло о принципиальной неустойчивости. И мы сумели “поймать” “Союз” настолько по-товарищески, что июньские резолюции подписал сам Б. Кричевский и еще один член администрации “Союза”.

Статьи в № 10 “Р. Дела” (наши товарищи увидели этот номер только тогда, когда приехали на съезд, за несколько дней до начала заседаний) ясно показали, что с лета по осень в “Союзе” произошел новый поворот: “экономисты” опять взяли верх, и редакция, послушная всякому “веянию”, принялась опять защищать “самых отъявленных бернштейнианцев” и “свободу критики”, защищать “стихийность” и проповедовать устами Мартынова “теорию сужения” сферы нашего политического воздействия (в видах, будто бы, осложнения самого воздействия). Еще раз подтвердилось меткое замечание Парвуса, что оппортуниста трудно поймать какой бы то ни было формулой: он легко подпишет всякую формулу и легко отступит от нее, так как оппортунизм состоит именно в отсутствии сколько-нибудь определенных и твердых принципов. Сегодня оппортунисты отвергли всякие попытки внесения оппортунизма, отвергли всякую узость, обещали торжественно “ни на минуту не забывать о низвержении самодержавия”, вести “агитацию не только на почве повседневной борьбы наемного труда с капиталом” и пр. и пр. А завтра они меняют способ выражения и принимаются за старое под видом защиты стихийности, поступательного хода серой, текущей борьбы, превознесения требований, сулящих осязательные результаты, и т. п. Продолжая утверждать, что в статьях № 10 ““Союз” не видел и не видит никакого еретического отступления от общих принципов проекта конференции” (“Два съезда”, с. 26), “Союз” обнаруживает этим только полную неспособность или нежелание понять суть разногласий.

После № 10 “Р. Д.” нам оставалось сделать только одну попытку: начать общую дискуссию, чтобы убедиться, солидарен ли весь “Союз” с этими статьями и с своей редакцией. “Союз” особенно недоволен нами за это, обвиняя нас в попытке посеять рознь в “Союзе”, в вмешательстве не в свое дело и проч. Обвинения явно неосновательные, ибо при выборной редакции, “поворачивающей” при самом легком ветерке, все зависит именно от направления ветра, и мы определяли это направление в закрытых заседаниях, на которых, кроме членов собравшихся объединяться организаций, никого не было. Внесение от имени “Союза” поправок к июньским резолюциям отняло у нас и последнюю тень надежды на соглашение. Поправки документально засвидетельствовали новый поворот к “экономизму” и солидарность большинства “Союза” с № 10 “Р. Д.”. Из круга проявлений оппортунизма вычеркивался “так называемый экономизм” (ввиду якобы “неопределенности смысла” этих трех слов, — хотя из такой мотивировки вытекает лишь необходимость более точно определить сущность широко распространенного заблуждения), вычеркивался и “мильеранизм” (хотя Б. Кричевский защищал его и в “Р. Д.” № 2—3, стр. 83—84 и еще прямее в “Vorwarts'e”). Несмотря на то, что июньские резолюции определенно указали задачу социал-демократии — “руководить всякими проявлениями борьбы пролетариата против всех форм политического, экономического и социального угнетения”, требуя тем самым внесения планомерности и единства во все эти проявления борьбы, — “Союз” добавлял еще совершенно лишние слова, что “экономическая борьба является могучим стимулом массового движения” (сами по себе эти слова бесспорны, но, при существовании узкого “экономизма”, они не могли не дать повода к лжетолкованиям). Мало того, в июньские резолюции вносилось даже прямое сужение “политики” как посредством удаления слов <-ни на минуту” (не забывать о цели низвержения самодержавия), так и посредством добавления слов, что “экономическая борьба есть наиболее широко применимое средство для вовлечения массы в активную политическую борьбу”. Понятно, что после внесения таких поправок все ораторы нашей стороны стали один за другим отказываться от слова, находя совершенно бесполезным дальнейшие переговоры с людьми, опять поворачивающими к “экономизму” и обеспечивающими себе свободу шатания.

“Именно то, что “Союз” считал условием sine qua non прочности будущего соглашения, т. е. сохранения самостоятельной физиономии “Р. Д.” и его автономии, — именно это “Искра” считала камнем преткновения для соглашения” (“Два съезда”, стр. 25). Это очень неточно. На автономию “Р. Дела” мы никогда не посягали. Самостоятельность его физиономии мы действительно безусловно отвергали, если понимать под этим “самостоятельную физиономию” в принципиальных вопросах теории и тактики: июньские резолюции именно и содержат в себе безусловное отрицание такой самостоятельности физиономии, ибо эта “самостоятельность физиономии” на практике всегда означала, повторяем, всяческие шатания и поддержку этими шатаниями господствующего у нас и невыносимого в партийном отношении разброда. Статьями в № 10 и “поправками” “Рабочее Дело” ясно показало свое желание сохранить за собою именно эту самостоятельность физиономии, а такое желание естественно и неизбежно повело к разрыву и объявлению войны. Но мы все готовы были признать “самостоятельную физиономию” “Р. Д.” в смысле сосредоточения его на определенных литературных функциях. Правильное распределение этих функций напрашивалось само собою: 1. научный журнал, 2. политическая газета и 3. популярные сборники и популярные брошюры. Только согласие “Р. Д.” на такое распределение доказало бы искреннее желание его свести окончательно счеты с теми заблуждениями, против которых направлены июньские резолюции, только такое распределение устранило бы всякую возможность трений и обеспечило на самом деле прочность соглашения, послужив в то же время базисом для нового подъема нашего движения и новых успехов его.

Теперь ни один русский социал-демократ не может уже сомневаться в том, что окончательный разрыв революционного направления с оппортунистическим вызван не “организационными” какими-либо обстоятельствами, а именно желанием оппортунистов упрочить самостоятельную физиономию оппортунизма и продолжать вносить в умы путаницу рассуждениями Кричевских и Мартыновых.

ПОПРАВКА К “ЧТО ДЕЛАТЬ?”

“Группа инициаторов”, о которой я рассказываю в брошюре “Что делать?”, стр. 141, просит меня сделать следующую поправку к изложению ее участия в попытке примирения заграничных социал-демократических организаций: “Из трех членов этой группы только один вышел из “Союза” в конце 1900 года, остальные же — в 1901 году, лишь после того, как они убедились в невозможности добиться от “Союза” согласия на конференцию с заграничной организацией “Искры” и “Революционной организацией Социал-демократ”, — в чем и состояло предложение “Группы инициаторов”. Это предложение администрация “Союза” сначала отвергла, мотивируя свой отказ от конференции “некомпетентностью” лиц, входящих в состав посреднической “Группы инициаторов”, причем выразила желание войти в непосредственные сношения с заграничной организацией “Искры”. Вскоре, однако, администрация “Союза” известила “Группу инициаторов”, что она после появления первого номера “Искры”, в котором напечатана заметка о расколе в “Союзе”, изменила свое решение и не желает входить в сношения с “Искрой”. Как объяснить после этого заявление члена администрации “Союза”, что отказ “Союза” от конференции был вызван исключительно недовольством последнего составом “Группы инициаторов”? Правда, непонятно также согласие администрации “Союза” на конференцию в июне прошлого года: ведь заметка в первом номере “Искры” осталась в силе, а “отрицательное” отношение “Искры” к “Союзу” еще яснее выступило в первой книжке “Зари” и 4-ом номере “Искры”, появившихся до июньской конференции”.

Н. Ленин

“Искра” № IS, 1 апреля 1902 г. Печатается по тексту газеты “Искра”

Троцкий Л.Д.

Итоги и перспективы. Движущие силы революции// Троцкий Л.Д. К истории русской революции. М., 1990. С. 99-110.

Пролетарский режим

Достигнуть власти пролетариат может только опираясь на национальный подъем, на общенародное воодушевление. Пролетариат вступит в правительство, как революционный представитель нации, как признанный народный вождь в борьбе с абсолютизмом и крепостным варварством. Но став у власти, пролетариат откроет новую эпоху—эпоху революционного законодательства, положительной политики, -- и здесь сохранение за ним роли признанного выразителя нации вовсе не обеспечено. Первые мероприятия пролетариата—очистка авгиевых конюшен старого режима и изгнание их обитателей—встретят деятельную поддержку всей нации, что бы ни говорили либеральные кастраты о прочности некоторых предрассудков народных масс.

Политическая расчистка будет дополняться демократической реорганизацией всех общественных и государственных отношений. Рабочему правительству придется, под влиянием непосредственных толчков и запросов, вмешиваться решительно во все отношения и явления...

Первым делом оно должно будет вышвырнуть вон всех запятнавших себя народной кровью из армии и администрации, распустить или раскассировать наиболее запятнавшие себя преступлением против народа полки; -- эту работу необходимо будет выполнить в первые же дни, т.е. задолго до того, как возможно будет провести систему выборного и ответственного чиновничества и приступить к организации народной милиции. Но ведь на этом дело не остановится. Пред рабочей демократией немедленно предстанут: вопрос о норме рабочего времени, аграрный вопрос и проблема безработицы...

Несомненно одно. Каждый новый день будет углублять политику пролетариата у власти и все более и более определять ее классовый характер. И вместе с тем будет нарушаться революционная связь между пролетариатом и нацией, классовое расчленение крестьянства выступит в политической форме, антагонизм между составными частями будет расти в той мере, в какой политика рабочего правительства будет самоопределяться и из общедемократической—становиться классовой.

Если отсутствие сложившихся буржуазно- индивидуалистических традиций и антипролетарских предрассудков у крестьянства и интеллигенции и поможет пролетариату стать у власти, то, с другой стороны, нужно принять во внимание, что это отсутствие предрассудков опирается не на политическое сознание, а на политическое варварство, на социальную неоформленность, примитивность, бесхарактерность А все это такие свойства и черты, которые никоим образом не могут создать надежного базиса для последовательной активной политики пролетариата.

Уничтожение сословного крепостничества встретит поддержку всего крестьянства, как тяглового сословия. Подоходно-прогрессивный налог встретит поддержку огромного большинства крестьянства; но законодательные меры в защиту земледельческого пролетариата не только не встретят такого активного сочувствия большинства, но и натолкнутся на активное сопротивление меньшинства.

Пролетариат окажется вынужденным вносить классовую борьбу в деревню и, таким образом, нарушать ту общность интересов, которая несомненно имеется у всего крестьянства, но в сравнительно узких пределах. Пролетариату придется в ближайшие же моменты своего господства искать опоры в противопоставлении деревенской бедноты деревенским богачам, сельскохозяйственного пролетариата—земледельческой буржуазии. Но если неоднородность крестьянства представит затруднения и сузит базис пролетарской политики, то недостаточная классовая дифференциация крестьянства будет создавать препятствия внесению в крестьянство развитой классовой борьбы, на которую мог бы опереться городской пролетариат. Примитивность крестьянства повернется к пролетариату своей враждебной стороной.

Но охлаждение крестьянства, его политическая пассивность, а тем более активное противодействие его верхних слоев, не смогут остаться без влияния на часть интеллигенции и на городское мещанство.

Таким образом, чем определеннее и решительнее будет становиться политика пролетариата у власти, тем уже будет под ним базис, тем зыбче почва под его ногами Все это крайне вероятно, даже неизбежно.

Две главные черты пролетарской политики встретят противодействие со стороны его союзников: это коллективизм и интернационализм.

Мелкобуржуазный характер и политическая примитивность крестьянства, деревенская ограниченность кругозора, оторванность от мировых политических связей и зависимостей представят страшное затруднение для упрочения революционной политики пролетариата у власти.

Представлять себе дело так, что социал-демократия входит во временное правительство, руководит им в период революционно-демократических реформ, отстаивая их наиболее радикальный характер и опираясь при этом на организованный пролетариат, -- и затем, когда демократическая программа выполнена, с.-д. выходит из выстроенного ею здания, уступая место буржуазным партиям, а сама переходит в оппозицию и, таким образом, открывает эпоху парламентарной политики, -- представлять себе дело так значило бы компрометировать самую идею рабочего правительства. И не потому, что это «принципиально» недопустимо, -- такая абстрактная постановка вопроса лишена содержания, -- а потому что это совершенно не реально, это—утопизм худшего сорта, это какой-то революционно-филистерский утопизм. И вот почему.

Разделение нашей программы на минимальную и максимальную имеет громадное и глубоко принципиальное значение при том условии, что власть находится в руках буржуазии. Именно этот факт—принадлежность власти буржуазии—изгоняет из нашей минимальной программы все требования, которые не примиримы с частной собственностью на средства производства. Эти последние требования составляют содержание социалистической революции и их предпосылкой является диктатура пролетариата.

Но раз власть находится в руках революционного правительства с социалистическим большинством, как тотчас-же различие между минимальной и максимальной программой теряет и принципиальное, и непосредственно-практическое значение. Удержаться в рамках этого разграничения пролетарское правительство никоим образом не сможет. Возьмем требование 8-часового рабочего дня. Оно, как известно, отнюдь не противоречит капиталистическим отношениям и потому входит в минимальную программу социал-демократии. Но представим себе картину его реального проведения в революционный период при напряжении всех социальных страстей. Несомненно, новый закон натолкнулся бы на организованное и упорное сопротивление капиталистов—скажем, в форме локаута и закрытия фабрик и заводов. Сотни тысяч рабочих оказались бы выброшенными на улицы. Что бы сделало правительство? Буржуазное правительство, как бы радикально оно ни было, никогда не дало бы делу зайти так далеко, ибо перед закрытыми фабриками и заводами оно оказалось бы бессильным. Оно бы вынуждено было пойти на уступки, 8-часовой рабочий день не был бы введен, возмущения пролетариата были бы подавлены.

При политическом господстве пролетариата проведение 8- часового рабочего дня должно привести к совершенно другим последствиям. Закрытие фабрик и заводов капиталистами не может быть, разумеется, основанием к удлинению рабочего дня, для правительства, которое хочет опираться на пролетариат, а не на капитал, как либерализм, и не играть роли «беспристрастного» посредника буржуазной демократии. Для рабочего правительства выход будет только один: экспроприация закрытых фабрик и заводов и организация на них работ за общественный счет.

Конечно, можно рассуждать так. Допустим, что рабочее правительство, верное своей программе, декретирует 8-часовой рабочий день; если капитал оказывает противодействие, непреодолимое средствами демократической программы, предполагающей сохранение частной собственности, социал- демократия уходит в отставку, аппелируя к пролетариату. Такое решение было бы решением только с точки зрения той группы, которая составляла персонал правительства, но это не решение с точки зрения пролетариата или с точки зрения развития самой революции. Потому что после выхода в отставку социал- демократии, положение окажется такое же, какое было прежде и какое заставило ее взять эту власть. Бегство ввиду организованного противодействия капитала будет еще большей изменой революции, чем отказ взять в свои руки власть: ибо поистине, лучше не входить, чем войти только для того, чтобы обнаружить свое бессилие и уйти.

Еще пример. Пролетариат у власти не сможет не принять самых энергичных мер для решения вопроса о безработице, ибо само собою разумеется, что представители рабочих, входящие в состав правительства, не смогут на требования безработных отвечать ссылкой на буржуазный характер революции.

Но если только государство возьмет на себя обеспечение существования безработных—для нас сейчас безразлично, в какой форме—этим будет сразу совершено огромное перемещение экономической силы в сторону пролетариата. Капиталисты, давление которых на пролетариат всегда опиралось на факт существования резервной армии, почувствуют себя экономически-бессильными, а революционное правительство обречет их в то же время на политическое бессилие.

Взяв на себя поддержку безработных, государство тем самым берет на себя задачу обеспечения существования стачечников. Если оно этого не сделает, оно сразу и непоправимо подкопает под собой устои своего существования.

Фабрикантам не останется ничего другого, как прибегнуть к локауту, т.е. к закрытию фабрик. Совершенно ясно, что фабриканты дольше выдержат приостановку производства, чем рабочие, -- и рабочему правительству на массовый локаут останется только один ответ: экспроприация фабрик и введение в них, по крайней мере, в крупнейших, государственного или коммунального производства.

В области сельского хозяйства аналогичные проблемы создадутся уже самим фактом экспроприации земли. Никоим образом нельзя предположить, что пролетарское правительство, экспроприировав частновладельческие имения с крупным производством, разобьет их на участки и продаст для эксплуатации мелким производителям; единственный путь для него—это организация кооперативного производства под коммунальным контролем или прямо за государственный счет. Но это—путь социализма.

Все это совершенно ясно показывает, что социал-демократия не может вступить в революционное правительство, дав предварительно пролетариату обязательство ничего не уступать из минимальной программы и обещав буржуазии не переступать за пределы минимальной программы. Такое двустороннее обязательство было бы совершенно невыполнимым. Вступая в правительство, не как бессильные заложники, а как руководящая сила, представители пролетариата тем самым разрушают грань между минимальной и максимальной программой, т.е. ставят коллективизм в порядок дня. На каком пункте пролетариат будет остановлен в этом направлении, это зависит от соотношения сил, но никак не от первоначальных намерений партии пролетариата.

Вот почему не может быть и речи о какой-то особенной форме пролетарской диктатуры в буржуазной революции, именно о демократической диктатуре пролетариата (или пролетариата и крестьянства). Рабочий класс не сможет обеспечить демократический характер своей диктатуры, не переступая за границы своей демократической программы. Всякие иллюзии на этот счет были бы совершенно пагубны. Они скомпрометировали бы социал-демократию с самого начала.

Раз партия пролетариата возьмет власть, она будет бороться за нее до конца. Если одним средством этой борьбы за сохранение и упрочение власти будет агитация и организация, особенно в деревне, то другим средством будет коллективистская политика. Коллективизм станет не только неизбежным выводом из положения партии у власти, но и средством сохранить это положение, опираясь на пролетариат...

Когда в социалистической прессе была формулирована идея непрерывной революции, связывающей ликвидацию абсолютизма и гражданского крепостничества с социалистическим переворотом рядом нарастающих социальных столкновений, возрастаний новых слоев массы, непрекращающихся атак пролетариата на политические и экономические привилегии господствующих классов, наша «прогрессивная» печать подняла единодушный негодующий вой. О, она многое терпела, но этого не может допустить. Революция, кричала она, не есть путь, который можно «узаконять»! Применение исключительных средств позволительно лишь в исключительных случаях. Цель освободительного движения не увековечивать революцию, но по возможности скорее ввести ее в русло права. И т.д., и пр.

Более радикальные представители той же демократии не рискуют выступать против революции с точки зрения уже сделанных конституционных «завоеваний»: даже для них этот парламентарный кретинизм, упредивший самое возникновение парламентаризма, не представляется сильным орудием в борьбе с революцией пролетариата. Они избирают другой путь; они становятся не на почву права, а на почву того, что им кажется фактами, -- на почву исторических «возможностей», -- на почву политического «реализма», -- наконец, даже на почву «марксизма». Почему бы нет? Еще Антонио, благочестивый буржуа Венеции, очень метко сказал: «Заметь себе: ссылаться может черт На доводы священного писанья»...

Они не только считают фантастической самую идею рабочего правительства в России, но и отвергают возможность социалистической революции в Европе в ближайшую историческую эпоху. Еще нет налицо необходимых «предпосылок». Верно ли это? Дело, конечно, не в том, чтоб назначить срок социалистической революции, а в том, чтобы установить ее в реальные исторические перспективы.

Предпосылки социализма

Марксизм сделал из социализма науку. Это не мешает иным «марксистам» делать из марксизма утопию.

Рожков, выступая против программы социализации и кооперации, следующим образом изображает «те необходимые предпосылки будущего строя, которые незыблемо утверждены Марксом».

«Разве теперь, -- говорит Рожков, -- имеется уже налицо материальная объективная его предпосылка, заключающаяся в таком развитии техники, которое довело бы мотив личной выгоды и наличность (?) личной энергии, предприимчивости и

риска до минимума, и тем выдвинуло бы на первый план общественное производство; такая техника теснейшим образом связана с почти полным (!) господством крупного производства во всех (!) отраслях хозяйства, а разве этот результат достигнут? -- Отсутствует и психологическая, субъективная предпосылка—рост классового сознания пролетариата, доходящий до духовного объединения подавляющего большинства народных масс.—Мы знаем, -- говорит Рожков далее, -- и теперь примеры производительных ассоциаций: таков, напр., известный французский стеклянный завод в Альби и некоторые земледельческие ассоциации в той же Франции... И вот указанные французские опыты как нельзя лучше показывают, что даже хозяйственные условия такой передовой страны, как Франция, недостаточно развиты, чтобы создать возможность господства коопераций: предприятия эти—средних размеров, технический уровень их—не выше обыкновенных капиталистических предприятий, они не идут во главе промышленного развития, не руководят им, а подходят к скромному среднему уровню. Только тогда, когда отдельные опыты производительных ассоциаций укажут на их руководящую роль в хозяйственной жизни, -- только тогда мы близки к новому строю, только тогда мы можем быть уверены, что сложились необходимые предпосылки для его осуществления» [Н. Рожков, «К аграрному вопросу», стр. 21--22.].

Уважая добрые намерения т. Рожкова, мы с огорчением должны, однако, признать, что даже в буржуазной литературе нам редко приходилось встречать большую путаницу по части так называемых предпосылок социализма. На этой путанице стоит остановиться, -- если не ради Рожкова, то ради вопроса.

Рожков заявляет, что теперь еще нет «такого развития техники, которое довело бы мотив личной выгоды и наличности (?) личной энергии, предприимчивости и риска до минимума и тем выдвинуло бы на первый план общественное производство». Смысл этой фразы открыть не легко. Повидимому, все же, т. Рожков хочет сказать, что во-первых, современная техника еще недостаточно вытеснила из промышленности живой человеческий труд; что, во-вторых, такое вытеснение предполагает «почти» полное господство крупных предприятий во всех отраслях хозяйства, и, значит, «почти» полную пролетаризацию всего населения страны.

Таковы две предпосылки, якобы «незыблемо установленные Марксом».

Попытаемся представить себе ту картину капиталистических отношений, которую застанет социализм по методу Рожкова «Почти полное господство крупных предприятий во всех отраслях промышленности» при капитализме означает, как уже сказано, пролетаризацию всех мелких и средних производителей в области земледелия и индустрии, т.е. превращение всего населения в пролетарское. Но полное господство машинной техники на этих крупных предприятиях доводит до минимума потребление живого труда, и, таким образом, огромное большинство населения страны, надо думать процентов 90, превращается в резервную армию, которая живет на государственный счет в работных домах. Мы взяли процентов 90, но ничто не мешает нам быть логичными и представить себе такое состояние, при котором все производство представляет собой единый автоматический механизм, принадлежащий единому синдикату и требующий в качестве живого труда только одного дрессированного орангутанга. Это, как известно, и есть ослепительно-последовательная теория Туган-Барановского. При таких условиях «общественное производство» не только выдвигается «на первый план», но овладевает всем полем; мало того, наряду с ним, и притом совершенно естественно организуется и общественное потребление, так как, очевидно, что вся нация, кроме 10% треста, будет жить на общественный счет в работных домах. Таким образом, из-за спины т. Рожкова нам улыбается хорошо знакомое нам лицо г. Туган-Барановского.—Дальше наступает социализм: население выходит из работных домов и экспроприирует группу экспроприаторов. Ни революции, ни диктатуры пролетариата при этом, разумеется, не понадобится.

Второй, экономический признак зрелости страны для социализма, по Рыжкову, это возможность господства в ней кооперативного производства. Даже во Франции кооперативный завод в Альби не выше других капиталистических предприятий. Социалистическое производство станет возможным лишь тогда, когда кооперативы окажутся во главе промышленного развития, как руководящие предприятия.

Все рассуждение с начала до конца вывернуто наизнанку. Кооперативы не могут стать во главе промышленного развития не потому что хозяйственное развитие еще недостаточно подвинулось вперед, а потому что оно слишком далеко подвинулось вперед. Несомненно, экономическое развитие создает почву для кооперации, -- но для какой? Для капиталистической кооперации, основанной на наемном труде, -- каждая фабрика представляет картину такой капиталистической кооперации. С развитием техники растет и значение этих коопераций.—Но каким образом развитие капитализма может дать место «во главе промышленности» товарищеским предприятиям? На чем основывает т Рожков свои надежды на то, что кооперации оттеснят синдикаты и тресты и займут их руководящее место во главе промышленного развития? Очевидно, что еслиб это случилось, то кооперации должны были бы далее чисто автоматически экспроприировать все капиталистические предприятия, после чего им оставалось бы соответственно понизить рабочий день, чтобы дать работу всем гражданам, и установить соответствие размеров производства в разных отраслях, чтобы избежать кризисов. Этим путем социализм оказался бы установленным в своих основных чертах. Опять-таки ясно, что ни в революции, ни в диктатуре рабочего класса совершенно не представилось бы никакой нужды.

Третья предпосылка—психологическая: необходим «рост классового сознания пролетариата, доходящий до духовного объединения подавляющего большинства народных масс». Так как под духовным объединением, очевидно нужно в данном случае понимать сознательную социалистическую солидарность, значит т. Рожков считает, что психологической предпосылкой социализма является объединение в рядах социал-демократии «подавляющего большинства народных масс». Таким образом, Рожков, очевидно, полагает, что капитализм, ввергающий мелких производителей в ряды пролетариата, а массы пролетариев—в ряды резервной армии, даст социал-демократии возможность духовно объединить и просветить подавляющее большинство (процентов 90?) народных масс.

Это так же мало осуществимо в мире капиталистического варварства, как и господство кооперации в царстве капиталистической конкуренции. Но еслиб это было осуществимо, то, естественно, что сознательно и духовно объединенное «подавляющее большинство» нации без всяких затруднений сняло бы немногих магнатов капитала и организовало бы социалистическое хозяйство без всяких революций и диктатур.

Перед нами невольно встает следующий вопрос. Рожков считает себя учеником Маркса. А между тем Маркс, излагавший в «Коммунистическом Манифесте» «незыблемые предпосылки социализма», смотрел на революцию 1848 г., как на непосредственный пролог социалистической революции. Конечно теперь, через 60 лет, не нужно много проницательности, чтоб увидеть, что Маркс ошибся, ибо капиталистический мир, как мы знаем, существует. Но как мог Маркс так ошибиться? Разве он не видел, что крупные предприятия еще не господствуют во всех отраслях промышленности? Что производительные товарищества еще не стоят во главе крупных предприятий? Что подавляющее большинство народа еще не объединено на почве идей «Коммунистического Манифеста»?. Если мы видим, что всего этого нет и теперь, то как же Маркс не видел, что ничего подобного не было в 1848 году? -- Поистине, Маркс 1848-го года—это утопический младенец пред лицом многих нынешних безошибочных автоматов марксизма!...

Мы видим, таким образом, что т Рожков, отнюдь не принадлежащий к критикам Маркса, тем не менее совершенно уничтожает пролетарскую революцию, как необходимую предпосылку социализма Так как Рожков только чересчур последовательно выразил воззрения разделяемые немалым числом марксистов в обоих течениях нашей партии, то следует остановиться на принципиальных, методологических основах его заблуждений.

Нужно, впрочем, оговориться, что соображения Рожкова о судьбе коопераций представляют его индивидуальную собственность. Мы лично нигде и никогда не встречали социалистов, которые, с одной стороны, верили бы в такой простой неотразимый ход концентрации производства и пролетаризации народных масс, и в то же время питали бы веру в руководящую роль производительных товариществ до пролетарской революции Соединение этих двух предпосылок в экономической эволюции гораздо труднее, чем их соединение в одной голове; хотя и это последнее нам всегда казалось невозможным.

Но мы остановимся на двух других «предпосылках», формулирующих более типические предрассудки.

Несомненно, что предпосылками социализма являются и развитие техники, и концентрация производства, и рост сознания масс Но все эти процессы совершаются одновременно, и не только подталкивают и подгоняют друг друга, но и задерживают и ограничивают друг друга. Каждый из этих процессов высшего порядка требует известного развития другого процесса низшего порядка, -- но полное развитие каждого из них непримиримо с полным развитием других.

Развитие техники имеет, бесспорно, своим идеальным пределом единый автоматический механизм, который захватывает сырые материалы из недр природы и выбрасывает к ногам человека готовые предметы потребления. Еслиб существование капитализма не было ограничено классовыми отношениями и вытекающей из них революционной борьбой, то мы имели бы право предположить, что техника, приблизившись к идеалу единого автоматического механизма в рамках капиталистического хозяйства, тем самым автоматически упразднит капитализм.

Концентрация производства, вытекающая из законов конкуренции, имеет своей внутренней тенденцией пролетаризацию всего населения И, изолировав эту тенденцию, мы имели бы право предположить, что капитализм доведет свое дело до конца, еслиб процесс пролетаризации не был прерван революционным переворотом, неизбежным при известном соотношении классовых сил—задолго до того, как он превратит большинство населения в резервную армию, населяющую тюремные общежития

Далее. Рост сознания, благодаря опыту повседневной борьбы и сознательным усилиям социалистических партий, несомненно идет поступательно вперед, -- и, изолировав этот процесс, мы можем мысленно довести его до того момента, когда подавляющее большинство народа будет охвачено профессиональными и политическими организациями, объединено чувством солидарности, и единством цели И еслиб этот процесс действительно мог нарастать количественно, не изменяясь качественно, то социализм мог бы быть осуществлен мирно, путем единодушного сознательного акта граждан XXI или XXII столетий

Но вся суть в том, что эти процессы, исторически предпосылаемые социализму, не развиваются изолированно, но ограничивают друг друга и достигши известного момента, определяемого многими обстоятельствами, но во всяком случае очень далекого от их математического предела, качественно перерождаются и в своей сложной комбинации создают то, что мы понимаем под именем социальной революции.

Начнем с последнего процесса—роста сознания Он совершается, как известно, не в академиях, в которых пролетариат можно искусственно задержать в течение 50, 100, 500 лет, но в живущем полной жизнью капиталистическом обществе, на основе непрерывной классовой борьбы. Рост сознания пролетариата преобразует эту классовую борьбу, придает ей более глубокий, принципиальный характер и вызывает соответственную реакцию господствующих классов. Борьба пролетариата с буржуазией имеет свою логику, которая, все более и более обостряясь, доведет дело до развязки гораздо раньше, чем крупные предприятия начнут всецело господствовать во всех отраслях хозяйства.

Далее, само собою разумеется, что рост политического сознания опирается на рост численности пролетариата, -- причем пролетарская диктатура предполагает, что пролетариат достиг такой численности, что может преодолеть сопротивление буржуазной контрреволюции Это вовсе не значит, однако, что «подавляющее большинство» населения должно состоять из пролетариев, а «подавляющее большинство» пролетариата из сознательных социалистов. Во всяком случае, ясно, что сознательно-революционная армия пролетариата должна быть сильнее контрреволюционной армии капитала; тогда как промежуточные сомнительные или индифферентные слои населения должны находиться в таком положении, чтоб режим пролетарской диктатуры привлекал их на сторону революции, а не толкал в ряды ее врагов. Разумеется, политика пролетариата должна сознательно сообразоваться с этим.

Все это предполагает, в свою очередь, гегемонию индустрии над земледелием и преобладание города над деревней.

Попробуем рассмотреть предпосылки социализма в порядке убывающей общности и возрастающей сложности:

1. Социализм, не есть только вопрос равномерного распределения, но и вопрос планомерного производства Социалистическое, т е кооперативное производство в больших размерах возможно лишь при условии такого развития производительных сил, которое делает крупное предприятие более производительным, чем мелкое Чем выше перевес крупного предприятия над мелким, т е чем развитее техника, тем больше должны быть хозяйственные выгоды от социализации производства, тем выше, следовательно, должен быть культурный уровень всего населения при равномерном распределении, основанном на планомерном производстве.

Эта первая объективная предпосылка социализма имеется налицо уже давно С тех пор, как общественное разделение труда привело к разделению труда в мануфактуре, еще в большей мере с тех пор, как мануфактура стала сменяться фабрикой, применяющей систему машин, -- крупное предприятие становилось все более и более выгодным, а значит и социализация крупного предприятия должна была делать общество все более и более богатым Ясно, что переход всех ремесленных мастерских в общую собственность всех ремесленников нисколько не обогатил бы их, тогда как переход мануфактуры в общую собственность ее частичных рабочих, или переход фабрики в руки наемных производителей, или лучше сказать, переход всех средств крупного фабричного производства в руки всего населения, несомненно, поднял бы его материальный уровень, -- и притом в большей степени, чем высшей ступени достигло крупное производство.

В социалистической литературе цитировалось предложение члена английской палаты общин Беллерса, который за сто лет до заговора Бабефа, именно в 1696 г , внес в парламент проект об организации кооперативных товариществ, самостоятельно удовлетворяющих всем своим потребностям По вычислениям англичанина, такой производительный коллектив должен был состоять из 200--300 человек Мы не можем здесь заняться проверкой его выводов—да это для нас и не существенно—важно лишь то, что коллективистское хозяйство, хотя бы только в размере 100, 200, 300 или 500 человек, представляло уже в конце XVII века производственные выгоды.

В начале XIX в Фурье проектировал производственно- потребительные ассоциации, фаланстеры, в 2 000--3 000 человек каждая Расчеты Фурье никоим образом не отличались точностью, но во всяком случае развитие мануфактурной системы к его времени подсказывало ему уже несравненно более обширные размеры для хозяйственных коллективов, чем в приведенном выше примере Ясно, однако, что как ассоциации Джона Беллерса, так и фаланстеры Фурье, гораздо ближе по своему характеру к свободным хозяйственным общинам, о которых мечтают анархисты и утопичность которых состоит не в том, что они вообще «невозможны» или «противоестественны» (коммунистические общины Америки доказали, что они возможны), а в том, что они отстали от хода экономического развития на 100--200 лет.

Развитие общественного разделения труда, с одной стороны, машинного производства, с другой, привело к тому, что в настоящее время единственный кооператив, который может использовать в широких размерах выгоды коллективистского хозяйства—это государство Да и в замкнутых границах отдельных государств социалистическое производство уже не могло бы вместиться—как по экономическим, так и по политическим причинам.

Атлантикус, немецкий социалист, не стоящий на точке зрения Маркса, вычислил в конце прошлого столетия экономические выгоды социалистического хозяйства в применении к такой единице, как Германия Атлантикус меньше всего отличается полетом фантазии, его мысль вообще движется в колее хозяйственной рутины капитализма, он опирается на авторитетных писателей нынешней агрономии и технологии, -- и в этом не только его слабая, но и его сильная сторона, так как она во всяком случае обеспечивает его от неумеренного оптимизма Так или иначе, Атлантикус приходит к выводу, что при целесообразной организации социалистического хозяйства, под условием использования технических средств середины 90-х годов XIX века, доход рабочего может быть увеличен вдвое или втрое, а рабочее время уменьшено до половины нынешнего размера.

Не нужно, разумеется, думать, что Атлантикус впервые доказал выгодность социализма высшая производительность труда в крупных хозяйствах, с одной стороны, необходимость планомерности производства, доказываемая кризисами, с другой стороны, свидетельствовали о хозяйственных преимуществах социализма гораздо красноречивее, чем социалистическая бухгалтерия Атлантикуса Его заслуга состоит лишь в том, что он выразил это преимущество в приблизительных цифровых отношениях.

Из всего сказанного, мы имеем право сделать тот вывод, что если дальнейшее возрастание технического могущества человека делает социализм все более и более выгодным, то достаточные технические предпосылки для коллективистского производства—в тех или иных размерах—имеются уже в течение одного-двух столетий, а в настоящее время социализм технически выгоден не только в государственных, но в огромной мере, и в мировых размерах.

Одних технических преимуществ социализма, однако, совершенно недостаточно для его осуществления В течение XVIII и XIX веков крупное производство проявляло свои преимущества—не в социалистической, а в капиталистической форме Ни проект Беллерса, ни проект Фурье не были осуществлены Почему? Потому, что не нашлось в то время социальной силы, готовой и способной их осуществить.

2. Тут мы от производственно-технической предпосылки переходим к социально-экономической, -- менее общей, но более сложной Еслиб мы имели дело не с антагонистическим классовым обществом, а с однородным товариществом, которое сознательно выбирает для себя систему хозяйства, тогда, несомненно, одних вычислений Атлантикуса было бы совершенно достаточно, чтобы приступить к социалистическому строительству Сам Атлантикус, социалист очень вульгарного типа, так именно и смотрит на свой труд.

Такая точка зрения при настоящих условиях могла бы быть применима лишь в пределах частного хозяйства, единоличного или акционерного Всегда можно предполагать, что любой проект хозяйственных реформ (введение новых машин, новых сырых материалов, иного распорядка работ, иной системы вознаграждения) будет принят владельцем, если только проект этот с несомненностью обнаруживает коммерческую выгодность реформы Но поскольку мы имеем дело с общественным хозяйством, этого одного уже недостаточно Тут борются враждебные интересы Что выгодно одному, то невыгодно другому Классовый эгоизм выступает не только против классового эгоизма, но и против выгод целого Следовательно, для осуществления социализма необходимо, чтобы в среде антагонистических классов капиталистического общества имелась налицо социальная сила, по своему объективному положению заинтересованная в осуществлении социализма, и, по своему могуществу, способная осуществить его, преодолев враждебные интересы и противодействия

Одна из основных заслуг научного социализма состоит именно в том, что он теоретически открыл такую социальную силу в лице пролетариата и показал, что этот класс, неизбежно растущий вместе с капитализмом, может найти свое спасение только в социализме, что всем своим положением он толкается к социализму, и что доктрина социализма в капиталистическом обществе не может не стать в конце концов идеологией пролетариата.

Легко понять, поэтому, какой колоссальный шаг назад от марксизма делает Атлантикус, когда уверяет, что раз доказано, что «при переходе средств производства в руки государства не только может быть достигнуто всеобщее благосостояние, но еще сократится рабочее время, то совершенно безразлично, оправдывается ли теория концентрации капиталов, исчезновения промежуточных слоев населения или нет».

Раз доказана выгодность социализма, «тогда незачем, -- по мнению Атлантикуса, -- возлагать все свои надежды на фетиш хозяйственного развития, а следует предпринять обширные исследования и приступить (!) к всесторонней и тщательной подготовке перехода от частного к государственному или «общественному» производству» [Атлантикус «Государство будущего», изд книгоизд «Дело», С П- б, 1906 г, стр 22--23]

Возражая против чисто оппозиционной тактики с -д и предлагая немедленно «приступить» к подготовке социалистического преобразования, Атлантикус забывает, что с - д еще не имеет для этого необходимой власти, а Вильгельм II, Бюлов, и большинство германского рейхстага, хотя и имеют в руках власть, но отнюдь не намерены приступать к проведению социализма Социалистический проект Атлантикуса так же мало убедителен для Гогенцоллернов, как проект Фурье для реставрированных Бурбонов, -- хотя последний опирался в своем политическом утопизме на пламенную фантазию в области хозяйственного творчества, а Атлантикус—в своем отнюдь не меньшем политическом утопизме опирается на убедительную филистерски-трезвую бухгалтерию.

Каков же должен быть уровень социальной дифференциации для того, чтобы вторая предпосылка имелась налицо? Иначе сказать, какова должна быть относительная численность пролетариата? Должен ли он составлять половину населения, две трети, или девять десятых?

Совершенно безнадежным предприятием было бы стремление наметить голые арифметические рамки этой второй предпосылки социализма Прежде всего, при таком схематизме выступил бы вопрос, кого отнести к пролетариату причислять ли к нему обширный слой полупролетариев-полукрестьян? Причислять ли резервные массы городских пролетариев, которые, с одной стороны, переходят в паразитический пролетариат нищих и воров, а, с другой, наполняют собою городские улицы в роли мелких торговцев, играющих паразитическую роль по отношению к хозяйственному целому? Этот вопрос далеко не так прост.

Значение пролетариата опирается всецело на его роль в крупном производстве. Буржуазия в своей борьбе за политическое господство опирается на свое экономическое могущество. Прежде чем она успевает взять в свои руки государственную власть, она сосредоточивает в своих руках средства производства страны; это и определяет ее удельный вес. Пролетариат же, вопреки кооперативистским фантасмагориям, вплоть до социалистической революции будет лишен средств производства. Его социальное могущество вытекает из того, что средства производства, находящиеся в руках буржуазии, могут быть приведены в движение только им, пролетариатом. С точки зрения буржуазии пролетариат является также одним из средств производства, составляющим в соединении с другими единый цельный механизм; но пролетариат—есть единственная неавтоматическая часть этого механизма, и несмотря на все усилия, ее нельзя довести до состояния автоматизма. Такое положение дает возможность пролетариату приостановить по своей воле правильное функционирование общественного хозяйства—в части или в целом (частные или общие стачки).

Отсюда ясно, что значение пролетариата—при одинаковой численности—тем выше, чем большую массу производительных сил он приводит в движение: пролетарий крупной фабрики представляет—при прочих равных условиях—большую социальную величину, чем ремесленный рабочий, пролетарий города—большую величину, чем пролетарий деревни. Другими словами, политическая роль пролетариата тем значительнее, чем более крупное производство господствует над мелким, индустрия—над земледелием, город—над деревней.

Если мы возьмем ту эпоху истории Германии или Англии, когда ее пролетариат составлял такую же долю нации, какую теперь составляет пролетариат России, то мы увидим, что он не только не играл, но по своему объективному значению и не мог играть той роли, какую теперь играет наш рабочий класс.

Это же самое, как мы видели, можно сказать относительно роли города. Когда городское заселение составляло в Германии лишь 15%, как у нас, тогда и речи не могло быть о такой роли германских городов в общей экономической и политической жизни страны, какую играют наши города. Сосредоточение крупных промышленных и торговых учреждений в городах и соединение городов с провинцией системой железных дорог дали городам значение, далеко превосходящее простой объем их населения, причем рост их значения далеко обгонял рост численности их населения, в то время как рост их жителей, в свою очередь, обгонял естественный прирост всего населения... Если в Италии, в 1848 году, число ремесленников—не только пролетариев, но и самостоятельных хозяев—составляло около 15% всего населения, т.е. не меньше чем ремесленников и пролетариев в нынешней России, то роль их была несравненно ниже роли русского промышленного пролетариата.

Из всего сказанного ясно, что предопределять, какую часть всего населения должен составить пролетариат к моменту завладения государственной властью, значит заниматься бесплодной работой. Вместо этого мы приведем несколько примерных данных, чтоб показать, какую часть населения составляет пролетариат в настоящее время в передовых странах.

В 1895 г в Германии из общего числа 20,5 миллионов промыслового населения (не считая армии, государственных чиновников и лиц без определенных занятий) на долю пролетариата приходилось 12,5 миллионов (считая наемных рабочих земледелия, индустрии, торговли, а также домашнюю прислугу); собственно земледельческих и промышленных рабочих насчитывалось 10,75 миллионов. Что касается остальных 8 миллионов душ, то из них очень многие по существу являются пролетариями (домашняя индустрия, работающие члены семей и пр.). Число наемных рабочих только в земледелии охватывало 5,75 миллиона. Все сельское население составляло около 36% населения страны. Эти цифры, повторяем, относятся к 1895 году. За протекшие 11 лет произошли, бесспорно, огромные изменения—и в общем, в одном направлении: отношение городского населения к сельскому увеличилось (в 1882 г. сельское население составляло 42%), увеличилось отношение всего пролетариата ко всему населению, индустриального пролетариата—к сельскохозяйственному, наконец, на каждого индустриального пролетария приходится больше производительного капитала, чем в 1895 г. Но и данные 1895 года показывают, что германский пролетариат давно уже составляет господствующую производительную силу страны.

Бельгия с ее семимиллионным населением представляет собою чисто индустриальную страну. На 100 лиц, занятых какой- либо профессиональной деятельностью, 41 приходится на долю промышленности в тесном смысле, и лишь 21 на долю земледелия. На три с лишком миллиона душ самодеятельного населения приходится около 1.800.000 душ пролетариата; т.е. около 60%. Эти числа стали бы еще красноречивее, если бы к резко дифференцированному пролетариату присоединить родственные ему социальные элементы: производителей, «самостоятельных» по форме, но в действительности закабаленных капиталу, мелких чиновников, солдат и т.п.

Но первое место в смысле индустриализации хозяйства и пролетаризации населения принадлежит бесспорно Англии. В 1901 г. число лиц, занятых в сельском и лесном хозяйстве и в рыболовстве составляло 2,3 миллиона, тогда как индустрия, торговля и транспорт охватывали 12,5 миллионов душ.

Таким образом, в главных европейских странах городское население главенствует над сельским по своей численности. Но главенство его неизмеримо выше не только по массе представляемых им производительных сил, но и по личному качественному составу. Город отвлекает к себе наиболее энергичные, способные и интеллигентные элементы деревни Показать это статистически трудно. Хотя косвенное подтверждение этому дает возрастный состав городского и сельского населения, имеющий притом и самостоятельное значение. Так, в 1895 г. в Германии считалось 8 мил. человек, занятых в сельскохозяйственном производстве, и 8 мил., занятых в индустрии. Но если разбить население по возрастным группам, то окажется, что сельское хозяйство уступает индустрии на миллион наиболее работоспособных сил в возрасте 14--40 лет. Это показывает, что в деревне остается преимущественно «старый да малый».

В результате всех приведенных выше соображений мы можем прийти к тому выводу, что экономическая эволюция—рост индустрии, рост крупных предприятий, рост городов, рост пролетариата вообще и индустриального в особенности—уже подготовила арену не только для борьбы пролетариата за государственную власть, но и для завоевания этой власти

3. Тут мы переходим к третьей предпосылке социализма, к диктатуре пролетариата.

Политика—это та плоскость, где объективные предпосылки пересекаются с субъективными. На почве определенных технических и социально-экономических условий класс ставит себе сознательно определенную задачу, завоевание власти, объединяет свои силы, взвешивает силы противника, оценивает обстоятельства.

Однако, и в этой третьей области пролетариат не абсолютно свободен; кроме субъективных моментов: сознательности, готовности, инициативы, которые тоже имеют логику своего развития, пролетариат сталкивается в своей политике с целым рядом объективных моментов, каковы: политика господствующих классов, существующие государственные учреждения (армия, классовая школа, государственная церковь), международные отношения и пр.

Остановимся, прежде всего, на субъективном моменте—подготовленности пролетариата к социалистическому перевороту

Бесспорно: недостаточно того, чтобы уровень техники делал социалистическое хозяйство выгодным с точки зрения производительности общественного труда. Недостаточно и того, чтобы развившаяся на основе этой техники социальная дифференциация создала пролетариат, как главный по численности и хозяйственной роли класс, объективно заинтересованный в социализме. Нужно еще, чтобы этот класс

сознал свой объективный интерес. Нужно, чтоб он понял, что для него нет выхода вне социализма, нужно, чтоб он сплотился в армию, достаточно могущественную для завоевания государственной власти в открытой борьбе.

Было бы в настоящее время нелепостью отрицать необходимость такой подготовки пролетариата; только старые бланкисты могли надеяться на спасительную инициативу заговорщической организации, сложившейся независимо от масс, или их антиподы—анархисты могут надеяться на самопроизвольный стихийный взрыв масс, который неизвестно чем разрешится; социал-демократия говорит о завоевании власти, как о сознательном действии революционного класса.

Но многие социалисты-идеологи (идеологи в дурном смысле этого слова—из тех, что все опрокидывают на голову) говорят о подготовке пролетариата к социализму в смысле его морального перерождения. Пролетариат и даже вообще «человечество» должно предварительно совлечь с себя свою старую эгоистическую природу, в общественной жизни должны получить преобладание побуждения альтруизма и пр. Так как в настоящее время мы еще очень далеки от такого состояния, и так как «человеческая природа» изменяется крайне медленно, то наступление социализма отодвигается на ряд столетий. Такой взгляд кажется очень реалистическим, эволюционным и пр. Но на самом деле он весь создан из плоских моралистических соображений.

Предполагается, что социалистическая психология должна быть усвоена прежде, чем наступит социализм; другими словами, предполагается, что на основе капиталистических отношений возможно привить массам социалистическую психологию. Не нужно при этом смешивать сознательного стремления к социализму с социалистической психологией. Последняя предполагает отсутствие эгоистических побуждений в сфере экономической жизни; стремление же к социализму и борьба за него вытекают из классовой психологии пролетариата. Как ни много точек соприкосновения между классовой психологией пролетариата и бесклассовой социалистической психологией, но между ними еще целая пропасть.

Совместная борьба против эксплуатации порождает в душе рабочего прекрасные ростки идеализма, товарищеской солидарности, личного самоотречения, --но в то же время индивидуальная борьба за существование, вечно отверстая пасть нищеты, дифференциация в рядах самих рабочих, давление темных масс снизу, развращающая деятельность буржуазных партий, -- не позволяют этим прекрасным росткам развиться до конца.

Но суть в том, что даже оставаясь мещански-эгоистичным, не превышая своей «человеческой» ценностью средних

представителей буржуазных классов, средний рабочий на опыте жизни убеждается, что его примитивнейшие желания и естественнейшие потребности могут получить удовлетворение только на развалинах капиталистического строя.

Идеалисты представляют себе то отдаленное будущее поколение, которое сподобится социализма, совершенно так же, как христиане представляют себе членов первых христианских общин.

Какова бы ни было психология первых прозелитов христианства, -- из Деяний апостольских мы знаем, что бывали случаи утайки своего имущества от общины, -- но во всяком случае христианство при дальнейшем своем распространении не только не переродило души всего народа, но само переродилось, материализировалось и бюрократизировалось, от братского наставничества перешло к папизму, от страннического нищенства—к монастырскому паразитизму, словом, не только не подчинило себе социальных условий той среды, в которой распространялось, но само подчинилось им. И это произошло не вследствие неловкости или корысти отцов и учителей христианства, а вследствие неотразимых законов зависимости человеческой психологии от условий общественного труда и существования. И эту зависимость показали на самих себе отцы и учителя христианства.

Еслиб социализм думал создать новую человеческую природу в рамках старого общества, он был бы только новым изданием моралистических утопий... Социализм ставит своей задачей не создание социалистической психологии, как предпосылки социализма, а создание социалистических условий жизни, как предпосылки социалистической психологии.

Рабочее правительство в России и социализм

Выше мы показали, что объективные предпосылки социалистической революции уже созданы экономическим развитием передовых капиталистических стран. Но что можно в этом отношении сказать относительно России? Можно ли ожидать, что переход власти в руки русского пролетариата будет началом преобразования нашего национального хозяйства на социалистических началах?

Год тому назад мы следующим образом отвечали на эти вопросы в статье, подвергшейся жестокому обстрелу со стороны органов обеих фракций нашей партии.

«Парижские рабочие, -- говорит Маркс, -- не требовали от Коммуны чудес. Нельзя ждать мгновенных чудес от диктатуры пролетариата и теперь. Государственная власть не

всемогуща. Нелепо было бы думать, что стоит пролетариату получить власть—и он путем нескольких декретов заменит капитализм социализмом. Экономический строй не есть продукт деятельности государства. Пролетариат сможет лишь со всей энергией применять государственную власть для того, чтобы облегчить и сократить путь хозяйственной эволюции в сторону коллективизма.

«Пролетариат начнет с тех реформ, которые входят в так называемую программу-минимум, -- и непосредственно от них, самой логикой своего положения, вынужден будет переходить к коллективистской практике.

«Ввести 8-часовой рабочий день и подоходный налог с быстро возрастающей прогрессией будет сравнительно простым делом, хотя и здесь центр тяжести лежит не в издании «акта», а в организации его практического проведения. Но главная трудность—и вот переход к коллективизму! -- будет состоять в организации производства за государственный счет в тех фабриках и заводах, которые будут закрыты владельцами в ответ на издание этих актов.

«Издать закон об уничтожении права наследства и провести этот закон на практике будет опять-таки сравнительно простым делом; наследства в форме денежного капитала тоже не затруднят пролетариата и не обременят его хозяйства. Но выступить наследником земельного и промышленного капитала значит для рабочего государства взять на себя организацию хозяйства за общественный счет.

«То же самое, но в более широком объеме, следует сказать об экспроприации—с выкупом или без выкупа. Экспроприация с выкупом представляет политические выгоды, но финансовые затруднения; экспроприация без выкупа представляет финансовые выгоды, но политические затруднения. Но выше тех и других затруднений будут трудности хозяйственные, организаторские.

«Повторяем: правительство пролетариата не означает правительства чудес.

«Обобществление производства начинается с тех отраслей, которые представят наименьше затруднений. В первый период, обобществленное производство будет представлять собой оазисы, связанные с частными хозяйственными предприятиями законами товарного обращения. Чем шире будет поле, уже захваченное обобществленным хозяйством, тем очевиднее будут его выгоды, тем прочнее будет себя чувствовать новый политический режим, тем смелее будут дальнейшие хозяйственные мероприятия пролетариата. В этих мероприятиях он сможет и будет опираться не только на национальные производительные силы, но и на интернациональную технику, подобно тому, как в своей революционной политике он опирается не только на опыт национальных классовых отношений, но и на весь исторический опыт международного пролетариата».

Политическое господство пролетариата несовместимо с его экономическим рабством. Под каким бы политическим знаменем пролетариат ни оказался у власти, он вынужден будет стать на путь социалистической политики. Величайшей утопией нужно признать мысль, будто пролетариат, поднятый на высоту государственного господства внутренней механикой буржуазной революции, сможет, если даже захочет, ограничить свою миссию созданием республиканско-демократической обстановки для социального господства буржуазии. Политическое господство пролетариата, хотя бы и временное, крайне ослабит сопротивление капитала, всегда нуждающегося в поддержке государственной власти, и придаст грандиозные размеры экономической борьбе пролетариата. Рабочие не смогут не требовать от революционной власти поддержки стачечников, и правительство, опирающееся на пролетариат, не сможет в такой поддержке отказать. Но это значит парализовать влияние резервной армии труда, сделать рабочих господами не только в политической, но и в экономической области, превратить частную собственность на средства производства в фикцию. Эти неизбежные социально-экономические последствия диктатуры пролетариата проявятся немедленно—гораздо раньше, чем будет закончена демократизация политического строя. Грань между «минимальной» и «максимальной» программой стирается, как только у власти становится пролетариат.

Пролетарский режим на первых же порах должен будет приняться за разрешение аграрного вопроса, с которым связан вопрос о судьбе огромных масс населения России. В решении этого вопроса, как и всех других, пролетариат будет исходить из основного стремления своей экономической политики: овладеть как можно большим полем для организации социалистического хозяйства, -- причем формы и темп этой политики в аграрном вопросе должны определяться как теми материальными ресурсами, которыми сможет овладеть пролетариат, так и необходимостью располагать свои действия так, чтоб не отталкивать в ряды контрреволюционеров возможных союзников.

Само собою разумеется, что аграрный вопрос, т.е. вопрос о судьбе земледельческого хозяйства и его общественных отношений, вовсе не покрывается земельным вопросом, т.е. вопросом о формах земельной собственности. Но несомненно, что решение земельного вопроса, если и не предрешит аграрной эволюции, то предрешит аграрную политику пролетариата; другими словами, то назначение, которое пролетарский режим даст земле, должно быть связано с его общим отношением к ходу и потребностям сельскохозяйственного развития. Поэтому земельный вопрос станет в первую очередь.

Одно из решений, которому социалисты-революционеры придали далеко не безупречную популярность, -- это социализация всей земли; будучи освобождена от европейского грима, она означает не что иное, как «уравнительное землепользование», или Черный Передел. Программа уравнительного передела предполагает, таким образом, экспроприацию всех земель—не только частновладельческих вообще, не только частновладельческих-крестьянских, но и общинных. Если принять во внимание, что эта экспроприация должна быть проведена с первых шагов нового режима, при полном еще господстве товарно-капиталистических отношений, то окажется, что первыми «жертвами» экспроприации окажутся или, вернее, почувствуют себя крестьяне. Если принять во внимание, что крестьяне в течение нескольких десятилетий выплачивали выкупные платежи, которые должны были превратить надельную землю в их собственность; если принять во внимание, что отдельные более зажиточные крестьяне, несомненно, при помощи больших жертв, принесенных еще живущим поколением, приобрели в собственность огромную площадь земли, -- то легко себе представить, какое сопротивление вызовет отчуждение общинных и мелких частновладельческих участков в государственную собственность! Идя таким путем, новый режим начал бы с того, что восстановил бы против себя огромные массы крестьянства.

Во имя чего общинные и мелкие собственнические участки будут превращены в государственную собственность? Чтобы тем или другим путем предоставить ее для «уравнительной» хозяйственной эксплуатации всем земледельцам, в том числе и нынешним безземельным крестьянам и батракам. Таким образом, в хозяйственном отношении новый режим ничего не выиграет от экспроприации мелких и общинных участков, так как и после передела государственная или общественная земля поступит в частно-хозяйственную обработку. В политическом же отношении новый режим сделает величайший промах, так как сразу враждебно противопоставит крестьянскую массу городскому пролетариату, как руководителю революционной политики.

Далее. Уравнительное распределение предполагает законодательное воспрещение применения наемного труда. Уничтожение наемного труда может и должно быть следствием хозяйственных реформ, но не может быть предрешено юридическими запретами. Недостаточно запретить земледельцу- капиталисту нанимать рабочих, нужно предварительно создать для безземельных батраков возможность существования, притом существования рационального с общественно-хозяйственной точки зрения. Между тем, при программе уравнительного землепользования воспретить применение наемного труда значит, с одной стороны, обязать безземельных батраков сесть на клочок земли, значит, с другой стороны, для государства обязаться снабдить этого батрака необходимым инвентарем для его общественно нерационального производства

Разумеется, вмешательство пролетариата в организацию сельского хозяйства начнется не с прикрепления разрозненных работников к разрозненным клочкам земли, а с эксплуатации крупных имений за государственный или коммунальный счет

Только в том случае, если такое обобществленное производство станет прочно на ноги, процесс дальнейшей социализации сможет быть двинут вперед воспрещением применения наемного труда. Этим путем сделается невозможным мелкое капиталистическое земледелие, но останется еще поле для продовольственных и полупродовольственных хозяйств, насильственная экспроприация которых никоим образом не входит в планы социалистического пролетариата.

Во всяком случае пролетариат никоим образом не сможет принять к руководству программу «уравнительного распределения», которая, с одной стороны, предполагает бесцельную, чисто формальную экспроприацию мелких собственников, с другой стороны, требует вполне реального раздробления крупных имений на мелкие части. Такая политика, будучи непосредственно хозяйственно-расточительной, имела бы в своей основе реакционно-утопическую заднюю мысль, и сверх всего политически ослабила бы революционную партию.

Но как далеко может зайти социалистическая политика рабочего класса в хозяйственных условиях России? Можно одно сказать с уверенностью: она натолкнется на политические препятствия гораздо раньше, чем упрется в техническую отсталость страны Без прямой государственной поддержки европейского пролетадлата рабочий класс России не сможет удержаться у власти и превратить свое временное господство в длительную социалистическую диктатуру. В этом нельзя сомневаться ни одной минуты Но с другой стороны, нельзя сомневаться и в том, что социалистическая революция на Западе позволит нам непосредственно и прямо превратить временное господство рабочего класса в социалистическую диктатуру.

В 1904 г., рассуждая о перспективах социального развития и считаясь с близкой возможностью революции в России, Каутский писал:

«Революция в России не могла бы немедленно установить социалистический режим Для этого экономические условия страны еще далеко незрелы». Но русская революция должна будет дать сильный толчок пролетарскому движению остальной Европы и в результате разгоревшейся борьбы пролетариат может занять господствующее положение в Германии «Такой исход, -- продолжает Каутский, -- должен будет оказать влияние на всю Европу, должен будет повлечь за собой политическое господство пролетариата в Западной Европе и создать восточно-европейскому пролетариату возможность сократить стадии своего развития и, подражая немецкому примеру, искусственно создать социалистические учреждения. Общество в целом не может искусственно перескочить через отдельные стадии развития; но это возможно для его отдельных составных частей, которые могут ускорить свое отсталое развитие подражанием передовым странам и, благодаря этому, даже стать во главе развития, потому что они не обременены балластом традиций, который тащат с собой старые нации Это может случиться, -- пишет далее Каутский.—Но, как уже сказано, мы здесь уже оставили область поддающейся изучению необходимости; здесь мы находимся уже в области возможного. Поэтому все может произойти и иначе» [К Каутский, «Революционные перспективы», Киев, 1906 г].

Эти строки теоретик немецкой социал-демократии писал в то время, когда для него стояло еще под вопросом, возникнет ли революция раньше в России или на Западе.

После того русский пролетариат проявил такую колоссальную силу, какой не ожидали от него наиболее оптимистически настроенные русские социал-демократы Ход русской революции определился в своих основных чертах. То что два—три года тому назад было или казалось возможностью стало близкой вероятностью; и все говорит за то, что эта вероятность готова стать необходимостью.

Европа и революция

В июне 1905 года мы писали:

«После 1848-го года прошло больше полустолетия Полвека непрестанных завоеваний капитализма во всем мире. Полвека «органического» взаимоприспособления сил буржуазной реакции и сил реакции феодальной. Полвека, в течении которого буржуазия обнажила свою бешеную жажду господства и свою готовность бешено бороться за него!

«Как фантаст-механик в погоне за perpetuum mobile натыкается на все новые и новые препятствия и нагромождает еханизм на механизм для их преодоления, так буржуазия изменяла и перестраивала аппарат своего господства, избегая 'внеправовых' столкновений с враждебной ей силой. Но как самоучка-механик в конце концов наталкивается на последнее непреодолимое препятствие: закон сохранения энергии, так буржуазия должна натолкнуться на последнюю неумолимую преграду: классовый антагонизм, неизбежно разрешающийся столкновением.

«Навязывая всем странам способ своего хозяйства и своих сношений, капитализм превратил весь мир в один экономический и политический организм. Подобно тому, как современный кредит, связывающий тысячи предприятий невидимой связью и придающий изумительную подвижность капиталу, устраняет многие мелкие частные крахи, но вместе с тем придает небывалый размах общим хозяйственным кризисам, так и вся экономическая и политическая работа капитализма, с его мировой торговлей, системой чудовищных государственных долгов и политическими группировками стран, вовлекшая все реакционные силы в одно всемирное товарищество на паях,

не только противодействовала всем частным политическим кризисам, но и подготовила базу для социального кризиса неслыханных размеров. Вгоняя внутрь все болезненные процессы, обходя все трудности, отодвигая все глубокие вопросы внутренней и международной политики, затушевывая все противоречия, буржуазия отдаляла развязку, подготовляя тем самым радикальную мировую ликвидацию своего господства. Она жадно цеплялась за всякую реакционную силу, не справляясь об ее происхождении. Папа и султан были не последними из ее друзей. Она не связывала себя узами 'дружбы' с китайским богдыханом только потому, что он не представляет собой силы: буржуазии было выгоднее расхищать его владения, чем содержать его на должности всемирного жандарма, оплачивая его расходы из своих сундуков. Таким образом, мировая буржуазия поставила устойчивость своей государственной системы в глубокую зависимость от устойчивости добуржуазных оплотов реакции.

«Это с самого начала придает развертывающимся событиям интернациональный характер и открывает величайшую перспективу: политическое раскрепощение, руководимое рабочим классом России, поднимает руководителя на небывалую в истории высоту, передает в его руки колоссальные силы и средства и делает его инициатором мировой ликвидации капитализма, для которой история создала все объективные предпосылки»[См. мое предисловие к «Речи перед судом присяжных» Ф Лассаля, изд. «Молот».]

Если российский пролетариат, временно получивши в свои руки власть, не перенесет по собственной инициативе революцию на почву Европы, его вынудит к этому европейская феодально- буржуазная реакция. Разумеется, было бы праздным делом предопределять теперь те пути, какими русская революция перебросится в старую : капиталистическую Европу: эти пути могут оказаться совершенно неожиданными. Скорее для иллюстрации мысли, чем в виде предсказания мы остановимся на Польше, как на соединительном звене между революционным Востоком и революционным Западом.

Торжество революции в России означает неизбежно победу революции в Польше. Не трудно себе представить, что революционный режим в десяти польских губерниях русского захвата неизбежно поставит на ноги Галицию и Познань. Правительства Гогенцоллерна и Габсбурга ответят на это тем, что стянут военные силы к польской границе, чтобы затем ' перешагнуть через нее и раздавить врага в его центре—Варшаве. Ясно, что русская революция не сможет оставить в руках прусско-австрийской солдатчины свой западный авангард. Война с правительствами Вильгельма II и Франца-Иосифа станет при таких условиях законом самосохранения для революционного правительства России. Какое положение займет при этом германский и австрийский пролетариат? Ясно, что он не сможет оставаться спокойным наблюдателем контрреволюционного крестового похода своих национальных армий. Война феодально- буржуазной Германии против революционной России означает неизбежно пролетарскую революцию в Германии. Кому такое утверждение покажется слишком категорическим, тому мы предложим представить себе другое историческое событие, которое более было бы способно толкнуть германских рабочих и германскую реакцию на путь открытого соразмерения сил.

Когда наше октябрьское министерство неожиданно объявило Польшу на военном положении, распространились весьма правдоподобные слухи, что это сделано по прямому приказанию из Берлина.

Накануне разгона Думы правительственная газета в форме угрозы сообщила о переговорах берлинского и венского правительств насчет вооруженного вмешательства во внутренние дела России с целью подавления смуты.

Никакие министерские опровержения не могли затем изгладить потрясающего впечатления этого сообщения. Было ясно, что во дворцах трех соседних стран подготовляется кровавая контрреволюционная расправа. Да и могло ли быть иначе? Могут ли соседние полуфеодальные монархии пассивно смотреть, как пламя революции лижет границы их владений?

Еще далекая от победы русская революция через Польшу уже успела отразиться в Галиции,

«Кто год тому назад мог предвидеть то, что сейчас происходит в Галиции, -- воскликнул Дашинский в мае этого года на львовском съезде польской социал-демократии, -- это величественное крестьянское движение, приведшее в изумление всю Австрию! Зборац избирает социал-демократа вице-маршалом окружного совета. Крестьяне редактируют для крестьян социалистически-революционную газету и называют ее «Красное Знамя», собираются тридцатитысячные крестьянские митинги, шествия с красными знаменами и революционными песнями тянутся по галицийским деревням, до сих пор таким спокойным, таким апатичным... Что будет, когда до этих нищих крестьян дойдет из России клич национализации земли!»

Больше двух лет тому назад в своей полемике с польским социалистом Люсней Каутский доказывал, что теперь нельзя уже видеть в России ядро на ногах Польши, а эту последнюю рассматривать, как восточный отряд революционной Европы, врезавшийся в степи московского варварства. В случае развития и победы русской революции «польский вопрос, -- по словам Каутского, -- снова обострится, но не в том смысле, как думает Люсня; его шипы будут направлены не против России, а против Австрии и Германии и, поскольку Польша будет служить делу революции, ей придется защищать революцию не от России, а из России нести ее в Австрию и Германию». Это предсказание оказывается теперь гораздо ближе к осуществлению, чем мог думать сам Каутский.

Но революционная Польша вовсе не единственный возможный исходный пункт европейской революции. Выше мы уже сказали, что буржуазия систематически уклонялась в течение ряда десятилетий от разрешения сколько-нибудь сложных и острых вопросов не только внутренней, но и внешней политики. Ставя под ружье колоссальные массы людей, буржуазные правительства не имеют, однако, решимости разрубать запутанные вопросы международной политики мечем. Посылать сотни тысяч людей в огонь может либо правительство, чувствующее за собой поддержку нации, затронутой в своих жизненных интересах, либо правительство, потерявшее всякую почву под ногами и охваченное мужеством отчаяния. Только глубокая уверенность и только безумный азарт могут в современных условиях политической культуры и военной техники, всеобщего избирательного права и всеобщей воинской повинности, толкнуть две нации друг на друга. В прусско- французской войне 1870 г. мы видим на одной стороне Бисмарка, который борется за пруссифицирование, т.е. все же за национальное объединение Германии, -- элементарная потребность, которую чувствовал каждый немец; на другой стороне—правительство Наполеона III, наглое, бессильное, презираемое народом, готовое на всякую авантюру, которая могла бы обещать в результате еще двенадцать месяцев жизни. Таким же образом распределились роли и в русско-японской войне' с одной стороны, правительство Микадо, которое борется за власть японского капитала над Восточной Азией и которому не противостоит еще сильный революционный пролетариат; с другой стороны, пережившее себя самодержавное правительство, которое стремилось внешними победами искупить свои внутренние поражения.

В старых капиталистических странах нет таких «национальных» потребностей, т.е. потребностей всего буржуазного общества в целом, носительницей которых являлась бы правящая буржуазия. Правительства Англии, Франции, Германии или Австрии неспособны уже вести национальные войны.

Жизненные нужды народных масс, интересы угнетенных национальностей или варварская внутренняя политика соседней страны не способны толкнуть ни одно из буржуазных правительств на путь войны, которая в этом случае имела бы освободительный и потому национальный характер. С другой стороны, интересы капиталистического хищничества, которые так часто заставляют то одно, то другое правительство на глазах всего мира примеривать шпоры и точить меч, совершенно не способны вызвать сочувственный отклик в народных массах. Таким образом, буржуазия либо не может, либо не хочет вызвать и провести национальную войну. К чему приводят в современных условиях антинациональные войны, это в последнее время показали два опыта: один—на юге Африки, другой—на востоке Азии. Жестокий разгром империалистского консерватизма в Англии не в последней мере обязан уроку англо- бурской войны; другим гораздо более важным и угрожающим английской буржуазии последствием империалистической политики является политическое самоопределение английского пролетариата, которое, раз начавшись, пойдет вперед семимильными шагами. О последствиях русско-японской войны для петербургского правительства напоминать не приходится. Но и без этих двух последних опытов европейские правительства с тех пор, как пролетариат стал на ноги, все более и более страшатся ставить его пред дилеммой: война или революция. Именно страх пред восстанием пролетариата заставляет буржуазные партии, вотирующие чудовищные суммы на военные расходы, торжественно манифестировать в пользу мира, мечтать о международных примирительных камерах, даже об организации Соединенных Штатов Европы—жалкая декламация, которая не может, разумеется, устранить ни антагонизма государств, ни вооруженных столкновений.

Вооруженный мир, установившийся в Европе после франко- прусской войны, опирался на систему европейского равновесия, которая предполагала не только неприкосновенность Турции, расчленение Польши, сохранение Австрии, этой этнографической мантии арлекина, но и существование русского деспотизма в роли вооруженного до зубов жандарма европейской реакции. Русско- японская война нанесла жестокий удар искусственно сохранявшейся системе, в которой самодержавие занимало первенствующее положение. Россия оказалась на неопределенное время вычеркнутою из так называемого концерта держав. Равновесие нарушилось. С другой стороны, успехи Японии разожгли завоевательные инстинкты капиталистической буржуазии, особенно биржи, играющей в современной политике колоссальную роль. Возможность войны на европейской территории выросла в огромной степени. Конфликты назревают здесь и там, и если до сегодняшнего дня они улаживались дипломатическими средствами, то ничто не обеспечивает завтрашнего дня. Но европейская война неизбежно означает европейскую революцию.

Уже во время русско-японской войны социалистическая партия Франции заявила, что в случае вмешательства французского правительства в пользу самодержавия, она призовет пролетариат к самым решительным мерам—вплоть до восстания. В марте 1906 г., когда назревал франко-германский конфликт по поводу Марокко, Интернациональное Социалистическое Бюро постановило в случае опасности войны «установить для всей интернациональной социалистической партии и всего организованного рабочего класса метод действия, наиболее пригодный для предупреждения и пресечения войны». Разумеется, это только резолюция. Чтобы проверить ее действительное значение, нужна война. У буржуазии есть все основания избегать этого опыта. Но к несчастью для нее логика международных отношений сильнее логики дипломатов.

Государственное банкротство России, будет ли оно вызвано затянувшимся хозяйничаньем бюрократии, будет ли оно объявлено революционным правительством, которое не захочет отвечать за грехи старого режима, -- государственное банкротство России страшным сотрясением отразится во Франции. Радикалы, в руках которых теперь политические судьбы Франции, вместе с властью взяли на себя все охранительные функции, в том числе и заботу об интересах капитала. Есть поэтому серьезные основания предполагать, что финансовый крах вызванный банкротством России, непосредственно превратится во Франции в острый политический кризис, который закончится лишь с переходом власти в руки пролетариата. Так или иначе—через посредство революционной Польши, вследствие европейской войны, или как результат государственного банкротства России—революция перебросится на территорию старой капиталистической Европы

Но и без внешнего давления таких событий, как война или банкротство, революция может в ближайшем будущем возникнуть в одной из европейских стран в результате крайнего обострения классовой борьбы. Мы не станем здесь строить предположений о том, какая из европейских стран выступит на путь революции в первую очередь; но несомненно, что классовые противоречия во всех странах достигли за последние годы высокой степени напряжения.

В Германии, колоссальный рост социал-демократии в рамках полуабсолютистской конституции с железной необходимостью ведет пролетариат к открытому столкновению с феодально- буржуазной монархией. Вопрос об отпоре государственному перевороту посредством всеобщей стачки стал за последний год центральным вопросом политической жизни германского пролетариата. Во Франции, переход власти к радикалам решительно развязывает руки пролетариату, связанные в течение долгого времени сотрудничеством с буржуазными партиями в деле борьбы с национализмом и клерикализмом: социалистический пролетариат, богатый неумирающими традициями четырех революций, и консервативная буржуазия под партийной маской радикализма стоят лицом к лицу. В Англии, где в течение целого столетия две буржуазные партии правильно раскачивались на качели парламентаризма, начался в самое последнее время под влиянием целого ряда причин процесс политического обособления пролетариата. Если в Германии этот процесс потребовал четырех десятилетий, то английский рабочий класс, обладающий могучими профессиональными союзами и богатым опытом экономической борьбы, может в несколько скачков догнать армию континентального социализма.

Влияние русской революции на европейский пролетариат огромно. Помимо того, что она разрушает петербургский абсолютизм, главную силу европейской реакции, она создает, кроме того, необходимые революционные предпосылки в сознании и настроении европейского рабочего класса.

Задача социалистической партии состояла и состоит в том, чтоб революционизировать сознание рабочего класса, как развитие капитализма революционизировало социальные отношения. Но агитационная и организационная работа в рядах пролетариата имеет свою внутреннюю косность. Европейские социалистические партии—и в первую голову наиболее могучая из них, германская—выработали свой консерватизм, который тем сильнее, чем большие массы захватывает социализм и чем выше организованность и дисциплина этих масс. В силу этого социал- демократия, как организация, воплощающая политический опыт пролетариата, может стать в известный момент непосредственным препятствием на пути открытого столкновения рабочих с буржуазной реакцией. Другими словами, пропагандистско-социалистический консерватизм пролетарской партии может в известный момент задерживать прямую борьбу пролетариата за власть. Огромное влияние русской революции сказывается в том, что она убивает партийную рутину, разрушает консерватизм и ставит на очередь дня вопросы открытого соразмерения сил пролетариата и капиталистической реакции. Борьба за всеобщее избирательное право в Австрии, Саксонии и Пруссии обострилась под прямым влиянием октябрьской стачки в России. Восточная революция заражает западный пролетариат революционным идеализмом и рождает в нем желание заговорить с врагом «по-русски».

Российский пролетариат, оказавшись у власти, хотя бы лишь вследствие временной конъюнктуры нашей буржуазной революции, встретит организованную вражду со стороны мировой реакции и готовность к организованной поддержке со стороны мирового пролетариата. Предоставленный своим собственным силам рабочий класс России будет неизбежно раздавлен контрреволюцией в тот момент, когда крестьянство отвернется от него. Ему ничего другого не останется, как связать судьбу своего политического господства и, следовательно, судьбу всей российской революции с судьбой социалистической революции в Европе. Ту колоссальную государственно- политическую силу, которую даст ему временная конъюнктура российской буржуазной революции, он обрушит на чашу весов классовой борьбы всего капиталистического мира. С государственной властью в руках, с контрреволюцией за спиной, с европейской реакцией пред собою, он бросит своим собратьям во всем мире старый призывный клич, который будет на этот раз кличем последней атаки: Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Семинар 7.

Национальные интересы и внешнеполитические задачи России и их решение в конце ХIХ – начале ХХ в.

Вопросы:

1. Геополитические, экономические и социокультурные основания внешнеполитических интересов России в начале ХХ в.

2. Цели, методы и результаты решения внешнеполитических задач в конце XIX – начале ХХ в.

3. Борьба в правящих кругах и в обществе по вопросам внешней политики.

Вопросы на семинаре

1. Какие особенности внешней политики России характерны для периода начала ХХ в.?

2. Какая разница между национальными и государственными интересами во внешней политике?

3. В чем различие понимания национальных и государственных интересов России в концепции П. Струве?

4. Задачи подготовки России к «большой войне» в концепции «национал-либералов».

5. Россия на грани войны в 1907-1914 гг.: основные проблемы, кризисы, этапы внешнеполитической борьбы.

6. Могла ли Россия избегнуть вхождения в Первую мировую войну?

Источники:

1. Сборник документов по истории СССР для семинарских и практических занятий (период империализма). М., 1977. С. 150-156, 176-188.

2. Дурново П. Памятная записка //Родина. 1993. № 8/9. С. 10-13, или: Красная новь. 1922. № 6. С. 178-199, или Интернет.

3. Струве П. Б. Великая Россия// Русская мысль. 1908. № 1, или: Струве П.Б. Patriotca. Политика, культура, религия, социализм. СПб, 1911. C. 73-96, или публикация в Интернете.

4. Великая Россия. Сборник статей по военным и общественным вопросам. Кн. 1. М., 1910. С. VII-VIII, 11-24, 31-40, 136; кн. 2. М., 1911. С. 5-7, 49-66, 143-154.

Литература:

1. Рибер А.Дж. Устойчивые факторы российской внешней политики: попытка интерпретации// Американская русистика: вехи историографии последних лет. Советский период. Антология. Самара, 2001. С. 94-145.

Петр Струве. Великая Россия. Из размышлений о проблеме русского могущества.

Струве Петр Бернгардович (1870 - 1944) - русский политический деятель, публицист, философ, экономист. Окончил юридический факультет Петербургского университета (1895). В 90-е годы редактировал "Новое слово" и "Начало". Теоретик "легальном марксизма", участник Лондонского конгресса II Интернационала (1896), автор манифеста I съезда РСДРП (1898). Позже перешел на либеральные позиции. Редактировал нелегальный журнал "Освобождение" (1902 - 1905). Член "Союза освобождения", затем член ЦК кадетской партии (1905 - 1916). Издатель журнала "Полярная звезда" (1905 - 1906). Депутат II Государственной думы (1907). Редактор журнала "Русская мысль". В годы граждаской войны являлся членом "Особого совещания" при генерале А.Н.Деникине, входил в состав правительства генерала П.Н.Врангеля. После краха белогвардейского движения покинул Россию. В эмиграции издавал монархический журнал "Возрождение".

Посвящается Николаю Николаевичу Львову

Одну из своих речей в Государственной думе, а именно программную речь по аграрному вопросу П.А. Столыпин  закончил следующими словами: «Противникам государственности хотелось бы избрать путь радикализма, путь освобождения от исторического прошлого России, освобождения от культурных традиций. Им нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия» .

Государственная дума. Стенографический отчет. Сессия П. Заседание 36, Ю-V. 1907 г. 142

Мы не знаем, оценивал ли г. Столыпин все то значение, которое заключено в этой формуле: «Великая Россия». Для нас эта формула звучит не как призыв к старому, а, наоборот, как лозунг новой русской государственности, государственности, опирающейся на «историческое прошлое» нашей страны и на живые «культурные традиции», и в то же время творческой, и, как все творческое, в лучшем смысле революционной.

Обычная, я бы сказал, банальная точка зрения благонамеренного, корректного радикализма рассматривает внешнюю политику и внешнюю мощь государства как досадные осложнения, вносимые расовыми, национальными или даже иными историческими моментами в подлинное содержание государственной жизни, в политику внутреннюю, преследующую истинное существо государства, его «внутреннее» благополучие.

С этой точки зрения всемирная история есть сплошной ряд недоразумений довольно скверного свойства.

Замечательно, что с банальным радикализмом в этом отношении совершенно сходится банальный консерватизм. Когда paдикал указанного типа рассуждает:  внешняя мощь государства есть фантом реакции, идеал эксплуататорских классов, когда он, исходя из такого понимания, во имя внутренней политики отрицает политику внешнюю, он в сущности рассуждает совершенно так же, как рассуждал В. К. фон Плеве. Как известно, фон Плеве был один из тех людей, которые толкали Россию на войну с Японией, толкали во имя сохранения и упрочения самодержавно-бюрократической системы.

Государство есть «организм» - я нарочно беру это слово в кавычки, потому что вовсе не желаю его употреблять в доктринальном смысле так называемой «органической» теории - совершенно особого свойства.

Можно как угодно разлагать государство на атомы и собирать атомов, можно объявить его «отношением» или системой отношений». Это не уничтожает того факта, что психологически всякое сложившееся государство есть как бы некая личность, у которой есть свой верховный закон бытия.

Для государства этот верховный закон его бытия гласит: всякое здоровое и сильное, т.е. не только юридическое «самодержавное» или «суверенное», но и фактически самим собой держащееся государство желает быть могущественным. А быть могущественным значит обладать непременно «внешней» мощью. Ибо из стремления государств к могуществу неизбежно вытекает, то, что всякое слабое государство, если оно не ограждено противоборством интересов государств сильных, является в возможности (потенциально) и в действительности (de facto) добычей для государства сильного.

Отсюда явствует, на мой взгляд, как превратна та точка зрения, в которой объединяется банальный радикализм с банальным консерватизмом или, скорее, с реакционерством, и которая сводится к подчинению вопроса о внешней мощи государства вопросу о так или иначе понимаемом его «внутреннем благополучии».

Русско-японская война и русская революция, можно сказать, до конца оправдали это понимание. Карой за подчинение внешней политики соображениям политики внутренней был полный разгром старой правительственной системы в той сфере, в которой она считалась наиболее сильной, в сфере внешнего могущества. А с другой стороны, революция потерпела поражение именно потому, что она была направлена на подрыв государственной мощи ради известных целей внутренней политики. Я говорю: «потому, что»; но, быть может, правильнее было бы сказать: «постольку, поскольку».

Таким образом, и в этой области параллелизм между революцией и старым порядком обнаруживается прямо поразительный!

Рассуждение банального радикализма следует поставить вверх ногами.

Отсюда получается тезис, который для обычного русского интеллигентного слуха может показаться до крайности парадоксальным:

Оселком и мерилом всей т.н. «внутренней» политики как правительства, так и партий должен служить ответ на вопрос: в какой мере эта политика содействует т.н. внешнему могуществу государства?

Это не значит, что «внешним могуществом» исчерпывается весь смысл существования государства; из этого не следует даже, что внешнее могущество есть верховная ценность с государственной точки зрения; может быть, это так, но это вовсе не нужно для того, чтобы наш тезис был верен. Но если верно, что всякое здоровое и держащееся самим собой государство желает обладать внешней мощью, - в этой внешней мощи заключается безошибочное мерило для оценки всех жизненных отправлений и сил государства, и в том числе и его «внутренней политики».

Относительно современной России не может быть ни малейшего сомнения в том, что ее внешняя мощь подорвана. Весьма характерно, что руководитель нашей самой видной «националистической» газеты в новогоднем «маленьком письме» утешается тем, что нас никто в предстоящем году не обидит войной, так как мы будем «вести себя смирно». Трудно найти лозунг менее государственный и менее национальный, чем этот: «будем вести себя смирно». Можно собирать и копить силы, но великий народ не может - под угрозой упадка и вырождения - сидеть смирно среди движущегося вперед, растущего в непрерывной борьбе мира. Давая такой пароль, наша реакционная мысль показывает, как она изумительно беспомощна перед проблемой возрождения внешней мощи России.

Для того, чтобы решить эту проблему, - нужно ее поставить правильно, т.е. с полной ясностью и в полном объеме.

Ходячее воззрение обвиняет русскую внешнюю политику, политику «дипломатическую» и «военно-морскую» в том, что мы были не подготовлены к войне с Японией. Мне неоднократно, во время самой войны на страницах Освобождения и позже, приходилось указывать, что ошибка нашей дальневосточной политики была гораздо глубже, что она заключалась не только в методах, но - что гораздо существеннее - в самых целях этой политики. У нас до сих пор не понимают, что наша дальневосточная политика была логическим венцом всей внешней политики царствования Александра III, когда реакционная Россия, по недостатку истинного государственного смысла, отвернулась от Востока Ближнего.

В перенесении центра тяжести нашей политики в область, недоступную реальному влиянию русской культуры, заключалась первая ложь нашей внешней политики, приведшей к Цусиме и Портсмуту. В трудностях ведения войны это сказалось с полной ясностью. Японская война была войной, которая велась на огромном расстоянии и исход которой решался на далеком от седалища нашей национальной мощи море. Этими двумя обстоятельствами, вытекшими из ошибочного направления всей приведшей к войне политике, определилось наше поражение.

Те же самые обстоятельства, которые в милитарном отношении обусловили конечный итог войны, определили полную бесценность нашей дальневосточной политики и в экономическом отношении. Осуществлять пресловутый выход России к Тихому океану с самого начала значило, в смысле экономическом, - travailler pour l'еmpеrеur de Japon. Успех в промышленном соперничестве на каком-нибудь рынке, при прочих равных условиях определяется условиями транспорта. Совершенно ясно, что, производя товары в Москве (подразумевая под Москвой весь московско-владимирский промышленный район), в Петербурге, в Лодзи (подразумевая под Лодзью весь польский район), нельзя за тысячи верст железнодорожного пути конкурировать не только с японцами, но даже с немцами, англичанами и американцами. Гг. Абаза, Алексеев и Безобразов «открывали» Дальний Восток не для России, а для иностранцев. Это вытекало из географической «природы вещей». В своем заграничном органе я категорически восставал против дискредитирования нашей армии на основании тех неудач, которые она терпела, указывая на то, что политика задала армии как своему орудию, задачу, по существу невыполнимую.

В особенности резко выражено это было в передовой статье № 47 Освобождения от 2 мая 1904 г., где я писал: «Русская армия побеждала не раз, но, если она тут не победит, знайте, что перед ней была нелепая задача».

Теперь пора признать, что для создания Великой России есть один путь: направить все силы на ту область, которая действительно доступна реальному влиянию русской культуры. Эта область - весь бассейн Черного моря, т.е. все европейские и азиатские страны, «выходящие» к Черному морю. Весь для нашего неоспоримого хозяйственного и экономического господства есть настоящий базис: люди, каменный уголь и железо. На этом реальном базисе - и только на нем - неустанною культурною работой, которая во всех направлениях должна быть создана государством, может быть создана экономически мощная Великая Россия. Она должна явиться не выдумкой реакционных политиков и честолюбивых адмиралов, а созданием народного труда, свободного и в то же время дисциплинированного. В последнюю эпоху нашего дальневосточного «расширения» мы поддерживали экономическую жизнь Юга отчасти нашими дальневосточными предприятиями. Отношение должно быть совершенно иное. Наш Юг должен излучать по всей России богатство и трудовую энергию. Из Черноморского побережья мы должны экономически завоевать и наши собственные тихоокеанские владения.

Основой русской внешней политики должно быть, таким образом, экономическое господство России в бассейне Черного моря. Из такого господства само собой вытечет политическое и культурное преобладание России на всем так называемом Ближнем Востоке. Такое преобладание именно на почве экономического господства осуществимо совершенно мирным путем. Раз мы укрепимся экономически и культурно на этой естественной базе нашего могущества, нам не будут страшны никакие внешние осложнения, могущие возникнуть помимо нас. В этой области мы будем иметь великолепную защиту в союзе с Францией и в соглашении с Англией, которое, в случае надобности, может быть соответствующим образом расширено и углублено. Историческое значение соглашения с Англией, состоявшегося в новейшее время и связанного с именем А.П. Извольского, в том и заключается, что оно, несмотря на свою кажущуюся новизну, по существу является началом возвращения нашей внешней политики домой, в область, указываемую ей и русской природой, и, русской историей. С традициями, которые потеряли жизненные корни, необходимо рвать смело, не останавливаясь ни перед чем. Но традиции, которые держатся сильными, здоровыми корнями, следует поддерживать. К таким живым традициям относится вековое стремление русского племени и русского государства к Черному морю и омываемым им областям. Донецкий уголь, о котором Петр Великий сказал: «сей минерал, если не нам, то нашим потомкам весьма полезен будет», - такой фундамент этому стремлению, который значит больше самых блестящих военных подвигов. Без всякого преувеличения можно сказать, что только на этом черном «минерале» можно основать Великую Россию.

Из такого понимания проблемы русского могущества вытекают важные выводы, имеющие огромное значение для освещения некоторых основных вопросов текущей русской политики. Это относится как к вопросам внутриполитическим, в том числе так называемым «национальным», а в сущности «племенным», так и к вопросам внешнеполитическим, с вытекающими из них проблемами военно-морскими. Вся область этих вопросов освещается совершенно новым светом, если ее рассматривать под углом зрения Великой России. Этот угол зрения позволяет видеть лучше и дальше, чем обычные позиции враждующих направлений и партий.

Сперва - о политике общества, а потом о политике власти.

Политика общества определяется тем духом, который общество вносит в свое отношение к государству. В другом месте я покажу, как, в связи с разными влияниями, в русском обществе развивался и разливался враждебный государству дух. Дело тут не в революции и «революционности» в полицейском смысле. Может быть революция во имя государства и в его духе; таким революционером-государственником был Оливер Кромвель, самый мощный творец английского государственного могущества. Враждебный государству дух сказывается в непонимании того, что государство есть «организм», который во имя культуры подчиняет народную жизнь началу дисциплины, основному условию государственной мощи. Дух государственной дисциплины чужд русской революции. Как носители власти до сих смешивают у нас себя с государством, так большинство тех, кто боролся и борется с ними, смешивали и смешивают государство с носителями власти. С двух сторон, из двух, по-видимому, противоположных исходных точек, пришли к одному и тому же государственному выводу.

Это обнаружилось в «забастовочной» тактике, усвоенной себе революцией в борьбе с самодержавно-бюрократическим правительством. Основываясь на успехе, который имела стихийная «забастовка», повлекшая за собой манифест 17 октября, стали паралич хозяйственной жизни упражнять как тактический прием. Что означала эта «тактика»? Что средством в борьбе с «правительством» может быть разрушение народного хозяйства. Известный манифест совета рабочих депутатов и примкнувших к нему организаций призывал прямо к разрушению государственного хозяйства.

Теперь должно быть ясно, что эти действия и лозунги не были «тактическими ошибками», «нерассчитанной» пробой сил и т.п. Они были внушены духом, враждебным государству, как таковому, потому что они подрывали не правительство, а, ради подрыва правительства, разрушали хозяйственную основу государства и тем самым государственную мощь.

Эти действия и лозунги были внушены духом, враждебным культуре, ибо они подрывали самую основу культуры - дисциплину труда. Если можно в двух словах определить ту болезнь, которой поражен наш народный организм, то ее следует назвать исчезновением или ослаблением дисциплины труда. В бесчисленных и многообразных явлениях жизни обнаруживается эта болезнь.

Политика общества и должна начать с того, чтобы на всех пунктах национальной жизни противогосударственному духу, не признающему государственной мощи и с нею не считающемуся, и противокультурному духу, отрицающему дисциплину труда, противопоставить новое политическое и культурное сознание государственной мощи и идея дисциплины народного труда - вместе с идеей права и прав - должны образовать железный инвентарь этого нового политического и культурного сознания русского человека.

Характеризуемая таким образом правильная политика общества есть проблема не тактическая, а идейная и воспитательная, на чем я уже настаивал в своей статье «Тактика или идеи?». Великая Россия для своего создания требует от всего народа и прежде всего от его образованных классов признания идеала государственной мощи и начала дисциплины труда. Ибо созидать Великую Россию - значит созидать государственное могущество на основе мощи хозяйственной.

Политика власти начертана ясно идеалом Великой России. То состояние, в котором находится в настоящее время Россия, есть - приходится это признать с величайшей горечью - состояние открытой вражды между властью и наиболее культурными элементами общества. До событий революции власть могла ссылаться - хотя и фиктивно - на сочувствие к ней молчальника-народа. После всего, что произошло, после первой и второй Думы, подобная ссылка невозможна. Разрыв власти с наиболее культурными элементами общества есть в то же время разрыв с народом. Такое положение вещей в стране глубоко ненормально; в сущности, оно есть тот червь, который всего сильнее подтачивает нашу государственную мощь. Неудивительно, что политика, которая упорно закрывает глаза на эту основную язву нашей государственности, вынуждена давать лозунг: «будем вести себя смирно». Государство, которое разъедаемо такой болезнью, может сказать еще больше: «будем умирать». Но государство сильного, растущего, хотя бы больного народа не может умереть. Оно должно жить.

Положение осложняется еще разноплеменностью населения, составляющего наше государство. С одной стороны, если бы население России было одноплеменным, чисто русским, существование власти, находящейся в открытом разрыве с народом, вряд ли было бы возможно. С другой стороны, наших «инородцев» принято упрекать в том, что они заводчики революции. Объективно-психологически следует признать, наоборот, что вся наша реакция держится на существовании в России «инородцев» и им питается. «Инородцы - последний психологический ресурс реакции.

Из вопросов «инородческих» два самых важных - «еврейский», и «польский». Рассмотрим их с точки зрения проблемы русского, могущества.

По отношению к вопросу «еврейскому» власть держится «политики страуса». Она не признает предмета, которого не желает видеть. Центр тяжести политического решения еврейского вопроса заключается в упразднении так называемой черты оседлости. С точки зрения проблемы русского могущества, «еврейский вопрос  вовсе не так несуществен, как принято думать в наших soit-disant консервативных кругах, пропитанных «нововременством». Если верно, что проблема Великой России сводится к нашему военному «расширению» в бассейне Черного моря, то для осуществления этой задачи и вообще для хозяйственного подъема России евреи представляют элемент весьма ценный. В том экономическом завоевании Ближнего Востока, без которого не быть создано Великой России, преданные русской государственности и привязанные к русской культуре евреи прямо незаменимы в качестве пионеров и посредников. Таким образом, ради Великой России, нужно создавать таких евреев и шире ими пользоваться. Очевидно, что единственным способом для этого является последовательное и лояльное осуществление «эмансипации» евреев. По существу, среди всех «инородцев» России - несмотря на все антисемитические вопли - нет элемента, который мог бы быть легче, чем евреи, поставлен на службу русской государственности и ассимилирован с русской культурой.

С другой стороны, нельзя закрывать себе глаза на то, что такая реформа, как «эмансипация» евреев, может совершиться с нашим психологическим трением в атмосфере общего хозяйственного подъема страны. Нужно, чтобы создался в стране экономический простор, при котором все чувствовали бы, что им находится место «на пиру жизни». Разрешение «еврейского вопроса», таким образом, неразрывно связано с экономической стороной проблемы Великой России: «эмансипация» евреев предпогически предполагает хозяйственное возрождение России, с другой стороны, явится одним из орудий создания хозяйственной мощи страны.

Польский вопрос», с той точки зрения, с которой мы разбираем здесь вообще вопросы русской государственности, является вопросом политическим или международно-политическим par excellence. Что бы там ни говорили, в хозяйственном отношении Царство Польское нуждается в России, а не наоборот. Русским экономически почти нечего делать в Польше. Россия же для Польши ее единственный рынок.

Принадлежность Царства Польского к России есть для последней чистейший вопрос политического могущества. Всякое государство до последних сил стремится удержать свой «состав», хотя бы принудительных хозяйственных мотивов для этого не было. Для России, с этой точки зрения, необходимо сохранить в «составе» империи Царство Польское. А раз оно должно быть сохранено в составе империи, то необходимо, чтобы население его было довольно своей судьбой и дорожило связью с Россией, было морально к ней прикреплено. Это было бы важно в ком случае для «внутреннего» спокойствия этой части империи. Интеллигенция страны должна пропитаться тем духом царственности, без господства которого в образованном классе не может быть мощного и свободного государства.

«Правящие круги» должны понять, что если из великих потрясений должна выйти великая Россия, то для этого нужен свободный, творческий подвиг всего народа. В народе, пришедшем в движение, в народе, конституция которого родилась вовсе не из навеянного извне радикализма, а из потрясенного тяжелыми уронами государства патриотического духа, - в этом народе нельзя уже ничего достигнуть простым приказом власти. Из скорбного исторического опыта последних лет народ наш вынес понимание того, что государство есть личность «соборная» и стоит выше всякой личной воли. Это огромное неоценимое и неистребимое приобретение и оправдание пережитых нами «великих потрясений».

Теперь задача истинных сторонников государственности заключается в том, чтобы понять и расценить все условия, ющие мощь государства. Только государство и его мощь могут быть для настоящих патриотов истинной путеводной звездой. Остальное - «блуждающие огни».

Государственная мощь невозможна вне осуществления национальной идеи. Национальная идея современной России есть смирение между властью и проснувшимся к самосознанию и самодеятельности народом, который становится нацией. Государство и нация должны органически срастись.

...Только если русский народ будет охвачен духом истинной государственности и будет отстаивать ее смело в борьбе с ее противниками, где бы они ни укрывались, - только тогда в основе живых традиций прошлого и драгоценных приобретений живущих и грядущих поколений, будет создана - Великая Россия.

Русская мысль. 1908. Кн. 1 С. 143-157.

ПЕТР ДУРНОВО

ПАМЯТНАЯ ЗАПИСКА

Центральным фактором переживаемого нами периода мировой истории является соперничество Англии и Германии. Это соперничество неминуемо должно привести к вооруженной борьбе между ними, исход которой, по всей вероятности, будет смертелен для побежденной стороны. Слишком уж несовместимы интересы этих двух государств и одновременное великодержавное их существование рано или поздно окажется невозможным. Англо-русское сближение ничего реально полезного для нас до сего времени не принесло. В будущем оно сулит нам неизбежно вооруженное столкновение с Германией.

В каких же условиях произойдет это столкновение и каковы окажутся вероятные его последствия? Основная группировка при будущей войне очевидна: это - Россия, Франция и Англия, с одной стороны, Германия, Австрия и Турция - с другой. Более чем вероятно, что примут участие в войне и другие державы, в зависимости от тех или других условий, при которых разразится война... Италия, при сколько-нибудь правильно понятых своих интересах, на стороне Германии не выступит... Более того, не исключена, казалось бы, возможность выступления Италии на стороне противогерманской коалиции, если бы жребий войны склонился в ее пользу в видах обеспечения себе наиболее выгодных условий участия в последующем дележе. В этом отношении позиция Италии сходится с вероятной позицией Румынии, которая, надо полагать, останется нейтральной, пока весы счастья не склонятся на ту или другую сторону. Тогда она, руководствуясь здоровым политическим эгоизмом, примкнет к победителям, чтобы быть вознагражденной либо за счет России, либо за счет Австрии. Из других балканских государств Сербия и Черногория, несомненно, выступят на стороне, противной Австрии, а Болгария и Албания, если к тому времени она образует хоть эмбрион государства, на стороне, противной Сербии. Греция, по всей вероятности, останется нейтральной или выступит на стороне, противной Турции, но лишь тогда, когда исход войны будет более или менее предрешен. Участие других государств явится случайным, причем следует опасаться выступления Швеции, само собой разумеется в рядах наших противников. При таких условиях борьба с Германией представляет для нас огромные трудности и потребует от нас неисчислимых жертв. Война не застанет противника врасплох, и степень его готовности, вероятно, превзойдет самые преувеличенные наши ожидания. Не следует думать, чтобы эта готовность проистекала из стремления самой Германии к войне. Война ей не нужна. Коль скоро она и без нее могла бы достичь своей цели - прекращения единоличного владычества Англии над морями. Но раз эта жизненная для нее цель встречает противодействие со стороны коалиции, то Германия не отступит перед войной и, конечно, постарается даже ее вызвать. Выбрав наиболее выгодный для себя момент, главная тяжесть войны, несомненно, выпадет на нашу долю так как Англия к принятию широкого участия в континентальной войне едва ли способная. А Франция бедная людским материалом, при тех колоссальных потерях, которыми будет сопровождаться война в современных условиях военной техники, вероятно, будет придерживаться строго оборонительной тактики. Роль тарана, пробивающего саму толщу немецкой обороны, достанется нам, а между тем сколько факторов будет против нас и сколько на них нам придется потратить и сил, и внимания!

Из числа этих неблагоприятных факторов следует исключить Дальний Восток. Америка и Япония, первая по существу, вторая - в силу совместной политической ориентации, - обе враждебны Германии, и ждать от них выступления на ее стороне нет основания. К тому же война, независимо даже от ее исхода, ослабит Россию и отвлечет ее внимание на запад, что, конечно, отвечает и японским, и американским интересам... Более того, не исключена возможность выступления Америки или Японии на противной Германии стороне, но, конечно, только в качестве захватчиков тех или иных плохо лежащих германских колоний.

Зато несомненен новый взрыв вражды против нас в Персии, вероятны волнения среди мусульман на Кавказе и в Туркестане. Не исключена возможность выступления против нас, в связи с последним восстанием, Афганистана, наконец, следует предвидеть весьма неприятные осложнения в Польше и Финляндии. Готовы ли мы к столь -упорной борьбе, которой, несомненно, окажется будущая война европейских народов? На этот вопрос приходится, не обинуясь, ответить отрицательно. Менее, чем кто-либо, я склонен отрицать то многое, что сделано для нашей обороны со времени японской войны. Несомненно, однако, что то многое является далеко не достаточным при тех невиданных размерах, в которых неизбежно будет протекать будущая война.

Жизненные интересы России и Германии нигде не сталкиваются и дают полное основание для мирного сожительства этих двух государств. Будущее Германии - на морях, т. е. именно там, где у России, по существу, наиболее континентальной из всех великих держав, нет никаких интересов. Заморских колоний у нас нет и, вероятно, никогда не будет, а сообщение между различными частями империи легче сухим путем, нежели морем. Избытка населения, требующего расширения территории, у нас не ощущается. Скажу более, разгром Германии - в области нашего с ней товарообмена - для нас невыгоден. Разгром ее несомненно завершился бы миром, продиктованным с точки зрения экономических интересов Англии. Эта последняя использует выпавший на ее долю успех до самых крайних пределов. Англии выгодно убить германскую морскую торговлю и промышленность Германии, обратив ее в бедную, по возможности, земледельческую страну. Нам выгодно, чтобы Германия развивала свою морскую торговлю и обслуживаемую ею промышленность в целях снабжения отдаленнейших мировых рынков и в то же время открывала бы свой внутренний рынок произведениям нашего сельского хозяйства, для снабжения многочисленного своего рабочего населения.

Что касается немецкого засилья в области нашей экономической жизни, то едва ли это явление заслуживает те нарекания, которые обычно против него раздаются. Россия слишком бедна капиталами и промышленной предприимчивостью, чтобы могла обойтись без широкого притока иностранных капиталов. Потому известная зависимость от того или другого иностранного капитала неизбежна для нас до тех пор, пока промышленная предприимчивость и материальные средства русского населения не разовьются настолько, что дадут возможность совершенно отказаться от услуг иностранных предпринимателей и их денег. Но пока мы в них нуждаемся, немецкий капитал выгоднее для нас, чем всякий другой. Прежде всего этот капитал из всех наиболее дешевый, как довольствующийся наименьшим процентом предпринимательской прибыли. Этим, в значительной мере, и объ­ясняется сравнительная дешевизна немецких произведений и постепенное вытеснение английских товаров с мирового рынка. Меньшая требовательность, в смысле рентабельности немецкого капитала, имеет своим последствием то, что он идет на такие пред­приятия, на которые, по сравнительной их мелкой доходности, другие иностранные капиталы не идут. Вследствие той же относительной дешевизны немец­кого капитала, прилив его в Россию влечет за собой отлив из России меньших сумм предпринимательс­ких барышей, по сравнению с английскими или фран­цузскими, и, таким образом, большее количество рус­ских рублей остается в России. Мало того, значитель­ная доля прибылей, получаемых на вложенные в рус­скую промышленность германские капиталы, и вовсе от нас не уходит, а проживается тут же, в России, в отличие от английских и французских, германские капиталисты большей частью и сами со своими капи­талами переезжают в Россию. Этим их свойством в значительной степени и объясняется поражающая нас многочисленность немцев-промышленников, заводчи­ков и фабрикантов, по сравнению с англичанами или французами. Те сидят себе за границей, до последней копейки выбирая из России вырабатываемые их пред­приятиями барыши. Напротив того, немцы-предпри­ниматели подолгу проживают в России и быстро ру­сеют. Кто не видал, например, французов и англичан, чуть не всю жизнь поживающих в России и, однако, ни слова по-русски не говорящих? Напротив того, много ли видно в России немцев, которые хотя бы с акцентом, ломаным языком, но все же не объяснялись по-русски? Мало того, кто не видал чисто русских людей, православных, до глубины души преданных русским государственным началам, - и однако, все­го в первом или втором поколении происходящих от немецких выходцев?

Война потребует таких огромных расходов, которые во много раз превысят более чем сомнительные выго­ды, полученные нами вследствие избавления от не­мецкого засилья. Мало того, последствием этой вой­ны окажется такое экономическое положение, перед которым гнет германского капитала покажется лег­ким. Ведь не подлежит сомнению, что война потребу­ет расходов, намного превышающих ограниченные финансовые ресурсы России. Придется обратиться к кредиту союзных и нейтральных государств, а он бу­дет оказан, разумеется, не даром.

Не стоит даже говорить о том, что случится, если война окончится для нас неудачно. Финансово-эко­номические последствия поражения не поддаются ни учету, ни даже предвидению и, без сомнения, отразят­ся полным развалом всего нашего народного хозяйст­ва. Но даже победа сулит нам крайне неблагоприят­ные финансовые перспективы. Вконец разоренная Германия не будет в состоянии возместить нам поне­сенные издержки, покрыть наши военные расходы. Продиктованный в интересах Англии мирный дого­вор не даст ей (Германии - Ред.) возможности эко­номически оправиться настолько, чтобы даже впос­ледствии покрыть наши военные расходы. То немно­гое, что, быть может, и удастся с нее урвать, придется делить с союзниками, и на нашу долю придутся ничтожные, сравнительно с военными издержками, крохи. А между тем военные займы придется платить не без прижима со стороны бывших союзников. Ведь после крушения германского могущества мы уже более будем им не нужны. Мало того, возросшая, вследствие победы, политическая наша мощь побудит их ослабить нас хоть экономически. И вот неизбежно мы, попадем в такую финансовую и экономическую кабалу к нашим кредиторам, по сравнению с которой теперешняя зависимость от германского капитала покажется идеалом.

Как бы печально, однако, ни складывались экономические перспективы, открывающиеся нам как результат союза с Англией, следовательно, и войны с Германией, они все же отступают на второй план перед политическими последствиями этого, по существу своему противоестественного союза. Не следует упускать из виду, что Россия и Германия являются представительницами и консервативного начала в цивилизованном мире, противоположного началу демократическому, воплощаемому Англией и, в несравненно меньшей степени, Францией. Как это ни странно, Англия, до мозга костей монархическая и консервативная дома, всегда во внешних своих сношениях выступала в качестве покровительницы самых демагогических стремлений, неизменно потворствуя всем народным движениям, направленным к свержению монархий и законного строя. С этой точки зрения, борьба между Россией и Германией, независимо от ее исхода, глубоко нежелательна для обеих сторон, как несомненно сводящаяся к ослаблению мирового консервативного начала, единственным надежным оплотом которого являются названные две великие державы. Более того, нельзя не предвидеть, что, при исключительных условиях надвигающейся мировой войны, таковая, опять-таки независимо от ее исхода, представит смертельную опасность и для России, и для Германии. По глубокому убеждению, основанному на тщательном изучении всех современных противогосударственных течений, в побежденной стране неминуемо разразится социальная революция, которая, силой вещей, перекинется и в страну-победительницу. Слишком уж многочисленны те каналы, которыми за много лет мирного их сожительства незримо соединены обе страны, чтобы коренные социальные потрясения, разыгравшиеся в одной из них, не отразились бы и в другой. Что эти потрясения будут носить именно социальный, а не политический характер, - в том не может быть никаких сомнений, и это не только в отношении России, но и в отношении Германии. Особенно благоприятную почву для социальных потрясений представляет, конечно, Россия, где народные массы, несомненно, исповедуют принцип бессознательного социализма. Несмотря на оппозиционность русского общества, столь же бессознательну, как и социализм широких слоев населения, политическая революция в России невозможна, а всякое революционное движение неизбежно выродится в социалистическое.

За нашей оппозицией нет никого, у нее нет поддержки в народе, не видящем никакой разницы между правительственным чиновником и интеллигентом. Русский простолюдин, крестьянин и рабочий, одинаково не ищет политических прав, ему ненужных и непонятных. Крестьянин мечтает о даровом наделении его чужой землей, рабочий о передаче ему всего капитала и прибыли фабриканта, а дальше этого их вожделения не идут. И стоит только широко кинуть эти лозунги, в население, стоит только правительственной власти безвозбранно допустить агитацию в этом направлении, Россия неизбежно будет ввергнута в анархию, пережитую ею в приснопамятный период смуты 1905-1906 годов. Война с Германией создаст исключительно благоприятные условия для такой агитации. Как уже было отмечено, война эта чревата для нас огромными трудностями и не может оказаться триумфальным шествием в Берлин. Неизбежны и военные неудачи, - будем надеяться, частичные, - неизбежно окажутся и те или иные недочеты в нашем снабжении. При исключительной нервности нашего общества этим обстоятельствам будет придано преувеличенное значение, а при оппозиционности этого общества все будет поставлено в вину правительству. Хорошо, если это последнее не сдастся и стойко заявит, что во время войны никакая критика государственной власти недопустима, и решительно пресечет всякие оппозиционные выступления. При отсутствии у оппозиции серьезных корней в населении этим дело и кончится. Не пошел в свое время народ за составителями выборгского воззвания, не пойдет за ними и теперь. Но может случиться и худшее: правительство, власть пойдет на уступки, попробует войти в соглашение с оппозицией и этим ослабит себя к моменту выступления социалистических элементов. Хотя это и звучит парадоксом, но соглашение с оппозицией в России безусловно ослабит правительство. Дело в том, что наша оппозиция не хочет считаться с тем, что никакой реальной силы она не представляет. Русская оппозиция сплошь интеллигентна, и в этом ее слабость, так как между интеллигенцией и народом у нас глубокая пропасть взаимного непонимания и недоверия. Необходим искусственный выборный закон, мало того, нужно еще и прямое воздействие правительственной власти, чтобы обеспечить избрание в Государственную думу даже наиболее горячих защитников прав народных. Откажи им правительство в поддержке, предоставь выборы их естественному течению, и законодательные учреждения не увидели бы в своих стенах своих ни одного интеллигента, помимо нескольких демагогов. Как бы ни распинались о народном доверии к ним члены наших законодательных учреждений, крестьянин скорей поверит безземельному, казенному чиновнику, чем помещику-октябристу, заседающему в Думе, рабочий с большим довери­ем отнесется к живущему на жалованье фабричному инспектору, чем к фабриканту-законодателю, хотя бы тот исповедовал все принципы кадетской партии. Бо­лее чем странно при таких условиях требовать от правительственной власти, чтобы она серьезно счита­лась с оппозицией, ради нее отказалась от роли бес­пристрастного регулятора социальных отношений и выступила перед широкими народными массами в ка­честве послушного органа классовых стремлений интеллигентско-имущего меньшинства населения. Тре­буя от правительственной власти ответственности пе­ред классовым представительством и повиновения ею же искусственно созданному парламенту (вспомним знаменитое изречение: «власть исполнительная, да подчинится власти законодательной»), наша оппози­ция, в сущности, требует от правительства психоло­гии дикаря, собственными руками мастерящего идо­ла, а затем с трепетом ему поклоняющегося.

Если война окончится победоносно, усмирение со­циалистического движения в России в конце концов не представит затруднений. Будут аграрные волнения на почве агитации за необходимость вознаграждения солдат дополнительной нарезкой земли, будут рабо­чие беспорядки при переходе от вероятно повышен­ных заработков военного времени к нормальным рас­ценкам, пока не докатится до нас волна германской социальной революции.

Но в случае неудачи, возможность которой при борь­бе с таким противником, как Германия, нельзя не предвидеть, социальная революция, в самых крайних ее проявлениях, у нас неизбежна. Как уже было указа­но, начнется с того, что все неудачи будут приписаны правительству. В законодательных учреждениях начнет­ся яростная против него кампания, как результат ко­торой в стране начнутся революционные выступле­ния. Эти последние сразу же выдвинут социалисти­ческие лозунги, единственные, которые могут поднять и сгруппировать широкие слои населения, сначала черный передел, за сим и общий раздел всех ценнос­тей и имуществ. Побежденная армия, лишившаяся к тому же во время войны наиболее надежного кадрово­го своего состава, охваченная в большей ее части сти­хийно общим крестьянским стремлением к земле, ока­жется слишком деморализованной, чтобы послужить оплотом законности и порядка. Законодательные уч­реждения и лишенные действительного авторитета в глазах народа оппозиционно-интеллигентные партии будут не в силах сдержать расходившиеся народные волны, ими же поднятые, и Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой не поддается даже предвидению.

Как это ни странно может показаться на первый взгляд, при исключительной уравновешенности гер­манской натуры, но Германии, в случае поражения, предстоит пережить не меньшие социальные потрясе­ния. Слишком уж тяжело отразится на населении неудачная война, чтобы последствия ее не вызвали на поверхность глубоко скрытые сейчас разрушительные стремления. С разгромом Германии она лишится ми­ровых рынков и морской торговли, ибо вся цель войны - со стороны действительного ее зачинщика, Анг­лии, - это уничтожение германской конкуренции. С достижением этой цели германская промышленность будет подорвана в своем корне и лишится не только повышенного, но и всякого заработка, исстрадавшие­ся за время войны и, естественно, озлобленные рабо­чие массы явятся восприимчивой почвой противу аг­рарной, а затем антисоциальной пропаганды социа­листических партий. В свою очередь эти последние, учитывая оскорбленное патриотическое чувство и на­копившееся вследствие проигранной войны народное раздражение против обманувших надежды населения милитаризма и феодально-бюргерского строя, свернут с пути мирной эволюции и станут на чисто революци­онный путь.

Совокупность всего вышеизложенного не может не приводить к заключению, что сближение с Англией никаких благ не сулит и английская ориентация на­шей дипломатии, по самому существу, глубоко оши­бочна. С Англией нам не по пути, она должна быть предоставлена своей судьбе, и ссориться из-за нее с Германией нам не приходится. Тройственное согла­сие - комбинация искусственная, не имеющая под собой почвы общих интересов, и будущее принадле­жит не ей, а несравненно более жизненному тесному сближению - России, Германии, примиренной с пос­ледней - Франции и связанной с Россией строго ох­ранительным союзом Японии. Такая, лишенная вся­кой агрессивности, по отношению к прочим государ­ствам, политическая комбинация на долгие годы обес­печит мирное сожительство культурных наций, кото­рому угрожают не воинственные замыслы Германии, как силится доказать английская дипломатия, а лишь вполне естественное стремление Англии во что бы то ни стало удержать ускользающее от нее господство над морями.

В этом направлении, а не в бесплодных исканиях почвы противоречащего, по самому своему существу, нашим государственным видам и целям соглашения с Англией и должны быть сосредоточены все усилия нашей дипломатии. При этом само собой разумеется, что и Германия должна пойти навстречу нашим стрем­лениям и восстановить испытанные дружественные, союзные с ней отношения и выработать, по ближайше­му соглашению с нами, такие условия нашего с ней сожительства, которые не давали бы почвы для противогерманской агитации со стороны наших конститу­ционно-либеральных партий, по самой своей природе вынужденных придерживаться не консервативно-гер­манской, а либерально-английской ориентации.

/Родина. 1993. № 8/9. С. 10-13/

Альфред Дж. Рибер'

УСТОЙЧИВЫЕ ФАКТОРЫ РОССИЙСКОЙ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ:

ПОПЫТКА ИНТЕРПРЕТАЦИИ¹

Обращение к теме преемственности в российской внешней политике равносильно вступлению на минное поле исто­рической мифологии. Идея «русской угрозы» все еще ле­жит в основе многих попыток осмыслить советские отношения с вне­шним миром [I]. Древняя, но достаточно потрепанная родословная этой идеи уходит корнями в историю (стоит лишь вспомнить подлож­ное «Завещание» Петра Первого) и несет на себе отпечаток еще более ранней традиции [2]. Существующие теории о неограниченной экс­пансии России придают легитимность идеологии холодной войны. Несмотря на то, что в среде научного сообщества вновь и вновь раз­даются критические голоса, данные теории оставили неизгладимый след в общественном сознании и публичном дискурсе. Влияние их вре­мя от времени проявляется даже в работах, претендующих на серьез­ное исследование корней советской внешней политики. Они вошли в культуру так глубоко, что приобрели масштабы исторических мифов.

Три мифа

Корни идеологии холодной войны на Западе переплелись с более старой антирусской традицией. Их разительный рост и развитие в современную эпоху были вызваны резкой реакцией на последнюю фазу имперской политики царского дома в конце XIX - начале XX веков. Целый ряд событий способствовал усилению российского соперниче­ства с другими державами, в частности, с Великобританией, Германи­ей, Японией и Соединенными Штатами, которые питали свои импер­ские амбиции в смежных регионах. В ряду таких событий - предконфликтная ситуация с Великобританией из-за размежевания русско-аф­ганской границы, российское вторжение в Корею и Маньчжурию после восстания боксеров, проникновение в Иран, приведшее к русско-бри­танскому договору о разделе сфер влияния в 1907 году; проникнове­ние во Внешнюю (Северную) Монголию и усиление панславистской пропаганды на Балканах. Природа российской экспансии стала пред­метом научного и полемического дискурса, который по способу аргу­ментации опирался на доминировавшие тогда парадигмы научной теории общества: социал-дарвинизм, марксизм и географический де­терминизм. Опираясь на существовавший ранее страх перед стремле­нием России к мировому господству и тесно переплетаясь с ним, эти три аналитических подхода породили три концепции, три мифа о рос­сийской экспансии. Первый из этих мифов - о тяге России к портам на теплых морях или о «стремлении к морю»; второй вырос из восприя­тия России как формы восточного или азиатского деспотизма, или, как вариант, - патриархального государства; третий же является по­пыткой возродить в новой форме русский мессианизм, квазирелиги­озную веру в избранность русского народа. Жизнестойкость каждого из этих мифов можно объяснить тем, что каждый из них опирается на стройную и интеллектуально привлекательную теоретическую базу; тем более, что все три мифа объединяет детерминистский подход, ко­торый был так по душе политической элите Европы и Америки в кон­це XIX века.

Идея стремления России к морю зародилась под влиянием работ знаменитых немецких географов и путешественников Александра фон Гумбольдта, Карла Риттера и Фридриха Ратцеля, предпринявших попытку поставить географию на более фундаментальную научную основу. Это трио мощных мыслителей, сочетая скрупулезные эмпи­рические наблюдения с компаративным подходом, пыталось создать Целостную физико-историческую систему. Все трое были одержимы идеей проверить на практике свои теоретические выводы на примере азиатских границ России. В частности, в работах Ратцеля проявилась его склонность пускаться в спекулятивные рассуждения, которые под­водили его опасно близко к некой форме географического детерми­низма. Его исследования по влиянию географических факторов - про­странства и границ - на историческое развитие влекли за собой отож­дествление роста государства с развитием живого организма. Втроем эти господа не только заложили фундамент современной географии. но и произвели на свет ее вспыльчивого потомка - геополитику. Их влияние на русскую и западную мысль, одинаково глубокое, различа­лось в одной частности. Русский эпигон считал внутреннюю эволю­цию государства и общества результатом влияния географического фактора - колонизации и захвата великой Евразийской равнины; за­падные интерпретаторы придерживались более радикальной точки зрения [З].

Англо-американская школа переработала идеи немецких мысли­телей о пространстве, границах и органическом росте государства в новые теории международных отношений. Ведущие представители этой школы, такие как Эллен Черчилль Семпл, Хэлфорд Маккиндер и Альфред Мэйхен, были основателями современной геополитики. Они писали на рубеже веков, в период последней фазы экспансии Российс­кой Империи в Средней Азии и на Дальнем Востоке. Они были убеж­дены, что являются свидетелями момента, когда Россия делает ставку на глобальную гегемонию. По их мнению, контроль над сердцем Ев­разии обеспечит Россию природными ресурсами и стратегическим положением, необходимым для начала борьбы за гегемонию. Их взгля­ды впоследствии унаследовали как государственные деятели, так и публицисты.

Эллен Семпл, ученица Ратцеля, сочетала принципы социал-дарви­низма и геодетерминизма, чтобы доказать исконную тягу России к Индийскому океану. Мэйхен и Маккиндер еще дальше развили гео­графическую дихотомию между доминирующими континентальны­ми державами Евразии, которые они чаще всего отождествляли с Рос­сией, и крупными морскими державами, такими как Великобритания и Соединенные Штаты. В их геополитических теориях сквозило мол­чаливое убеждение, что континентальные державы по сути своей яв­ляются деспотическими, а морские державы, основанные на коммер­ческой конкуренции, - по определению демократичны. Те же взгляды, немного переработанные, но достаточно узнаваемые, получили ши­рокое распространение в ходе послевоенных дебатов о советской внеш­ней политике (в особенности в работах таких высокопоставленных политических советников, как Исайя Бауман и Джордж Кеннан), и стали неотъемлемой частью политики сдерживания [4].

Второй миф, миф о восточном деспотизме, является порождением социальной доктрины Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Они рас­сматривали Россию как деспотическое государство, существовавшее со времен монгольского нашествия, которое уничтожило явные раз­личия между общественной и частной собственностью и обрекло крестьянское население на полуазиатские условия существования в раз­розненных и экономически застойных сельских общинах. Поэтому шансы добиться социальных перемен путем классовой борьбы были невелики. Абсолютная власть, сконцентрированная в руках одного правителя или деспота, позволяла ему стремиться к мировому господ­ству как к естественному продолжению своего внутриполитического господства. Маркс и Энгельс характеризовали русское правительство как азиатскую деспотию, как лидера европейской реакции, способного гарантировать свою власть внутри страны исключительно посредством организованной в международном масштабе контрреволюции [5].

Теория восточного деспотизма оставила глубокий след в мышле­нии и немецких социал-демократов, и русских большевиков. Во вре­мя июльского кризиса 1914 года консервативное немецкое правитель­ство и правое крыло социал-демократической партии сознательно играли на антирусских чувствах, которые, благодаря Марксу и Эн­гельсу, давно пустили корни в сознании немецкого рабочего класса, и пытались таким образом сломить сопротивление, оказываемое моби­лизации и голосованию за военные кредиты [б]. Марксистская теория азиатского деспотизма создала также колоссальные трудности для русских социал-демократов, пытавшихся приложить марксистскую теорию к полуазиатскому обществу.

Владимир Ленин и Лев Троцкий разрабатывали свою революци­онную стратегию с учетом «отсталого» или «полуазиатского» харак­тера русского общества, которое состояло из немногочисленного ра­бочего класса, «слабой и трусливой буржуазии» и неисчислимой кре­стьянской массы. Они доказывали, что буржуазно-демократическую революцию в России способен осуществить только рабочий класс, но что ее развитие в направлении радикальных демократических пере­мен невозможно в силу сопротивления со стороны консервативного крестьянства с его мелкобуржуазным сознанием. Однако победа рус­ской революции возвестит гибель наиболее авторитарного контрре­волюционного государства в Европе и вызовет долгожданную проле­тарскую революцию на Западе. После победы западный пролетариат, располагающий мощной индустриальной базой, придет на помощь сво­им русским товарищам и поможет сломить сопротивление крестьян­ства для дальнейшего рывка к решительному социалистическому пере­устройству общества. По их мнению, перманентный революционный процесс, толчок которому даст Россия, охватит затем всю планету.

Когда же практика не подтвердила теорию и русская революция не смогла выплеснуться за старые границы царской империи, перед советскими лидерами встала дилемма. Они не могли отказаться от идеи мировой революции, не утратив при этом своей политической леги-тимности. Они также не могли активно «подталкивать» мировую ре­волюцию: при той слабой материальной базе и социальной поддерж­ке, которыми располагали тогда большевики, они лишь поставили бы под угрозу свой и без того сомнительный контроль над государ­ственной властью. Попытки же наскоро состряпать приемлемое ре­шение путем «одомашнивания» советской внешней политики (то есть путем подчинения III Интернационала советским интересам) были встречены за рубежом с глубоким скептицизмом.

Придя к власти под знаменем марксистского интернационализма, большевики так и не смогли развеять созданный самим Марксом миф о том, что Россия стремится к мировому господству, даже сменив об­раз «жандарма Европы» на образ «лидера мировой революции». Для остального мира политика большевиков - отчасти по вине их собствен­ной революционной стратегии - воспринималась скорее как логичес­кое развитие имперской внешней политики, чем как разрыв с ней.

Миф о патриархальном государстве был логическим завершением мифа о восточном деспотизме. Их объединяла одна логика: слабораз­витая частная собственность требовала концентрации политической власти, что, в свою очередь, порождало потребность в безостановоч­ной экспансии. В создание этого мифа внес свой вклад и Макс Вебер. ясно показав, каким образом русская бюрократия превратилась во всемогущий аппарат государственной власти. Развивая эту идею, аме­риканские ученые, как, например, Ричард Пайпс, связали воедино патриархальный тип российского государства и внешнеполитические цели мирового господства [7].

Третий миф - о русском мессианизме - связывает византийское на­следие цезарепапизма. то есть совмещения светской и церковной вла­сти в руках царя, с идеей Третьего Рима и позднее с панславизмом. Впервые интерпретация Русской Православной церкви как цезарепа-пистской была предложена немецкими и английскими учеными в конце XIX века. Затем, перед первой мировой войной, чешский философ и государственный деятель Томаш Масарик в своей необыкновенно влиятельной работе объединил идею цезарепапизма с мифом о Тре­тьем Риме. На той же закваске сформировалась и мысль Николая Бер­дяева, который поставил знак равенства между некоторыми аспекта­ми русского религиозного сознания - идеей Третьего Рима - и Треть­им Интернационалом [8].

Панславизм был другим пугалом, которое часто пускали в ход Маркс и Энгельс; благодаря их пламенным обличениям панславизма миф о стремлении России к мировому господству стал неотъемлемой частью сознания немецких социал-демократов. Эту идею подхватили и ученые-эмигранты, занимавшиеся изучением России, такие как Ганс Кон, который, подобно своему соотечественнику Масарику, проти­вопоставлял «гуманистическое славянофильство» западных славян (чехов) всемирно-политическим целям русских панславистов. Арнольд Тойнби развивал тему связи между цезарепапизмом и тоталитариз­мом после второй мировой войны, однако он старался не подчерки­вать чрезмерно взаимосвязь тоталитаризма в Советской России с ее стремлением к мировому господству. Этот, более радикальный вы­вод, сделали в своих работах эмигранты из Центральной Европы -Карл Дж. Фридрих, Ханна Арендт, Збигнев Бжезинский, приравни­вавшие тоталитарную власть Советского государства внутри страны к намерению распространить такую власть на весь остальной мир [9].

Одной из самых притягательных сторон всех трех теорий является то, что они пытаются предложить свои объяснения тому явлению, которого никто не смог бы отрицать: постоянству некоторых черт русской и советской истории. Как могли бы согласиться многие исто­рики, наиболее значительными примерами такого исторического по­стоянства являются:

1. Продолжительный процесс колонизации и завоеваний, в резуль­тате которых территория маленького Московского княжества XV века расширилась до одной шестой части земной суши в XIX веке.

2. Удивительная жизнестойкость России как великой державы, про­существовавшей со времен Петра Великого до сегодняшнего дня в то время, как другие современные ей империи теряли свои владения и выбывали из рядов сильных мира сего.

3. Концентрация политической власти, а значит и инструмента ве­дения внешней политики, в руках небольшого числа людей, часто даже одного мужчины или одной женщины, будь то Петр, Екатерина или Иосиф Сталин, что закономерно ведет к выводу об отсутствии инсти­тутов, способных ограничить экспансию этой власти во внутриполи­тическом или в международном масштабе. Однако когда историчес­ки конкретные мотивы правителей стали предметом скрупулезного изучения, не было найдено ни одного серьезного доказательства, го­ворящего об их стремлении к мировому господству.

Эти три теории мировой экспансии - односторонние, детерминис­тские, предельно упрощающие реальность - равно антиисторичны. Все они построены на том, что одно-единственное событие - монгольское Нашествие или принятие православно-византийской версии христианства, или даже само появление славян на великой Евразийской рав­нине - задавало определенный порядок вещей, на который не в силах было сколько-нибудь заметно повлиять ни одно из последующих со­бытий. Однако ни одна из этих теорий не предложила удовлетвори­тельного объяснения, почему именно эти судьбоносные события вы­деляются в ряду всех прочих как качественно особые, то есть необра­тимые и не подверженные воздействию времени на протяжении не­скольких веков. Таким образом, поиск объяснения исторической пре­емственности в российской внешней политике по-прежнему остается открытым вопросом; и если мы отвергаем поиск изначальных гео­графических, культурных или политических первопричин, то какое иное объяснение может быть предложено?

Устойчивые факторы

Альтернативный подход состоит в том, чтобы выявить те специ­фические именно для России устойчивые факторы, которые на протя­жении длительного времени определяли спектр возможностей и сетку ограничений во взаимоотношениях правящей элиты и народных масс России с другими государствами и народами. Прилагательное «устой­чивый», в отличие от «постоянный», предполагает, что эти факторы не являются ни безличными, ни неизменными. В качестве основопо­лагающих для понимания истоков и эволюции российской и советс­кой внешней политики представляется возможным выделить четыре таких фактора:

1. Относительная экономическая отсталость по сравнению с За­падной Европой и позднее с Соединенными Штатами Америки и Японией.

2. Уязвимые границы на всем протяжении державы.

3. Поликультурное общество и государство, состоящее из этно-территориальных блоков.

4. Маргинальный характер культуры. В отличие от трех перечисленных выше мифов, эти устойчивые факторы - каждый в отдельности или в совокупности с другими - не подразумевают предрешенного развития ситуации, они не исключа­ют возможности выбора. Они также не предполагают наличия какой-либо четкой системы ценностей или институтов, которая в определен­ный исторический момент под давлением внешних причин прекраща­ет свое существование. Общим для всех этих факторов является конк­ретный аспект, который удачнее всего можно обозначить как геокуль­турный, поскольку эти факторы относятся к тем областям человечес­кой деятельности - взаимодействию с окружающей средой, сфере взаимоотношений и ценностей, которые медленно изменяются с течени­ем времени и не так легко поддаются воздействию политической вла­сти какой бы всемогущей она себя не считала.

Экономическая отсталость. На протяжении всей своей долгой ис­тории Россия - Московская, имперская или советская - часто, хотя и не всегда оказывалась позади других ведущих держав по определен­ным демографическим, экономическим и технологическим показате­лям, которые в международной практике принято считать мерилом могущества, положения и влиятельности. С XVII века (мы не распо­лагаем более ранними статистическими данными) обширная терри­тория страны была малонаселенной. Такой важный показатель ак­тивности городской жизни и торговых взаимоотношений, как плот­ность населения, в России даже в XX веке был намного ниже, чем в других державах, а за пределами европейской части России это отста­вание сохраняется и по сегодняшний день. Во времена Петра I, о ко­торых мы можем судить по статистическим данным, а не по догадкам ученых, на европейской части России проживало около 13 миллионов населения, что составляло в среднем 3,7 человека на квадратный ки­лометр. Почти два столетия спустя, в 1897 году, когда была проведе­на первая перепись населения современного образца, плотность насе­ления увеличилась до 17 человек на квадратный километр. Соответ­ствующие данные по Западной и Центральной Европе резко отлича­лись от российских. Еще в XIV веке Франция достигла показателя 40 человек на квадратный километр. В 1740 году плотность населения Пруссии была выше, чем соответствующий показатель по европейс­кой части России в 1897 году. К концу XIX века плотность населения Франции и Австро-Венгрии превышала плотность населения европей­ской России в четыре раза; Германия опережала Россию по этому показателю более, чем в пять раз, а Великобритания - более, чем в семь раз [10]. С самого раннего периода существования Московского государства дальние расстояния и относительно редкое население со­здавали большие трудности для транспортного сообщения и крайне усложняли задачу защиты границ [II].

Вплоть до 40-х годов XX века подавляющая часть населения России была сельской, однако продовольственное обеспечение было не­достаточным для того, чтобы накормить население или создать резервные фонды. Урожайность в России конца XIX века была самой низкой в Европе, ниже, чем даже в Сербии, а сбор зерновых с одного акра земли вполовину уступал Франции, Германии и Австрии [12]. На протяжении советского периода показатели урожайности колебались, но к окончанию эпохи хрущевских реформ (конец 1950-х - нача­ло 1960-х годов) валовой сбор советской пшеницы составлял чуть бо­лее 50 % валового сбора пшеницы в США и был равен валовому сбо­ру в США в конце 1930-х годов, не самых лучших лет для американс­кого сельского хозяйства.

С первых дней существования централизованного Московского государства зоны, богатые природными ресурсами, как правило, рас­полагались на периферии сферы влияния государства, в наименее на­селенных районах. Это и побуждало выйти за пределы своего относи­тельно небогатого природными дарами региона и в погоне за эконо­мической выгодой продвигаться на соседние территории: на восток вдоль Волги (в Казанское ханство) и на юг в украинское «Дикое поле» -ради плодородной земли; за «Камень» (Урал), а затем к Тихому океа­ну и Аляске - ради пушнины; на юго-запад вдоль Волги к Каспийско­му морю - ради соли и рыбы; на Алтай - ради драгоценных металлов; к югу, вдоль Дона - ради добычи угля и железной руды. Все эти пере­мещения привели к образованию целой серии пересекающихся «фрон-тиров». За переселением людей в другие районы не стояло никакой руководящей идеи, да и государство не всегда оказывало им органи­зованную поддержку. Государству не принадлежала монополия на захват новых земель. На протяжении всей истории русской экспансии в поисках богатств, земель и новых ресурсов стихийная колонизация и систематическая государственная политика подменяли друг друга, сочетались, а иногда и соперничали [13].

Однако, как демонстрирует опыт Испании XVI века, одного обла­дания новыми ресурсами недостаточно. Необходимо также органи­зовать переработку сырья и торговлю им. И Россия, подобно Испа­нии (даже если по каким-то другим причинам) оказалась неспособ­ной справиться с этой задачей. Слаборазвитые города, изолирован­ное положение в мировой торговле и относительная технологическая отсталость - вот те трудности, с которыми пришлось столкнуться Рос­сии при попытке наверстать экономическое отставание. Большинство российских правителей, начиная с Ивана Грозного и до конца царс­кого режима (если не до более позднего времени), осознавали, сколь серьезны будут последствия, если преодолеть технологический разрыв так и не удастся. (Технологию здесь следует понимать не только как технические новшества, но и как систему организации производства). Главное назначение решительной внешней политики, направленной на то, чтобы «догнать» более развитые страны, состояло в стремле­нии получить от них - через торговлю или путем непосредственной передачи технологий - отвечающее современным требованиям техническое оборудование и организационные навыки. Основными сопут­ствующими задачами внутренней политики были развитие и поддер­жка институциональных и социальных структур, необходимых для внедрения этих новшеств, чтобы в конечном счете сделать инновации самогенерирующими и самообновляющимися. Насколько успешны были попытки государства в обеих сферах, можно судить по тому факту, что Россия смогла приобрести статус великой державы и со­хранить его с конца XVIII века до сегодняшнего времени. О неудачах же можно судить по тому обстоятельству, что в конце XX века руко­водство страны все еще решает проблему экономической отсталости, пусть даже в ином ее проявлении.

С XVI по XX столетия основная проблема, с которой правителям России приходилось иметь дело в борьбе за преодоление отсталости, состояла в особом геокультурном положении страны. Доступ к глав­нейшим артериям мировой торговли для России оставался до совсем недавнего прошлого ненадежным и непостоянным. До петровского прорыва к Балтийскому морю русское торговое дело страдало от в высшей степени неблагоприятного географического расположения государства. Согласно удачному образу, предложенному Фернаном Броделем, «русский перешеек» Европы был равно удален от двух цен­тров мировой торговли, расцветших на заре нового времени: Среди­земноморья, которое Бродель называет «источником процветания», и Атлантики [14]. На протяжении всего московского и имперского периодов правители России стремились создать «внутренний кори­дор» из рек, протекающих на севере и на юге страны, укрепить свои позиции на берегах двух внутренних морей, связанных водными пу­тями с центром страны, а также получить доступ от внутренних мо­рей к внешним океанам и обеспечить защиту балтийского и черно­морского побережья от нападений с моря. Но два узких водных про­странства - Датские проливы и контролируемые Турцией проливы Босфор и Дарданеллы, которые могли бы завершить эту систему, -Постоянно ускользали из-под контроля России.

Даже после того как внутренние водные пути оказались под влас­тью России, их полноценное использование было ограничено значи­тельными расстояниями, сезонным замерзанием воды, нерегулярной Навигацией и нежеланием консервативного купечества пускаться в Рискованные предприятия, связанные с долгими и изнурительными Путешествиями. Мечте Ивана IV о торговом посредничестве между Северной Европой и Восточной Индией путем захвата волжского бассейна никогда не суждено было осуществиться. На водный путь из Москвы до Астрахани уходило сорок дней, а чтобы добраться из Астрахани до Ормузского пролива, требовалось еще два с половиной месяца - через Каспийское море, затем сушей через Персию. Для срав­нения: единственной альтернативой был водный путь из Западной Европы в Индию вокруг южной оконечности Африки, мыса Доброй Надежды. Кроме того, налеты кочевников и разбойничьих судов на российских реках и соперничество между Османской империей и Ира­ном за побережье Каспия нередко мешали торговле, а путь из России в Индию делали небезопасным предприятием. В целях самозащиты и снижения риска купцы формировали огромные, медлительные и до­рогостоящие торговые флотилии, насчитывавшие до пятисот кораб­лей. Торговые отношения с Ираном были нормализованы только век спустя после завоевания Россией Астрахани. Тем не менее, Петр I счел необходимым послать военную экспедицию против Ирана с целью укрепить свои позиции на южных берегах Каспийского моря, что дол­жно было раз и навсегда сделать дорогу в Индию безопасной. Его преемники решили, что русские владения на южном берегу Каспия слишком далеки, и оставили их. Так близко и так далеко: России так никогда и не удалось использовать географическую близость к «ска­зочным сокровищам Востока» с выгодой для себя [15].

Завоевание Петром балтийского побережья на другом конце «внут­реннего коридора» не разрешило проблемы торговли с Западом. Путь из внутренних губерний, поставляющих основные товары российско­го экспорта, к портам Санкт-Петербурга, Риги и Ревеля был длинным и изматывающим. Перевозимые навалом товары, такие как зерно, железную руду, древесину и корабельные припасы, дешевле всего было доставлять по воде. Однако внутренний речной коридор был «открыт» не на всем протяжении. Например, плавание по Онежскому озеру было рискованным из-за противных ветров и течений, таких же опасных. как и в открытом море. Следовательно, нужно было строить каналы. С присущей ему энергией Петр начал строительство трех больших водных систем, которые должны были соединить Москву и внутрен­ние губернии с Петербургом: Вышневолоцкой, Мариинской и Тих­винской. Выполнение его строительных планов потребовало ста лет.

В то же время для улучшения сухопутных перевозок предпринима­лось слишком мало усилий. Строительство первой шоссейной дороги между Москвой и Петербургом началось в 1817 году, а завершилось в 1834 году. Слаборазвитый внутренний рынок, что объяснялось зас­тойной крепостной экономикой, неблагоприятными природными ус­ловиями в центральной России, где местность пересекалась болота­ми, лощинами и мелкими речками, а также недостатком дорожно-стро-ительных материалов, усугублял ужасающе низкий уровень развития российской дорожной системы. К 1870 году в европейской части России было построено всего лишь 10 000 км шоссейных дорог; для сравнения, во Франции того времени их протяженность составляла 261 000 км [16].

Строительство железных дорог улучшило положение России по отношению к мировым рынкам, однако не помогло преодолеть отно­сительную отсталость страны на международной арене. Изначально высокая стоимость строительства, недостаточный инвестиционный капитал и огромная протяженность дорог, нуждающихся в оснаще­нии, задерживали создание железнодорожной сети в масштабах стра­ны и серьезно снижали конкурентоспособность России в мировой тор­говле. В 1890 году, спустя полвека после начала строительства желез­ных дорог, по их протяженности в милях Россия стояла на пятом мес­те после США, Германии, Франции и Великобритании; Индия и Ка­нада быстро догоняли ее, а в Латинской Америке протяженность же­лезных дорог уже вдвое превысила достигнутый Россией уровень [17].

Слаборазвитая российская коммерческая инфраструктура, в свою очередь, затрудняла развитие внешней торговли как стимула эконо­мического развития. В силу того, что национальная валюта России, а позже Советского Союза была неконвертируемой, страна получала меньше чистого дохода с фиксированного объема продаж, чем другие страны. Рубль служил международной единицей обмена лишь крат­кое время - с 1890-х до 1917 года. Только в период правления С.Ю.Вит­те российское правительство создало широкую сеть иностранных кон­сульств; то была политическая линия, продолженная Советской влас­тью. Тем не менее, при царском режиме слабое развитие торговли и ксенофобия бюрократии привели к тому, что большая часть внешней торговли оставалась в руках иностранцев. Установленная советским правительством государственная монополия внешней торговли лишь незначительно поправила положение. От конвертируемости рубля пришлось отказаться, а система международных цен создала новые проблемы. Развитие внешней торговли при советском правительстве, впрочем как и при предыдущих правителях, в значительной степени зависело от иностранных кредитов, на вероятность получения кото­рых влияло любое изменение политического климата [18].

Надежды на получение зарубежных технологий и экономической помощи как дополнения внешней торговли или альтернативы ей по­стоянно ставили перед российским правительством сложную дилем­му. С одной стороны, иностранная помощь будила тревожные пред­чувствия зависимости России от других держав и (что не менее важно во внешней политике) она заставляла усомниться в фундаментальных Ценностях русской культуры при сопоставлении их с культурой экономически более развитых стран. Ответная реакция российских или советских лидеров не всегда была однотипной, но они нередко давали отпор попыткам зарубежных держав увязать решение вопросов тор­говли и поставки технологий с теми или иными политическими ус­тупками. В середине XVIII века Англия пыталась использовать свою фактически монопольную позицию в российской торговле и предос­тавление российскому правительству крупных займов на содержание армии как средство для управления русской внешней политикой [19]. Это была одна из первых попыток зарубежной державы использовать экономическую отсталость России в своих целях. Во второй половине XIX века настала очередь Франции. Несколько русских правителей, начиная с Александра II, стремились избегать политических соглаше­ний с Францией в обмен на необходимый для строительства желез­ных дорог капитал и технический опыт. В большинстве случаев им это удавалось, но лишь до рубежа веков, когда, чтобы обеспечить себе жизненно необходимые ссуды на экономическое развитие, им при­шлось пойти навстречу требованиям Франции и построить стратеги­чески важные пути в направлении восточных границ Германии [20].

С другой стороны, вторжение иностранных специалистов в сферу русской культуры вызывало резко негативную реакцию защитников национальных традиций. Физическое присутствие иностранцев было необходимо потому, что заимствованные технологии после внедре­ния в производство зачастую не становились самоокупаемыми и эф­фективными. Найм иностранных специалистов был одновременно и самым простым, и довольно недорогим способом приобрести техни­ческие и научные знания. Но для многих русских сам факт заимство­ваний с Запада воспринимался как подрыв главных культурных цен­ностей. Появление иностранцев на престижных должностях вызыва­ло серьезное недовольство среди тех групп населения, которым было что терять. В царской России это были церковные иерархи и купече­ство; в Советской России - партия и «красные спецы». Со времен Мос­ковского царства и вплоть до сталинской эпохи использование инос­транных специалистов, книг и идей нередко оказывалось под угрозой из-за погромов в сфере культуры. Так, сразу же после наполеоновс­ких войн была развернута мощная антизападная кампания, которая привела к радикальной чистке рядов западных специалистов и их рус­ских последователей в университетах, школах и государственных уч­реждениях [21]. Век спустя, в эпоху Сталина, в ходе двух политичес­ких судебных процессов над техническими специалистами («шахтин-ского дела» и «дела Промпартии») обвинения в промышленном вре­дительстве были предъявлены группе немецких технических работни­ков и большому числу советских инженеров, получивших образова­ние на Западе и поддерживавших контакты с зарубежными коллега­ми. Одним из существенных аспектов обвинения было то, что советс­кие инженеры перенимали американские методы рационализации про­изводства и лелеяли технократические надежды [22].

Попытки советского государства преодолеть технологический раз­рыв в постсталинский период путем восстановления международных связей, через торговлю и передачу технологий, по сей день не увенча­лись успехом. В отличие от технологий 1930-х годов, технологии 1980-х уже не могут быть переданы путем обычного приобретения индуст­риального артефакта, будь то механический инструмент или сложная деталь оборудования. Сложность современных технологий настоль­ко велика, что конечный продукт более не может сам по себе раскрыть секретов производственного процесса, результатом которого он яв­ляется [23]. Для государства и технической интеллигенции становится все труднее и труднее поддерживать современную систему вооруже­ний в условиях экономического кризиса и периода реформирования. Узловой проблемой является уже не внедрение технических новшеств, а, как и во второй половине XIX века, преимущественно проблема производства. Уже в 1960-х годах советские экономисты-реформато­ры пришли к осознанию того, что весь парк оборудования в сфере государственной экономики нуждается в основательной реконструк­ции. В Советском Союзе любили говорить о научно-технической ре­волюции, но было мало свидетельств того, что она воплощается в жизнь. Рассчитывать на то, что обновление технологий произойдет быстро, не приходилось [24]. В то же время фундаментальные эконо­мические перемены требовали соответствующих крупномасштабных перемен в обществе, и современная бурная внутриполитическая борь­ба началась именно вокруг вопроса о том, как их проводить.

В данном контексте запутанная связь между «перестройкой» во внутренней политике и «новым политическим мышлением» в полити­ке внешней не так уж нова, а скорее традиционна для России, и все то, что мы сейчас наблюдаем, является, может быть, лишь несколько дра­матичным и внезапным проявлением этой связи. Когда в годы пере­стройки было принято решение стимулировать крупный приток в стра­ну западного капитала, технологий и организационных принципов, Необходимо было столь же кардинально изменить советскую внешнюю Политику, вплоть до вывода войск из Афганистана и фактического отказа от Восточной Европы как защитного буфера.

Уязвимые границы. Второй устойчивый фактор - уязвимые или «по­ристые» границы по всему периметру державы - создавал серьезные проблемы и для внутренней стабильности государства, и для внешней безопасности. Хотя первоначальные владения Московского княжества претерпели колоссальное расширение (прерываемое иногда судорож­ными сжатиями), контроль центра над периферией все же оставался ненадежным. В первые века существования державы своеобразие про­цессов завоевания и колонизации часто приводило к неопределеннос­ти границ. С одной стороны, границы были уязвимы для внешних вторжений. С другой стороны, это обстоятельство облегчало беглым крепостным и прочим смутьянам задачу бегства за рубеж. По мере продвижения от центра к периферии государственная власть ослабе­вала. Первой и важнейшей из стоявших перед ней проблем были даль­ние расстояния и трудности передвижения по бездорожью, будь то северная тайга, густые леса на западе или южные степи. Вторая про­блема состояла в том, что из-за низкой плотности населения в пригра­ничных районах там было трудно организовать оборону границ и сформировать административные и экономические центры. Третья проблема - в том, что характер хозяйственной деятельности покорен­ных народов Сибири и степей, большей частью кочевников или полу­кочевников, затруднял установление четких пограничных линий. И, наконец, этническое разнообразие земель, лежащих за пределами ре­гионов первоначального расселения великороссов, сталкивало го­сударство с угрозой нестабильности в приграничных регионах - зо­нах «фронтира».

Концепция «зон фронтира», впервые разработанная Оуэном Лат-тимором на материале Внутренней Азии, с определенными оговорка­ми может быть применена и ко всей периферии российского, а позже и советского государства (табл. 1). Фронтиры создавались в резуль­тате приливов и отливов цивилизаций на великой Евразийской рав­нине. После завоевания Россией Казани, Астрахани и огромных про­странств сибирской тайги российские рубежи невозможно было чет­ко обозначить на карте [25]. С ходом времени они неоднократно из­менялись. Более того, в чем и состояла их уникальность, они не слу­жили разграничительными рубежами между различными этнически­ми группами. В отличие от границ между большинством европейских и восточно-азиатских государств, приграничные зоны на периферии Российского государства были населены народами, этнически отли­чающимися от политически доминирующей национальности: от рус­ских с одной стороны границы, и от китайцев, иранцев, турок или немцев - с другой. Таким образом. Российское государство опоясывали бесчисленные фронтиры. По мере приближения к отдаленным ок­раинам империи русское население заметно сокращалось, часто в ре­зультате смешения с другими этническими группами, что в результа­те создавало этнический фронтир. Кроме того, через районы расселе­ния нерусских народов на периферии империи (монголов, уйгур, тад­жиков, азербайджанцев, армян, молдаван, украинцев, белорусов и финнов) проходил еще один, на этот раз политический фронтир. Боль­шую часть нового времени эти народы не имели своей государствен­ности, были разделены и находились под властью нескольких держав. И наконец, ситуация дублировалась по ту сторону границы. Еще один этнический фронтир начинался там, где народы пограничья смеши­вались с этническим большинством соседнего государства, например, с китайцами, персами, турками-османами, поляками (впоследствии немцами) и шведами. Такие многоярусные фронтиры создавали нео­граниченные возможности для миграций, побегов, смены государ­ственного подданства и локальных военных конфликтов [26].

Таблица 1 Этнические зоны фронтира Европейская модель

	смешанные
французы	французы и немцы	немцы

Евразийская модель

	смешанные		смешанные
русские	русские и монголы	монголы	китайцы и монголы	китайцы
	русские и уйгуры	уйгуры	китайцы и уйгуры	китайцы
	русские и азербайджанцы	азербайджанцы	турки и азербайджанцы	турки
	русские и украинцы	украинцы	поляки и украинцы	поляки
	русские и финны	финны	шведы и финны	____ шведы
	и т.д.		и т.д.

Даже до образования Московского централизованного государ­ства в конце XV - начале XVI веков у русских княжеств не было твер­дых демаркационных линий ни в физической, ни в политической гео­графии. Несмотря на все завоевания последующих пятисот лет, ко­ренного изменения ситуации не произошло. В течение XVI-XVII веков «пористая» южная граница была особенно уязвима как для вра­жеских набегов, так и для оттока населения из центра страны. Осо­бенности социально-экономического уклада жизни крымских татар -отчасти оседлых земледельцев, отчасти воинственных кочевников -создавали постоянную угрозу безопасности пограничных городов и крепостей [27]. В географическом плане длинные степные полосы («шляхи»), врезавшиеся в лесные массивы, создавали естественные тропы для татарских набегов на московские земли. Столетие спустя после разграбления Москвы в 1571 году, татары все еще представляли страшную угрозу для Слободской Украины. Несмотря на то, что го­сударство с возрастающим рвением строило оборонительные линии («черты») и крепости, что должно было побудить или даже заставить людей заселять новые земли, современные ученые в большинстве сво­ем считают, что «раздвинуть пределы» России в равной степени по­могли процессы бегства, переселения и вооруженных вылазок за ру­бежи российских владений. Иными словами, и без того неопределен­ные официальные границы, разделявшие русских и татар, постоянно нарушались с обеих сторон. Переселенцы и искатели приключений с севера могли принадлежать к самым разным социальным группам: это были крестьяне, монашествующие, казаки, представители финно-угорских народностей (марийцы, мордва), наконец, ватаги охотни­ков и рыбаков, уходившие по суше, вниз по Волге и дальше за «Ка­мень», в Сибирь [28].

Государственные власти питали двойственное отношение к этой стихийной, «ползучей» экспансии. С одной стороны, они опасались как оттока рабочей силы, недостаток которой в центральных сельс­кохозяйственных районах ощущался уже в XVI веке, так и ухода на­логоплательщиков, что было жизненно важно для обеспечения хотя бы минимальных хозяйственных излишков в экономически отсталой стране. С другой стороны, присутствие русского населения за офици­альными границами государства предоставляло властям хорошие эко­номические причины и политический повод, чтобы последовать за переселенцами. В случае русского империализма флаг не следовал за купцом, а преследовал беглых. Уязвимые границы на западе и юго-западе давали крестьянам и тяглым людям возможность бегства от непосильного бремени государственных повинностей. Вопрос о бег­лых стоял на повестке дня с середины XVI века и вплоть до оконча­тельного установления крепостного права в 1649 году. Беглецы не обязательно были крестьянами, ушедшими от жестокой экономичес­кой эксплуатации со стороны землевладельцев; это могли быть также дезертиры и перебежчики из числа служилых людей или религиозные диссиденты, бежавшие, чтобы избежать кары или уйти от своих обя­зательств перед государством. На Дону и в Запорожье беглецы сфор­мировали хорошо организованные, самоуправляющиеся военизиро­ванные сообщества, которым не хватило совсем немногого, чтобы их признали самостоятельными государствами. Возникнув однажды, ка­зачество стало надежной гаванью для последующих волн беглецов. Донские казаки даже имели право предоставления убежища беглым. Российские правители от Петра I до Екатерины II пытались пресечь бегство путем оказания давления на гетманов, однако эта тактика оп­равдала себя лишь отчасти [29]. Спустя много лет после того как погра­ничные земли перешли под непосредственное управление централизо­ванного государства, историческая память о былых «вольностях» жи­вет и сегодня, запечатленная в фольклоре и народном сознании.

Неоднозначное отношение государства к внутренней миграции в направлении отдаленных окраин сохранялось и в более поздний пе­риод существования империи. Лишь в 1880-е годы государство зако­нодательно разрешило переселение крестьян в Сибирь. Миграция зна­чительного числа населения в Приморье развернулась только в пос­ледние годы перед революцией. К тому времени опасение утратить контроль над крестьянством уступило место страху перед японской экспансией в Северной Азии и осознанию необходимости укреплять славянское влияние в малонаселенной зоне фронтира [30].

Когда центральная власть ослабевала или терпела крушение, как после революции 1917 года или в начале второй мировой войны, ис­торическая память о былой автономии и свободе воскресала у населе­ния фронтиров с удивительной силой. Их лояльность по отношению к российскому государству разлеталась в прах, несмотря на долгие века подчинения центральной власти и отсутствия собственной госу­дарственности. Ответом государства на такие кризисы в зонах фрон­тира становилось обращение к политике депортации «неблагонадеж­ных элементов». Страдали не только реальные, но и надуманные вра­ги. Сразу после начала первой мировой войны правительство прика­зало депортировать евреев (которые якобы представляли собой угро­зу российской безопасности) с западных приграничных земель [31]. Когда советские войска после заключения пакта Молотова-Риббентропа оккупировали Восточную Польшу, они организовали депорта­цию полумиллиона человек, в большинстве своем поляков, во внут­ренние области СССР. Советская оккупация Бессарабии сопровож­далась депортацией около трехсот тысяч социально нежелательных элементов. Позднее, столкнувшись с некоторыми, довольно противо­речивыми, свидетельствами нелояльности со стороны нерусского населения западных и южных окраин Советского Союза, Сталин депор­тировал сотни тысяч крымских татар и народов Северного Кавказа (чеченцев, ингушей и других) [32].

В течение десятилетия между 1938 и 1948 годами как нацисты, так и советское правительство предпринимали попытки очистить зоны фронтира, разделяющие немцев и русских, от населения, которое они считали потенциально враждебным (а нацисты - расово нежелатель­ным). Сталин намеревался перечеркнуть итоги тысячелетней немец­кой миграции, колонизации и завоеваний путем выселения из этих районов как можно большего числа немцев. С одобрения большин­ства славянских народов и при безразличном молчании венгров и ру­мын советские войска изгнали более тринадцати миллионов человек с земель, издавна населенных немцами, включая Силезию и Восточ­ную Пруссию [33].

Если взглянуть на историю российской экспансии с точки зрения приграничных зон (фронтиров), она предстанет несравненно более сложной, чем история одностороннего внешнего натиска. Она развер­нется до масштабов бесконечной упорной борьбы за наследие рух­нувших степных и восточно-европейских империй. Эта борьба вов­лекала Россию не только в войны против держав-соперниц по ту сто­рону фронтиров, но и в войны против народов, населявших сами зоны фронтира. Поэтому российское продвижение на Кавказ, в Среднюю Азию, Сибирь и на Дальний Восток, в Приморье включало не просто кампании по подчинению племен, княжеств или ханств фронтира, но и конфликты с другими могущественными державами, преследовав­шими в тех же регионах свои имперские интересы. Русские выиграли большинство из этих войн, однако они не завладели всеми фронтира-ми, отделявшими их от китайских, персидских или османских сопер­ников. К 1904 году, когда экспансия Российской Империи достигла своего пика, вдоль ее южных границ тянулась широкая полоса много­национальных территорий, оставшихся вне российского контроля: провинция Синьцзян, иранский Азербайджан, Афганистан, турецкая Армения, которые по характеру культуры и этническому составу ко­пировали среднеазиатские и закавказские владения России. С 1920 до 1945 гг. схожий этнический фронтир, оставшийся вне советского кон­троля, существовал вдоль западных границ СССР, включая латышей, эстонцев, литовцев, а также белорусов и украинцев, проживавших на территории Польши. Чехословакии и Румынии.

Существование зон фронтиров затрудняло задачу обороны стра­ны, создавало проблемы внутренней безопасности, провоцировало недовольных к бегству и вредило как экономической, так и политической интеграции. Как заметил Латтимор, народы фронтиров демон­стрировали «феномен двойственной лояльности и склонность вставать на сторону победителя» [34]. В ходе российских завоевательных войн всегда существовала опасность, что приграничные народы после пер­вого же успешного удара противника перейдут на его сторону. Так было с запорожскими казаками при Мазепе, с поляками в ходе наполеоновс­ких войн и с западными украинцами во время второй мировой войны. Начало внешних войн служило сигналом к разжиганию внутренних.

Историю последних ста лет можно рассматривать как новую фазу в борьбе за фронтиры. Возрастание промышленной и имперской мощи Германии и Японии привело к трем основным конфликтам с Россией в XX веке: войнам 1904-1905 гг., 1914-1917 и 1941-1945 гг., и каждый раз поводом к войне становился кризис в той или иной зоне фронти­ра, разделявшей три державы: на Балканах, в Маньчжурии, в Восточ­ной Европе. Военные планы Германии в ходе первой мировой войны показывают, что немецкая правящая элита намеревалась отторгнуть от России ее западные приграничные земли и вернуть ее границы к допетровскому состоянию. Соответственно целями Японии после по­беды 1905 года, как свидетельствуют ее военные планы в ходе интер­венции в Сибирь 1918-1920 гг. и авантюры Квантунской армии в 1930-х годах, было ликвидировать влияние России на северокитайском фронтире - в Маньчжурии, Монголии и Синьцзяне, а также отторгнуть от России Приморский край, если не всю Восточную Сибирь. Планы Гитлера в отношении западных регионов Советского Союза были еще более амбициозными и безжалостными, направленными ни больше ни меньше как на изгнание русских, порабощение местных народов и колонизацию этих земель немцами [35].

По тем же причинам внешняя политика российского и советского правительств была направлена на ослабление или уничтожение влия­ния Германии и Японии на пограничных территориях. Когда обстоя­тельства требовали быть осторожными, правительства выражали го­товность разделить сферы влияния или контролировать спорные тер­ритории совместно. На первом этапе, с конца 1890-х годов до 1907 года, попытки русских добиться господства в Маньчжурии и укрепить свои позиции на Балканах были сведены на нет японцами и немцами. Не теряя надежды, российское правительство стремилось путем примире­ния с Японией удержать свое влияние в северной Маньчжурии и оттор­гнуть Внешнюю Монголию от Китая. В то же время оно поддерживало Балканский союз, который вроде бы ставил своей целью изгнание турок из Европы, но одновременно должен был препятствовать распрос­транению австрийского и германского влияния на Балканах [36].

На втором этапе, с 1914 по 1922 годы, первоначальные военные пла­ны правительства Российской Империи свидетельствуют о ее намере­нии уничтожить власть Германии в восточноевропейском фронтире путем разделения империй Гогенцоллернов и Габсбургов и создания на их обломках нескольких славянских государств-сателлитов [37]. Иными словами, военные планы России были зеркальным отражением военных планов Германии и Австрии. Если бы на мирной конферен­ции России удалось настоять на своем, это просто означало бы Брест-Литовский договор наоборот. Молодая Советская республика оказа­лась слишком слаба, чтобы претендовать на контроль над погранич­ными землями по ту сторону своего собственного с таким трудом заво­еванного фронтира. Взамен она могла предложить лишь политику не­агрессивных пактов, направленных на то, чтобы предотвратить пре­вращение пограничных территорий в полигоны для подготовки новой иностранной интервенции; ее рубежи были еще слишком уязвимы.

На третьем этапе, продолжавшемся с 1917 по 1950 годы, Советс­кий Союз пытался вначале предотвратить проникновение Германии и Японии через фронтиры Восточной Европы и Восточной Азии пу­тем создания системы коллективной безопасности. После неудачи это­го плана Советский Союз взял курс на примирение со своими против­никами и раздел сфер влияния. В конце концов, будучи все же вовле­чен в войну. СССР вновь обратился к старой практике изгнания сво­их соперников с приграничных территорий. СССР стремился заме­нить их «дружественными правительствами», устанавливая границы таким образом, чтобы включить в свой состав всех тех представите­лей народов фронтира (например, украинцев и белорусов), которые все еще находились вне советского контроля, а также захватить клю­чевые стратегические пункты, такие как Петсамо (Печенга), Ханко, Кенигсберг (Калининград), Порт-Артур (Люйшунь), Дальний (Да-лянь) и Курильские острова - приобретения, которые, как надеялось правительство, наконец изменят расстановку сил в приграничных зо­нах и положат конец изменчивости российских границ. Но этот выиг­рыш в стиле «пришел - увидел - победил» оказался ошеломляюще не­долговечным. Советское влияние в Маньчжурии и Синьцзяне быстро сошло на нет. когда китайские коммунисты неожиданно одержали полную победу в гражданской войне с Гоминьданом. При Хрущеве сильные стратегические пункты - Порт-Артур, Дальний и Ханко - были возвращены обратно. В 1989 году был разрушен весь буфер из друже­ственных государств Восточной Европы, что повлекло за собой не­предсказуемые последствия для внутриполитического развития само­го Советского Союза. Японцы оказывают на современное правитель­ство России сильное давление, требуя возвращения Курил. И внут­ренние, и внешние границы бывшей Российской Империи - Советско­го Союза - вновь образованных независимых государств едва ли ког­да-либо казались более уязвимыми, чем теперь.

Поликулыпурное общество. С проблемой «пористых» границ тес­но связана проблема поликультурной структуры Российской Импе­рии. По мере того как Россия ради приобретения новых ресурсов и обеспечения безопасности расширяла свои границы, она постепенно стала представлять собой пояс экстерриториальных блоков, окружав­ший внутреннее ядро. Это «ядро» к концу императорской эпохи населя­ли великороссы, хотя их доля в составе населения империи существенно снизилась. Эти культурные сообщества никогда не были в полной мере ни поглощены, ни ассимилированы великороссами. Таким образом, уг­роза безопасности государства исходила не только от народов фронти­ра, но и со стороны целых сообществ, которые зачастую лелеяли мечты о государственной независимости, как бы глубоко эти мечты не были по­гребены. Двойственность их исторически сложившегося статуса была взрывоопасной. Она существенно воздействовала как на внешнюю, так и на внутреннюю политику. С одной стороны, сопротивляясь ассимиля­ции, эти разнообразные культурные сообщества затягивали и усложня­ли процесс государственного строительства. Оглядываясь назад с высо­ты XX века, мы можем констатировать, что этот процесс так и не был завершен. Иногда он приостанавливался; иногда обращался вспять или казался безнадежно зашедшим в тупик. С другой стороны, поликультур­ный характер государства глубоко воздействовал на взаимоотношения Центральной власти с внешним миром. Конфликты тех или иных этно-территориальных блоков с центральной властью приобретали междуна­родный масштаб. Население регионов, вовлеченных в борьбу, обраща­лось с мольбой об избавлении - в чем бы оно ни заключалось - к иност­ранным державам. Восстания внутри государства превращались в повод Для иностранного вмешательства или даже интервенции. Грань между административным управлением и дипломатией, между внешней и внут­ренней политикой часто становилась зыбкой.

Поликультурный характер российского государства был следстви­ем особых взаимоотношений с коренным населением тех территорий, йа которые распространялась российская экспансия. Обращение ев­ропейских колонизаторов с американскими индейцами или немцев с ^реями во время второй мировой войны резко отличалось от того, rbk вели себя с завоеванными народами и российское государство, и Российские переселенцы: они не пытались ни выселять, ни уничтожать коренное население. На то существовали три причины. Во-первых, государственная политика прикрепления крестьян к земле, а затем и к помещику, иными словами, крепостное право, существенно замедля­ла переселение россиян на вновь приобретенные земли. С середины XVII века до конца XIX века, согласно правительственным указам. освоение новых земель в большинстве своем осуществляли казаки. расселенные на приграничных землях, или даже иноземцы, пригла­шенные из-за рубежа и обосновавшиеся преимущественно в юго-за­падных степях и Нижнем Поволжье. Во-вторых, важнейший институт культурной ассимиляции в допетровской России, православная цер­ковь, не проповедовала насильственного обращения иноверных. В лучшем случае отношение церкви к насильственному обращению было безразличным; и сама церковь действовала на этом поприще не слиш­ком эффективно, даже когда государство перешло к более решитель­ной политике ассимиляции (вначале - при Петре I, затем, после долго­го перерыва, при Екатерине II, и, наконец, в начале XIX века) [38]. В-третьих, Россия никогда официально не придерживалась политики этнической или расовой исключительности. Со времен первых кон­тактов Киевской Руси с кочевниками препятствий для заключения браков между представителями высших классов разных этнических и расовых групп никогда не возникало. Вместо того. чтобы подрывать могущество и влияние местной знати - естественных лидеров поко­ренных империей культурных сообществ, - российское государство стремилось даровать им равное положение среди дворянства импе­рии, зачастую предусматривая для них особые привилегии, которые способствовали сохранению местных культурных традиций. Такая политика кооптирования элиты продолжалась на протяжении всего существования Московской и императорской России и распростра­нялась на татарскую, прибалтийскую и грузинскую знать, а также на казацкую старшину. Лишь в последние полвека существования мо­нархии, когда империю захлестнула волна великорусского национа­лизма, власть начала отступать от этой просвещенческой позиции. Но даже тогда аристократия все еще считала предметом гордости свое происхождение, часто уходившее корнями к литовским, польским. татарским, грузинским, прибалтийским, немецким и другим родам. Возможно, что именно дворянский космополитизм смягчил крайние проявления русского национализма на рубеже XX века. Но он также помог узаконить поликультурный характер государства [39].

Подобным образом, начиная с середины XVII века, российские правители выработали множество легальных способов спровоциро­вать добровольное присоединение новых территорий к империи или усмирить покоренный народ. Приверженцы школы «российской уг­розы» часто забывают о том, что экспансия императорской России на территории, населенные другими народами, часто проходила при под­держке или с молчаливого согласия местной знати. Так было в Фин­ляндии, где на протяжении всей второй половины XVIII века были сильны пророссийские и антишведские настроения; в Прибалтике, где немецкая знать сопротивлялась внедрению шведского земельного за­конодательства и совместно с Петром Великим строила планы свер­жения королевской власти; на Украине, где Богдан Хмельницкий и его казацкая старшина принесли присягу верности православному царю, чтобы избежать подчинения польской шляхте; в Грузии и Ар­мении, где братские православные народы искали защиты России от исповедующих ислам Османской империи и Ирана; и в степях Сред­ней Азии, где три казахских жуза приняли российское подданство во избежание завоевания джунгарами. На протяжении XVIII века в Польше, а точнее среди ее литовских князей, существовала «русская» партия, которая, по меньшей мере, искала поддержки Российского государства в своей борьбе против засилья католической церкви. Про-российская партия возродилась в Польше даже в конце XIX века.

После перехода под царское покровительство форма отношений меж­ду центром и вновь присоединенными территориями часто оставалась либо неясной, либо спорной. Эта проблема впервые возникла в связи с крайне противоречивым решением Переяславской Рады 1654 года о при­соединении Украины к Московскому государству. Этот договор не имел аналогов в практике международного права, и, по понятным причинам, истолкование его точного смысла стало предметом беско­нечных споров среди юристов и историков. Но каковы бы ни были первоначальные намерения русского правительства, впоследствии оно упорно сводило на нет казацкие привилегии. Прошло полтора века, и Екатерина II вообще ликвидировала гетманское правление и распро­странила на Украину стандартные административные порядки Рос­сийской Империи [40].

Отношения с другими экстерриториальными блоками, например с Башкирией, отличались отчаянным сопротивлением, которое коренные народы оказывали присоединению или ассимиляции. На протя­жении полутора веков башкирский народ неоднократно предприни­мал вооруженные акции протеста. В период между 1661 и 1774 года­ми сопротивление вылилось в три крупномасштабных восстания; время от времени возникала даже угроза, что к джихаду против невер­ных присоединится Османская империя [41]. Начиная с третьего раздела Польши и вплоть до заката Российской Империи, одно за другим вспыхивали польские восстания: в 1794, 1830-1832, 1846, 1863 и 1905 годах, что прямо или косвенно влияло на внешнюю политику царского правительства. Восстание 1863 года, в частности, повлекло за собой вмешательство европейских держав и угрозу французской интервенции [42].

Процесс административного присоединения разделенных польских земель к территории Российской Империи был прерван вначале На­полеоном, создавшим в 1807 году Герцогство Варшавское, а затем Венским конгрессом 1814-1815 гг., на котором было принято решение об образовании Царства Польского под конституционные гарантии России. После польского восстания 1830-1832 гг. на смену польской конституции пришел Органический Статут, превративший автономию во внешнюю видимость; после же подавления восстания 1863 года с Царством Польским стали обращаться, как с обычными губерниями империи. Там не было введено земское самоуправление, чтобы избе­жать преобладания поляков в местной администрации; закон 1907 года о выборах в Государственную Думу также содержал особые пункты, дискриминационные по отношению к польскому населению империи.

После начала первой мировой войны, в 1914 году, вопрос о зако­нодательном статусе польских земель был вновь открыт для обсужде­ния и вызвал острую дискуссию внутри царского правительства. Как и следовало ожидать, министры не пришли к согласию по данному вопросу: решение так и не было найдено, когда крах империи прервал затянувшиеся дебаты [43]. Польский вопрос, конечно, представлял собой крайний случай; но аналогичные государственно-правовые кри­зисы имели место и в истории отношений центра с прибалтийскими губерниями, Финляндией, Кавказом и Средней Азией [44].

В процессе государственного строительства российским правите­лям пришлось столкнуться с более широким спектром политических культур, начиная от европейских культур Польши и Прибалтики до степных культур Средней Азии, чем какой-либо другой поликультур­ной стране. Частые договоры между российским правительством и зависимыми народами, в особенности соглашения с башкирами и ка­захами, были в высшей степени двусмысленны и зачастую расторга­лись или пересматривались той или другой стороной. В контексте куль­туры кочевников присяга на верность и признание вассальной зави­симости выступали не как нерушимые обязательства, а лишь как воп­рос временной выгоды. Признавая культурное своеобразие своих под­данных, но нетвердо представляя себе, какие методы управления ими будут наиболее эффективны, правительство империи проявляло не­последовательность, отдавая данные территории под юрисдикцию различных бюрократических ведомств: от Министерства иностран­ных дел и Военного министерства до Министерства внутренних дел [45]. На закате Российской Империи среднеазиатские оазисы Хива и Бухара все еще считались вассальными государствами, и Россия от­носилась к ним, как метрополия к своей колонии. Таким образом, в отличие от практики европейских колониальных империй, основан­ных на морском господстве, и даже от опыта освоения Соединенными Штатами территорий за р. Миссисипи (несмотря на некоторое внеш­нее сходство), Российская Империя уникальным, калейдоскопическим образом сочетала государственное строительство с колониальным правлением.

Культурная гармония и идейная сплоченность представлялись та­кими же основополагающими факторами стабильности и безопасно­сти государства, как и его административно-правовое единство. На­чиная со взятия Казани в XVI веке, каждое последующее завоевание вновь и вновь ставило на повестку дня вопросы аккультурации и ас­симиляции. До какой степени можно было осуществлять политику ру­сификации покоренных народов, не рискуя при этом вызвать вспыш­ку волнений? Какую степень культурного плюрализма можно было допустить, не подвергая угрозе внешнюю безопасность страны? Раз­рабатывая свою «национальную политику», Россия вновь не смогла четко разделить сферы «иностранных» и «внутренних дел». Пробле­ма осложнялась еще и тем, что культурную политику надо было раз­рабатывать, когда процесс государственного строительства еще не завершился. Речь тут не шла о выработке политической линии в пре­делах сложившейся государственной системы (как в случае Англии, Шотландии и Ирландии, ставших после унии 1707 года Соединенным Королевством) или об ассимиляции отдельных лиц и целых этничес­ких сообществ, физически оторванных от своей родины, как это было в США (хотя американский вариант решения оказался гораздо менее Удовлетворительным, чем ожидалось изначально). Русским приходи­лось проводить ассимиляцию народов, проживающих на своих искон­ных территориях и зачастую отделенных от своих соплеменников и единоверцев лишь «пористыми» зонами фронтира или искусственно проведенными пограничными линиями.

Многочисленные российские (и советские) правительства, начиная с XVIII века и до сегодняшнего дня, разработали не меньше десятка вариантов «национальной политики», часто принимая во внимание возможный резонанс, который такая политика вызовет за рубежом. При этом замысел и практическое осуществление национальной политики не всегда отличались последовательностью. Можно выделить три возможных варианта - или три уровня - культурной интеграции, выстроив их по степени глубины и интенсивности: идеологическая ассимиляция, обрусение, русификация [46]. Идеологическая ассими­ляция в дореволюционной России означала обращение в православие и воспитание преданности правящей династии. В Советском Союзе она стала означать принятие государственной политики модерниза­ции (в организационных формах, предложенных Коммунистической партией), проведение индустриализации и коллективизации сельско­го хозяйства. Обрусение представляет собой процесс превращения русского языка и, до некоторой степени, русской культуры в домини­рующую форму дискурса и идентичности. Русификация означает пси­хологическую трансформацию в «русского» на личностном уровне.

С другой стороны, можно выделить и три уровня сопротивления ассимиляции в любых ее формах. Это были: пассивное сопротивление или уход в культурную изоляцию; затем - активная защита или даже экспансия национальных культурных институтов (включая церковь, школы, частные объединения и полуподпольные организации); и, на­конец, открытое восстание. Степень ассимиляции или сопротивления ей зависела от множества факторов: исторической памяти о былой не­зависимости; культурной дистанции между местным населением и рус­скими; а иной раз - и от реакции международного сообщества. В после­днем случае жесткая ассимиляционная политика могла вызвать резкую реакцию за рубежом или, по крайней мере, усложнить взаимоотноше­ния России с другими странами. Именно таким образом русские спро­воцировали осложнение отношений с Османской империей своим об­ращением с башкирами в XVII веке; с французами - своей политикой по отношению к полякам в середине XIX века; и с Соединенными Шта­тами - своей политикой по отношению к евреям в начале XX века и вновь после 1967 года. Во всех трех случаях правительство - оправдан­но или нет - верило, что имеет право усомниться в лояльности этничес­кого меньшинства, которое оказывает сопротивление русификации или идеологической ассимиляции, поддерживает подозрительные или про­тивозаконные контакты с соотечественниками за пределами страны и представляет собой «угрозу безопасности». Призывы иностранных дер­жав проявлять терпимость расценивались как неправомерное вмеша­тельство во внутренние дела России. Своеобразный характер поликуль­турного государства порождал сомнения при решении вопроса о том. какое место приличествует России в международной системе государств.

В настоящее время внутриполитическая стабильность и внешняя безопасность бывшего Советского Союза - или нового Российского государства как поликультурной системы - вновь оказались под угрозой. В начале 1990-х годов кардинальные государственно-правовые проблемы, касающиеся формы, структуры и - что весьма символично - самого названия СССР, привели к заключению первой (как можно надеяться) серии договоров между девятью из пятнадцати бывших советских республик, стремящимися установить взаимоотношения совершенно нового типа. Одновременно ведутся бурные споры о сущ­ности русского национального самосознания. Вопрос национальной идентичности значительно усложняется из-за существования в преде­лах России небольших национальных анклавов, официально состав­лявших в советские времена шестнадцать автономных республик (АССР). В Грузии конфликты вокруг вопросов национальной иден­тичности уже привели к формированию очага гражданской войны между грузинами и осетинами. Возможность превращения террито­рии бывшего Советского Союза в арену крупномасштабных войн вызывает глубокую обеспокоенность Европейского Союза. Сейчас предпринимаются лихорадочные попытки выработать действенные способы интеграции зарождающейся государственной структуры -какую бы форму она не приняла - в международное экономическое и политическое сообщество. Но в прошлом и это было трудноразреши­мой проблемой из-за маргинального культурного положения Россий­ского и Советского государства.

Маргинальный характер культуры. Четвертым из устойчивых фак­торов, с которыми приходилось иметь дело российским правителям при выработке внешнеполитического курса, является маргинальный характер культуры [47]. Начиная с возвышения Москвы в XV веке, Российское государство располагалось, как географически, так и в культурном плане, на периферии трех великих культур: Византийс­кой империи на юго-западе, католического Запада, мусульманского Мира на юго-востоке. (Применительно к более позднему периоду, учи­тывая переход от религиозной культурной идентичности к светской, наименования двух различных христианских культур можно заменить общим понятием «Европа»). Еще до возникновения централизован­ного Российского государства русский народ и его предки - восточ­нославянские племена - уже имели длительную предысторию отноше­ний с этими тремя культурными регионами. Войны чередовались с Торговлей, заключением браков между представителями элиты, культурными заимствованиями. Подвергаясь неприятельским вторжени­ям, утрачивая часть своих территорий, даже переживая завоевание или Попадая в культурную зависимость, русские тем не менее никогда не были полностью абсорбированы ни одной из этих трех граничивших с ними великих культур. Они отбили вооруженный натиск латинско­го Запада и сопротивлялись попыткам Рима обратить их в католиче­ство; они избежали политического подчинения Византии; и, даже ут­ратив политический суверенитет, они отстояли от монголо-татар свою культурную независимость. Именно за этот долгий период конфлик­тов, эпизодических или же интенсивных, который продолжался более шести столетий и предшествовал образованию объединенного Россий­ского государства, во многом сложилось отношение россиян к внеш­нему миру.

Когда Москва вела свои первые битвы за богатство и безопасность в окружавших ее зонах фронтира, ее правители стремились подтвер­дить легитимность своей власти, заявив о своих правах на политичес­кое и культурное наследие трех прилегающих регионов. Русские цари хотели бы, чтобы Москву воспринимали и как часть Европы, и как наследницу Византии, и как преемницу Золотой Орды. Осуществляя свою внешнюю политику, они примеряли маски то государя эпохи Ре­нессанса, то базилевса, то хана [48]. Во внешней политике эти роли не всегда сочетались гармонично, а во внутренних делах цари представ­ляли собой нечто большее, чем простую сумму трех разных образов. Но игнорировать хотя бы одну из этих культур или отвергнуть ее как совершенно чуждую было невозможно - это повлекло бы за собой се­рьезные политические последствия.

В допетровской России маргинальный характер культуры особен­но явно проявлялся в самом стиле российской дипломатии, способах доказать легитимность своего правителя на международной арене или оправдать свою имперскую политику, а также в обращении с инозем­цами. Во второй половине XV века, когда Москва уже готова была сбро­сить как иго религиозной зависимости от Византии, так и политичес­кую зависимость от Орды, она выработала и усвоила науку «двойной дипломатии». Она применяла один свод правил и язык дипломатии в отношениях с европейцами, а другой - в своих контактах со степными сообществами. Со временем правители России стали отдавать предпоч­тение «ренессансной дипломатии» в западном смысле слова, что озна­чало равные и братские отношения с соседями взамен той политики неравноправных, иерархических взаимоотношений, которая была ха­рактерна как для Византии, так и для монголо-татар [49]. Правда, рос­сийские правители не всегда могли легко отделить друг от друга тот дипломатический протокол и практику, которые следовало применять в Европе, от тех, которые предназначались для взаимоотношений со степняками; это порождало недоразумения, а иногда навлекало на рос­сийских правителей обвинения в лицемерии [50].

Строя свои взаимоотношения с государствами - преемниками Зо­лотой Орды, русские овладели искусством выдвигать там «своих» претендентов на трон или поддерживать в лагере противника «рус­скую партию». Первым образцом такой политики стало создание Касимовского царства в середине XV века; эту практику довел до со­вершенства Иван IV в своих взаимоотношениях с Казанским ханством. Впоследствии подобную тактику применяли неоднократно: наиболее яркими примерами была политика России по отношению к Польше в течение XVII - XVIII веков; к Швеции - в XVIII веке и по отношению к трем казахским жузам - в XIX веке.

Первоначально выдвинутая Лениным концепция существования независимых компартий была в корне пересмотрена Сталиным, пос­ледним из «степных» политиков. За время его пребывания у власти зарубежные коммунистические партии приобрели все отличительные особенности дореволюционных «русских партий». Он с готовностью использовал их как пешек в борьбе за приграничные земли (особенно при соперничестве с такими державами, как Турция, Иран, Китай), а при необходимости жертвовал ими ради интересов Советской России.

Неразборчивое следование канонам «степной» политики вызыва­ло нарекания со стороны европейских государственных деятелей и дипломатов с самого начала их взаимоотношений с Российским госу­дарством. Русские вели себя некорректно; они либо нарушали запад­ный дипломатический этикет, либо навязывали иностранцам свой собственный; они игнорировали международные нормы суверените­та. Когда впервые в истории Иван IV использовал азиатские войска в качестве вспомогательной силы в Ливонской войне, волна негодова­ния захлестнула все европейские страны. Жестокий характер военных Действий был воспринят как свидетельство варварства московитов и их безразличия к установленным правилам ведения войн. За этим не­замедлительно последовало исключение Московии из числа участни­ков международного съезда в Щецине 1570 года, куда, чтобы устано­вить свободное судоходство на Балтийском море, были приглашены йсе заинтересованные державы. Тогда же имена московских князей и Царей не были включены в дипломатический реестр христианских государств («Ordo regnum christianorum») [51].

Иностранные дипломаты, купцы и «солдаты удачи», поступившие На службу Московскому государству, сходились во мнении: российское правительство и общество были «варварскими», или, по крайней мере, настолько отличались от европейских правительств и обществ, что представляли собой особую цивилизацию, такую же экзотическую и загадочную, как Восток или Новый Свет [52]. Теоретики международных отношений и даже мыслители, рисовавшие утопические картины мирового порядка, не считали возможным включить Моско-вию в Великую Христианскую республику - сообщество цивилизован­ных наций. Большинство планов мирного международного политичес­кого устройства, предложенных в течение XVII столетия, включая «Ве­ликий план» герцога де Сюлли, составленный им для Генриха IV, и проект всеобщего мира Уильяма Пенна, были составлены без учета возможной роли Московии в осуществлении этих систем или вообще не упоминали ее как государство [53].

Впервые Россия была допущена в коалицию европейских госу­дарств лишь в конце XVII века, и то ради борьбы с неевропейской державой (Османской империей). Петру I в конце концов удалось сде­лать Россию участницей Балтийской коалиции, направленной против Швеции, что можно справедливо считать дебютом нового игрока -России - на поле европейских политических игр. Но все попытки Пет­ра убедить великие европейские державы, что Россия заслуживает большего, не увенчались успехом. Обращаясь к Франции, Петр тре­бовал поставить его «вместо и на место» Швеции, потому что евро­пейская система переменилась. Политические пропагандисты петров­ской эпохи, такие как барон П.П.Шафиров, пытались при обоснова­нии позиции России использовать нормы европейского международ­ного права, но убедить Европу удалось лишь отчасти [54].

Несмотря на активное участие России в системе европейского «ба­ланса сил» в XVIII веке, противники стремились дискредитировать ее. Фридрих Великий заметил в своем язвительном обзоре российских манер, нравов и дипломатии, что потенциально это очень сильная держава, способная стать «арбитром Севера». Тем не менее он утвер­ждал, что, как и Османская империя, Россия принадлежит «наполови­ну Европе, наполовину Азии» [55]. Во время кризисов, например, в ходе наполеоновских войн или Крымской кампании, противники Рос­сии с завидным упорством пытались добиться ее исключения из евро­пейской семьи государств. В течение XIX века подобные обвинения в адрес России звучали все реже, возобновившись лишь после револю­ции 1917 года.

Другим показателем маргинального характера российской куль­туры были те огромные затруднения, с которыми столкнулись мос­ковские князья - чьи владения были расположены на перекрестке трех культурных влияний - при выборе для себя подходящего титула, ко­торый соответствовал бы их достоинству и объему власти и в то же время наглядно демонстрировал бы правителям других стран (а заод­но и собственным подданным) источники их легитимности и суверенитета. Серьезность этой проблемы можно оценить, проследив эво­люцию их титула, который на протяжении шести столетий менялся не менее пяти раз. В XVII веке московский князь именовался Великим князем всея Руси. Впоследствии правители добавили к этому титулу:

Божьей милостью, государь или господарь, самодержец и царь. Вмес­те с этими переменами периодически обновлялся и перечень террито­рий, которыми владел государь, но, как нам представляется, четкой процедуры или рациональных обоснований для внесения той или иной территории в этот перечень не было. Обычно решающим доводом тут становилась политическая целесообразность: например, желание про­извести впечатление на католический Запад, не нанеся при этом ос­корбления мусульманскому Востоку [56].

Обновляя свой титул, чтобы продемонстрировать рост своей влас­ти и независимости, князья использовали большей частью (хотя и не исключительно) заимствования из византийского культурного насле­дия. И все же их имперские притязания никогда не были столь обшир­ны, как у византийских императоров. Даже после падения Константи­нополя в 1453 году московские князья упустили возможность заявить о своих правах на скипетр императора как светского главы ойкумены -православного мира. С их точки зрения, провозгласить собственную независимость было гораздо важнее, чем взваливать на себя бремя ви­зантийского универсализма. На протяжении XVI и XVII веков они упор­но противились этому искушению, несмотря на неустанные призывы и католического, и православного духовенства. Патриарх Константино­польский, находясь под властью Турции, обращался к Ивану IV как «Царю и государю всех православных христиан всей Вселенной от вос­тока до запада и до океанов». Он призывал Ивана принять император­ский титул и освободить своих единоверцев из-под власти турок; но его мольбы (как и многие другие) не были услышаны [57].

В то же самое время Иван не пошел на увещевания католических эмис­саров, таких как иезуит Поссевин, и отказался присоединиться к кресто­вому походу против турок, за участие в котором ему были обещаны ко-Ролевский титул и бывшая столица империи - Константинополь. Одна­ко век спустя, когда московские дипломаты убеждали папскую курию признать право российских правителей на царский титул, они ни разу не делались на византийское наследие. В доказательство прав московских Царей они говорили о покорении ими трех «царств»: Казанского, Астра­ханского и Сибирского. Но эти царства не считались частью европейс­кой системы, и в глазах Рима обладание ими не имело особого веса. Создания де-факто империи, состоящей из нехристианских народов, было недостаточно, чтобы добиться де-юре признания Европы [58].

Подобным же образом, создавая имперскую идеологию, московс­кие князья и их преемники были вынуждены прибегать к заимствова­ниям (прагматическим и выборочным) из всех трех культурных тради­ций, не соглашаясь при этом считать ни одну из них источником или мерилом своей власти. На уровне практической политики они столкну­лись с троякой проблемой. Им нужно было обосновывать свои претен­зии на бывшие владения Киевской Руси, на часть наследия Золотой Орды и на членство в европейской системе государств. Одновременно они должны были защищать и свою светскую власть, и религиозную целос­тность страны от посягательств католического Запада и мусульманс­кого Востока. В данном контексте представляется уместным интерпре­тировать нашумевшую доктрину «Третьего Рима» как теорию, превоз­носящую чистоту русской веры и сплоченность государства, а не как пламенный призыв к экспансии в мессианских целях или к завоеванию мирового господства. Как свидетельствуют недавние научные публи­кации, сам автор идеи о том, что «два Рима пали, а третий стоит, а четвертому не быть», монах Филофей, никогда не применял своей тео­рии к сфере внешней политики; теория «Третьего Рима» «не нашла осо­бой поддержки в России даже спустя столетие после его смерти» [59].

В своей имперской политике, так же как и в риторике и ритуалах, московские князья и их преемники по-разному строили свои взаимо­отношения с европейскими и азиатскими народами. В конце XIV -начале XV веков Москва более органично входила в систему «степ­ной» дипломатии, чем в сообщество европейских государств. В своей дипломатической переписке со странами азиатского региона русские использовали местный язык межнационального общения - среднеази­атский тюрки. Они с легкостью вступали в союзы с татарскими хан­ствами: вначале с Крымом и Казанью, а позже, из-за подстрекательств Ногайской Орды, повернули оружие против Казани, своего прежнего союзника [60]. Даже после завоевания Казани политика Московии оставалась скорее прагмагичной, чем догматичной. Позволив мест­ной татарской знати сохранить большую часть своих земельных вла­дений и держа под контролем процесс российской колонизации и мис­сионерскую деятельность православной церкви. Российское государ­ство приспособилось к «системе» средневолжского региона как дос­тойный наследник ханства. Конечно, Петр Великий попытался асси­милировать население этого региона пугем более активной админис­тративной деятельности, централизации управления и принудитель­ной христианизации; но Екатерина II отвергла эту политику и стала проводить курс терпимости и даже сотрудничества с местным населе­нием [61].

Российские правители осознавали, что они по прагматическим со­ображениям не могут погакать тем мечтам о «крестовом походе», ко­торые были свойственны менталитету православных христиан, ока­завшихся под мусульманским владычеством. Попытка России развя­зать военную кампанию по освобождению христиан вызвала бы от­ветный джихад со стороны мусульман; а в пределах Российской Им­перии было столько же мусульман, готовых поддержать турецкого султана, сколько на Балканах и в турецкой Армении христиан, гото­вых поддержать русского царя. Но в то же время цари были убеждены, что они не вправе отказываться от наследия Византии. Даже Петр I, при котором внешняя политика России приобрела всецело светский характер, считал себя обязанным заявить султану, что он не может оставаться безразличным к судьбе христианских народов под османс­ким владычеством [62].

В конце XVIII и в течение всего XIX века Россия как никогда рань­ше сблизилась с европейской культурой посредством участия в «евро­пейском концерте», международных договорах и коалициях, интег­рации в систему мировой торговли и внешних займов, и, наконец, контактов в области литературной, музыкальной и художественной жизни. Тем не менее, даже в этот период европеизации в сфере российс­кой внешней политики явственно ощущались следы того маргинально­го культурного статуса, который складывался на протяжении 500 лет. Это особенно ярко проявилось в ходе идейно-политических диспутов, которые вели российские политики (а со второй половины XIX века - и все образованное общество) по вопросам идентичности Российской Империи и внешнеполитической стратегии России в евразийском кон­тексте.

В общих чертах ситуацию можно обрисовать следующим образом: в Министерстве иностранных дел и других бюрократических прави­тельственных учреждениях сосуществовали две различные группиров­ки, соперничавшие друг с другом за влияние на царя и за право разра­батывать и проводить внешнеполитическую стратегию. Сторонники и противники этих группировок характеризовали их как «нацио­нальную» (она же «русская») и «немецкую» партии. Приверженцы одной из этих группировок считали, что Россия должна преследовать свои внешнеполитические интересы посредством участия в европейс­кой системе государсгв. Они придавали первоочередное значение уча­стию России в «европейском концерте», то есть в регулярных или эк­стренных встречах представителей великих держав для совместного Разрешения назревших политических проблем и для поддержания нео­фициальной системы «баланса сил» - системы, которая в XIX веке с удивительным успехом помогала сохранить общий мир в Европе. Та­кой внешнеполитической ориентации придерживалось большинство российских министров иностранных дел, начиная с К.В.Нессельроде: А.М.Горчаков, В.Н.Ламздорф, М.Н.Муравьев, С.Д.Сазонов. Их взгля­ды, как правило, разделяли и министры финансов, начиная с М.Х.Рей-терна: Н.Х.Бунге, И.А.Вышнеградский, С.Ю.Витте, В.Н.Коковцов.

Идейным и политическим центром другой группировки был Ази­атский департамент Министерства иностранных дел, частично - Во­енное министерство; ее поддерживали военачальники и генерал-губер­наторы, служившие на окраинах империи. Приверженцы ее подчер­кивали уникальное геокультурное положение России, простирающейся между Европой и Азией. Они требовали проведения более активной наступательной политики на Балканах и в Азии, как бы это ни отра­зилось на сложившихся взаимоотношениях России с европейскими державами. Они отстаивали идею освобождения Балкан от турецкого владычества, завоевания Кавказа, проникновения в Среднюю Азию, а также выступали за проведение военных акций, которые грозили стол­кнуть в Афганистане Россию с Англией, а в Корее и Маньчжурии - с Японией. К этой группировке принадлежали такие колоритные фигу­ры, как граф Н.П.Игнатьев, фельдмаршал князь А.И.Барятинский, генералы М.Г.Черняев, Р.А.Фадеев и М.Д.Скобелев, генерал-губер­натор Туркестана К.П.Кауфман и члены так называемой «безобра-зовской клики» при дворе Николая II [63].

Противоречия между обязательствами России перед европейской системой и перед православными славянскими подданными Османс­кой империи породили на протяжении XIX века целую серию поли­тических кризисов: греческое восстание 1820-х годов, Крымскую вой­ну, русско-турецкую войну 1877-1878 годов и эскалацию напряжен­ности с 1907 по 1914 годы. И в каждом из этих случаев российские политики буквально разрывались между двумя возможными страте­гиями поведения. Одна возможная стратегия означала мирное разре­шение конфликта средствами европейской дипломатии, другая - од­ностороннее вмешательство во имя высшей преданности славянско­му или православному единству, прикрытой разглагольствованиями о национальных интересах России. Греческое восстание поставило Россию перед выбором: поддержать ли революцию (что противоре­чило ее монархическим принципам и могло даже поставить под со­мнение легитимность существования самой России как поликультур­ной системы) или допустить кровавое подавление восстания едино­верцев, что шло вразрез с требованиями нравственности и ставило под угрозу идеологическое лидерство России в православном мире [64].

В 1870-е годы восстания в Боснии и болгарских провинциях Ос­манской империи вновь вызвали кризис в правительственных верхах России в связи с вопросом об интервенции. Александр II был далек от панславизма; его ведущие министры выступали против войны. Но давление «справа», со стороны громогласных националистов-пансла­вистов, организовавших «славянские комитеты», заручившихся под­держкой прессы и пользующихся нескрываемой симпатией образован­ного общества, создало обстановку, когда правительство не могло с легкостью отказаться от вооруженного вмешательства, не скомпро­метировав при этом себя в глазах зарубежной общественности и соб­ственного народа [65]. В последние годы существования монархии сложилась схожая ситуация, когда миссия России как защитницы пра­вославных славян от турок вновь чрезвычайно усложнилась из-за тра­диционных политических и стратегических проблем. Накануне пер­вой мировой войны русское правительство пыталось играть на сла­вянском вопросе, чтобы отстоять свои позиции в рамках европейской системы государств. Но его неумолимо влекло к эмоциональному ре­шению сербского вопроса. Панславистские настроения сквозили в выступлениях российских дипломатов на Балканах, энергично разжи­гались политиками правого толка и волновали широкие круги рос­сийской общественности.

Следует особо отметить, что ни в одной из этих кризисных ситуа­ций российские правители не проводили осознанно мессианского внешнеполитического курса и не были воодушевлены идеей священ­ного долга. Но повседневную дипломатическую деятельность нельзя искусственно оторвать от культурного контекста. В случае с Россией двойственность внешнеполитического курса проистекала из постоян­ных сомнений относительно своей культурной идентичности и своего места в мировом сообществе. И именно в период новой истории про­тиворечащие друг другу представления о России как европейской дер­жаве и как наследнице древних евразийских империй пришли в от­крытое столкновение. Этот вопрос не был решен революцией 1917 года; он лишь принял иную форму.

Революционный взрыв, вызвавший начало гражданской войны и иностранной интервенции, с трагической внезапностью выявил, на­сколько хрупкими были связи России с европейской системой и на­сколько периферийное положение по отношению к европейскому культурному региону она может вновь занять. Подняв знамя мировой про­летарской революции, Россия оказалась в международной изоляции; молодой Советской республике пришлось отчаянно бороться, чтобы не остаться парией среди других наций. Лишь постепенно (и то без особого энтузиазма) Советский Союз был допущен в мировое сооб­щество. Процесс дипломатического признания СССР со стороны ве­дущих держав обернулся долгой, временами приостанавливающейся борьбой, которая затянулась более чем на пятнадцать лет, разрешив­шись, наконец, в 1934 году принятием СССР в Лигу Наций. Тем не менее дипломатические отношения зачастую оставались напряженны­ми, а в 1940 году, после нападения на Финляндию, Советский Союз был исключен из Лиги Наций (это была единственная страна, про­шедшая через такую унизительную процедуру).

Маргинальный характер культуры Советской России сказался и в бурных внутрипартийных дебатах о положении советской системы по отношению к остальному миру. Могут ли большевики удержать госу­дарственную власть без поддержки со стороны полномасштабной со­циалистической революции в Европе? Или их судьбу определит осво­бождение азиатских народов от ига империализма? Или, наконец, дол­жен ли Советский Союз рассчитывать лишь на свои собственные силы, строя социализм в одной, отдельно взятой стране [66]? На заре совет­ской истории Николай Бухарин четко обрисовал эту дилемму в своем докладе на XII съезде РКП(б) в 1923 году: «Советская Россия и гео­графически, и политически лежит между двумя гигантскими мирами: еще сильным, к сожалению, капиталистическим империалистическим миром Запада и колоссальным количеством населения Востока, кото­рое сейчас находится в процессе возрастающего революционного бро­жения. И Советская республика балансирует между этими двумя ог­ромными силами, которые в значительной степени уравновешивают друг друга» [67].

Поскольку советское руководство пыталось создать себе два со­вершенно противоположных образа, один для Европы, другой для Азии, оно вскоре встало перед той же дилеммой, что и московские князья XVI века. Находясь на окраине Европы и Азии, советские ли­деры говорили и действовали с разными акцентами и интонациями в зависимости от того, к кому они обращались: к пролетариату разви­той индустриальной страны, крестьянству колониального мира или к своему собственному народу. Они не могли отказаться от своего ло­зунга построения уникального общества, не потеряв при этом легн-тимность в глазах собственных граждан. Но они не могли также про­поведовать свою мессианскую веру за рубежом, не рискуя оказаться в еще большей изоляции.

В первое десятилетие существования Советской власти непосреД' ственным поводом для раскола в среде высшего политического руко­водства стал широко известный спор между Л.Д.Троцким, Н.И.Бухариным и И.В.Сталиным по вопросу о степени важности и возможных сроках мировой пролетарской революции. Но и победа Сталина над его оппонентами не стала последней точкой в дискуссии о характере и на­правленности советской внешней политики. Дебаты вновь развернулись, хотя и в несколько смягченной форме: между М.М.Литвиновым, кото­рый выступал как приверженец достаточно традиционной политики от­стаивания интересов СССР в рамках европейской системы (т.е. системы коллективной безопасности и Лиги Наций), и В.М.Молотовым и А.А.Ж­дановым, которые предпочитали вести независимую, даже изоляциони­стскую линию и всячески подчеркивать, что Советский Союз равно чужд и тому, и другому крылу «империалистического лагеря» [68].

В ходе войны Сталин выдвинул ряд серьезных инициатив, направ­ленных на реинтеграцию СССР в новый международный миропоря­док. Однако в глазах иностранных дипломатов и военных действия СССР выдавали его безразличие или пренебрежение к принятым в «цивилизованных» странах стандартным нормам поведения на меж­дународной арене [69]. Хотя Советский Союз пошел на роспуск Ко­минтерна в 1943 году и осудил авантюрные революционные прожек­ты, он не отрекся от практики политического сотрудничества с зару­бежными компартиями и не прервал контактов с ними. Напротив, СССР всячески побуждал эти партии служить верными проводника­ми советского внешнеполитического курса в деле создания нового мирового порядка, где и они смогут занять свое законное место в со­зданных по воле «Большой тройки» коалиционных правительствах. Но когда в зоне фронтира вдоль всех границ Советского Союза вспых­нули гражданские войны - или хотя бы возникла угроза таковых, -политика возвращения в мировое сообщество потерпела крах [70].

Нарастающая изоляция Советского Союза во второй половине 40-х годов была не просто следствием разрыва союзнических отношений с Западом, так называемой «холодной войны». Она была также вызвана ослаблением международной коммунистической системы и зарождени­ем национальных версий социализма: сначала в Югославии, а затем, после смерти Сталина, в Венгрии, Польше, Китае, Румынии и Чехословакии. В последующие десятилетия - вплоть до недавнего времени -Светское руководство продолжало упорно биться над дилеммой: как сохранить особое культурное положение СССР, единственного госу­дарства в мире, осуществляющего строительство коммунизма, и в то же время действовать в рамках мирового сообщества с традиционных Державных позиций. Напряжение спало, лишь когда в 1985 году М.С.Горбачев провозгласил «новое политическое мышление».

Заключение

Усилия правителей России и Советского Союза преодолеть гео­культурные проблемы, связанные с четырьмя устойчивыми фактора­ми - экономической отсталостью, уязвимыми границами, поликуль­турным обществом и маргинальным характером культуры, - привели к парадоксу: созданию могущественной империи, которая покоилась на зыбком фундаменте. Беспрецедентный по своей мощности рост го­сударственных территорий имел своей целью получение доступа к дополнительным ресурсам, укрепление границ, прорыв в Европу, уча­стие в разделе наследия азиатских империй и интеграцию целых наро­дов в состав государства. Однако ни одна из основных проблем не была разрешена. Если экспансия к чему-то и привела, то лишь к уве­личению трудностей. Внешность оказалась обманчивой. Временами казалось, что стремление построить современное индустриальное об­щество с самостоятельной научно-технической базой увенчалось ус­пехом: сначала накануне первой мировой войны, затем в конце 1930-х годов, и вновь - в 1950-е годы; но к концу столетия стало очевидным, что эти ожидания не оправдались.

Строительство огромной империи слишком дорого обошлось для ее внутреннего развития: по уровню накопления капитала, техноло­гических новшеств и преимуществ гражданского общества - по всем этим критериям Советский Союз отставал от стран Западной Европы и Соединенных Штатов Америки, то есть именно от тех стран, на ко­торые он сам хотел равняться. Экспансия привела к парадоксальному эффекту в отношении человеческого потенциала и материальных ре­сурсов России. Население росло за счет завоеваний и естественного воспроизводства, но с первых веков существования государства рас­ширение территорий вызвало отток рабочей силы из центра страны, а попытки приостановить уход на окраины закончились введением крепостного права. Позднее колонизация привела к напряженности в межнациональных взаимоотношениях. Неоднократные попытки со­ветского правительства заселить богатые, но глухие и непривлекатель­ные регионы Сибири привели к неадекватным результатам. На про­тяжении всего существования Российской Империи и Советского Со­юза были приобретены пахотные земли, районы добычи соли и пуш­нины, минеральные ресурсы. Но безбрежные просторы страны порож­дали огромные транспортные проблемы, на разрешение которых ухо­дили значительные средства: вначале на строительство каналов на северо-востоке страны, затем на создание разветвленной сети желез­ных дорог. Система сообщения никогда не удовлетворяла предъявляемым к ней требованиям. Это остается справедливым и в отношении дорожной системы современной России: ограниченные финансовые возможности страны делают «автомобильную революцию» недости­жимо!".

Попытки создать систему безопасных и хорошо защищенных гра­ниц, побеждая или устраняя соперников по борьбе за контроль над спорными пограничными территориями, либо вызывали появление новых соперников, либо заходили в тупик на стадии интеграции за­воеванных земель в государственную систему: вновь приобретенные территории превращались в зону сепаратистских движений и вторже­ний извне. Завоеваниям подвергались народы зон фронтира и те из соседних стран, которые, в свою очередь, отставали от России в воп­росах государственного устройства, военной техники, человеческого потенциала и материальных ресурсов. Эти народы настолько отлича­лись от русских в культурном отношении, что ассимилировать их было нелегко; к тому же русские не располагали избыточным населением, чтобы с легкостью наводнить своими переселенцами завоеванные тер­ритории (исключение составляли, возможно, лишь земли казахов, баш­кир и татар Поволжья). Расходы на управление этими народами и контроль над ними, на подавление восстаний, повторное интегриро­вание бунтарей после гражданских войн и чужеземных вторжений были просто неисчислимыми. По этим причинам внешняя мощь госу­дарства создавалась и подвергалась преобразованиям в исключитель­но неблагоприятных условиях, на слабом и шатком фундаменте. Во­енные поражения вновь и вновь грозили расчленением страны: не про­сто потерей некоторых территорий, но в буквальном смысле исчезно­вением государства или сжатием его до границ Московского княже­ства XV столетия. Так было в годы Смутного времени, в первые годы Северной войны, в ходе наполеоновской кампании 1812 года, после поражения в Крымской войне, в ходе революции 1905 года, которая Началась на фоне русско-японской войны, во время гражданской войны 1917-1920 гг., в начале второй мировой войны, и, наконец, совсем недавно. Такой ход событий едва ли дает российским правителям по­вод для излишнего оптимизма в отношении перспектив выживания государства.

Даже прорыв «капиталистического окружения» после второй мировой войны путем создания вдоль границ СССР буферной зоны из социалистических стран не помог стабилизировать ситуацию в зонах фронтира. Китайский «буфер» рухнул в конце шестидесятых, возоб­новив давнее соперничество за пограничные территории. Социалистическое государство в Афганистане было расшатано гражданской войной, которой не смогли положить конец даже его советские союз­ники. После многочисленных вторжений советских войск на террито­рию Восточной Европы - в Восточную Германию в 1953 году, в Венг­рию в 1956 году и в Чехословакию в 1968 году - весь защитный барьер фактически рассыпался в течение удивительного 1989 года (annus mirabilis).

Перестройка и «новое политическое мышление» во внешней поли­тике были последними попытками разрешить парадокс зыбкого мо­гущества державы. Целью было преодолеть ограничения, которые налагали на страну четыре устойчивых фактора ее внешней полити­ки; положить конец противоречию между мощной надстройкой и сла­бым социально-экономическим базисом; отыскать «третий путь» меж­ду тотальной властью государства и состоянием гражданской войны; возродить великую державу, уверенную в своей стабильности и безо­пасности. Чтобы осуществить такой рывок вперед, советское руко­водство начало кампанию по преодолению экономической отсталос­ти, стабилизации положения на границах Союза, по поиску равнове­сия между требованиями национальной автономии и великорусским национализмом, а также по разрушению образа маргинального в куль­турном плане государства путем интеграции СССР в европейское со­общество. Как и в более отдаленные времена, все эти устойчивые про­блемы оказались сплетенными в один запутанный узел. Шаги, пред­принятые в одной сфере, вызывали те или иные последствия в другой. Попытки внедрять западные технологии, расширить доступ к инфор­мации, признать религиозные и этнические различия, чтобы оздоро­вить экономику и приблизиться к европейским стандартам толерант­ности, вызвали в многонациональном государстве мощные центро­бежные процессы. Вывод войск из Афганистана, став символом поли­тических перемен в одной из зон фронтира, возможно, повлиял тем самым на китайскую неуступчивость и на националистические дви­жения в мусульманских республиках. Но любая попытка применить вооруженную силу, чтобы удержать под своим контролем ухудшаю­щуюся ситуацию на приграничных землях (неважно, по ту или эту сто­рону границ), сведет на нет все усилия по реструктуризации экономи­ки при иностранном содействии. Хотя советское руководство отка­зывалось признавать существование взаимосвязи между развитием внешней торговли и экспортом технологий, с одной стороны, и конт­ролем над вооружениями, демократическими реформами и рыночной экономикой - с другой, такая связь реально существует. Можно по­вторить еще раз: политическая власть, сколь бы далеко ни простира­лись ее притязания, не может с легкостью изменить устойчивые факторы внешней политики. Но реальный прогресс в деле преодоления экономической отсталости или ослабления маргинального характера культуры - если это не вызовет серьезной опасности на границах и не создаст угрозы сложившемуся поликультурному равновесию - может продвинуть Россию далеко вперед по пути разрешения давнего пара­докса зыбкого могущества.

Если именно этот парадокс - а не географический, культурный или экономический детерминизм - лежит в основе российской внешней по­литики, то преобразования (а они непременно должны состояться), по всей вероятности, откроют эру совершенно иной российской внеш­ней политики, а значит, эру совершенно иного восприятия России мировой общественностью, что существенно упрочит и стабильность в мире, и перспективы международного сотрудничества [71].

1 " Автор выражает благодарность Национальному центру исследований в области советской и восточно-европейской истории (National Council for Soviet and East European Research).