Мориак ф. Жизнь Жана Расина.

Текст воспроизводится по изданию: Мориак Ф. Жизнь Жана Расина; Нерваль Ж де. Исповедь Никола М.: Книга , 1988. С.56-59. - (Писатели о писателях)

ФРАНСУА МОРИАК (1885-1970) – один из крупнейших мастеров французского психологического романа ХХ столетия, лауреат Нобелевской премии 1952 года.

И вот из этого великого смятения рождается «Федра»; из всех трагедий Расина (за исключением «Ифигении») внешне наименее оригинальная… - и одновременно самая «расиновская», та, в которую автор вложил все самое сокровенное; творение единственное в своем роде, неповторимое, копия, не похожая ни на один образец. Пожалуй, нельзя даже назвать эту пьесу шедевром, поскольку автору не интересен никто, кроме Федры. Солнце светит только для нее и только против нее. Другие персонажи словно не существуют. Даже Ипполит виден нам лишь постольку, поскольку озарен пламенным желанием Федры. Меж тем у Еврипида Ипполит интересен сам по себе – он целомудренный, слишком целомудренный отрок, юный, чистый душой охотник, бродящий по лесам… Дочь Миноса заслоняет от нас всех героев пьесы. Арикия нужна лишь для того, чтобы Федра могла простонать бессмертные слова:

И вот я узнаю, что любит Ипполит,

Что любит - не меня!

В лучах света лишь страдальческое чело Федры; кругом суетятся тени. Пылкие признания Ипполита Арикии:

Ты здесь – бегу я прочь; коль нет – ищу тебя я, -

звучат неестественно в его устах, кажется, будто он похитил их у Федры.

В пьесе два главных героя: Федра и Бог. Поэт отдает на суд божий человеческую любовь. В его крови бурлит то, что в первую очередь запрещается всякому христианину: унаследованные от предков низменные страсти вступают в борьбу с жертвенностью, преданностью, самоотверженностью.

Чудо состоит в том, что автор «Федры» сумел выразить в нескольких сотнях прекраснейших строк две стороны любви, терзающей смертных. Любви самой обычной – потому что, хотя из мифа и вытекает обратное, нет ничего менее преступного, чем томление Федры; разговоры о кровосмесительной страсти – пустые слова, поскольку кровь Федры не течет в жилах Ипполита. Ее чувство вовсе не противоестественно /…/

Но выходит, что, как ни естественна любовь Федры, она чревата позором. При мысли, что ее чувство оскорбляет неведомого Бога, в ней пробуждаются Гермиона и Роксана.

Однако Расин хочет обнажить и другую сторону человеческой страсти. Пусть Ипполит – не родной по крови жене Тезея; достаточно того, что несчастная считает эту страсть кровосмесительной, чтобы эта страсть стала таковой на самом деле; в любви нередко случается так, что в преступлениях виноваты сами законы. Да и вообще реальные события здесь мало что значат; над этой женщиной тяготеет проклятие, которое губит не одну ее, но весь ее род – род людей, обреченных на нелепые, трагические заблуждения.

О рок! О ненависть жестокой Афродиты!..

Вовеки на земле не будут позабыты –

Безумства, к коим страсть мою толкнула мать!

Пасифая в своих безумствах, которые Федра осмеливается помянуть в разговоре с Эноной, достигла самой мрачной из бездн, дошла до последнего круга ада. У Еврипида кормилица бормочет: «Любовь к быку – о ней ты говоришь, дитя?» Что бы ни совершила Федра, она виновата прежде всего тем, что принадлежит к своему роду; ей это известно, как и то, что в таких случаях люди нередко, сами того не зная, повторяют поступки своих предков. Чем чудовищнее страсть, тем слабее сопротивление, которое может оказать несчастная жертва, бессильная и обреченная добыча. Самое большое, на что она способна, - какое-то время скрывать свое горе от людей; но настает день, когда и это становится невозможным:

В крови пылал не жар, но пламень ядовитый…

В такие моменты мы любим Федру за ее смирение. Она не оправдывает себя, она сознает свой позор, она униженно признается в нем Ипполиту. Она до дна испивает горькую чашу: описав человека, без которого не может прожить ни дня, муки своего несчастного тела, истерзанного слезами и любовным жаром, она не может не крикнуть (никогда еще человеческие уста не издавали столь душераздирающего вопля):

Взгляни – и ты поймешь, что мой правдив рассказ.

Но нет – ты на меня поднять не хочешь глаз.

Удивительная прозорливость. Где эта новая Гермиона, эта наследница Роксаны научилась проникать в тайники собственной души? Гермиона уже не бродит вслепую по дворцу Пирра. Роксана покинула темные своды Сераля. В «Федре» они выходят на свет и трепещут под лучами священного солнца. «Нужно познавать себя до тех пор, пока не ужаснешься», - писал Боссюэ маршалу де Бальфону. Федра ужасается. Она дочь богов, дочь неба; как и сотворивший ее поэт, она знает это. Первые слова, которые выучился говорить Расин, были слова молитвы, и вся беспутная юность не могла стереть из его памяти воспоминание о небесах. Как бы низко ни пал христианин, он всегда сознает, что и он – сын божий.

Но Федре неведом Бог, любящий нас беспредельной любовью. Ее истерзанное сердце не может обратиться к этому судье, от которого она не ждет ничего, кроме новой кары за свое преступление. Ни одна капля крови не была пролита за ее душу. Федра – из числа несчастных, которых наставники «малыша Расина» преспокойно отлучали от Того, кто искупил их грехи. «Господа из Пор-Руаяля» пребывали в страшной уверенности, что всемогущий Господь намеренно ослепляет и губит подобные создания. Их Божество превращалось в Рок – в Судьбу, которая не только не слепа, но, напротив, неусыпно следит за тем, чтобы души, отверженные еще до рождения, не избежали гибели.

˂…˃ Кто может спасти Федру от отчаяния? Неожиданное открытие окончательно уравнивает ее с Гермионой и Роксаной. Появляется преграда, о которой она не ведала, та самая преграда, о которую разбились надежды двух ее неистовых сестер. Она верила в целомудрие Ипполита, она не подозревала, что у нее может быть соперница… О! новая, еще неведомая боль!

И вот Федра уже не дочь небес, она спускается на землю и превращается в ревнивую тварь, которая жаждет одного – ужалить и убить прежде, чем сама расстанется с жизнью. Снова это однообразное топтание перед наглухо запертой дверью.

Конечно, в «Федре» Расин заговорил о таких вещах, о каких не осмеливался заговорить ни один из его соперников (за исключением Корнеля в «Полиевкте»), - он ведет речь о предопределении свыше, о врожденной порочности и благодати. Но если дочь Пасифаи заставляет его приоткрыть врата, ведущие к познанию этих тайн, в святая святых, куда мы уже давно ворвались, уподобившись стаду диких зверей, сам Расин не переступает заветного порога. Он знает, что художник обязан выбросить из головы, забыть то, что известно человеку. Именно это имел в виду Ницше, когда писал, что истина, дабы оставаться истиной, должна прятаться под покровами и что в греках его восхищает их умение оставаться на поверхности из уважения к глубинам.

˂…˃ Между тем если что и остается за рамками трагедии, так это ход времени. В пяти актах, действие которых происходит в течение одного дня и в одном месте, невозможно показать рождение любви, ее развитие, кризисы, пароксизмы, передышки, спад и гибель. Страсть здесь может быть изображена только на грани катастрофы. А главное, невозможно нарисовать героев в разные периоды их жизни, показать их не только в пространстве, но и во времени.