Примечания

1. Струве П. Размышления о русской революции. Кн. 1–2. София, 1921. С. 6.

2. Родина. 1993. № 8–9. С. 3.

3. См.: Кретинин С.В. Карл Каутский. 1854–1914 гг. Воронеж, 2007. С. 397.

4. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 113.

5. Черняев В.Ю. Первая мировая война и перспективы демократического преобразования Российской империи // Россия и Первая мировая война. СПб., 1999. С. 191.

6. Там же.

7. Родзянко М.В. Государственная дума и Февральская революция // Архив русской революции. Т. 6. М., 1991. С. 39.

8. Ганелин Р.Ш., Флоринский М.Ф. От И.Л. Горемыкина к Б.В. Штюрмеру: верховная власть и Совет министров (сентябрь 1915 – январь 1916 г.) // Россия и Первая мировая война. С. 45.

9. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 40. С. 8.

10. См.: Холквист П. Тотальная мобилизация и политика населения: российская катастрофа (1914–1921) в европейском контексте // Россия и Первая мировая война. С. 84.

11. Сорокин П. Человек. Цивилизация. Общество. М., 1992. С. 272.

12. Холквист П. Указ. соч. С. 92.

Канищев В.В., Кузьмин А.В.

Русское национальное самосознание в контексте кризиса западноевропейской цивилизации начала XX в.1

Мы относим себя к сторонникам того подхода, что международные отношения нельзя рассматривать только как отношения между государствами. Важно оценивать их и в самом прямом смысле как отношения между народами разных стран. Особенно важно использование этого подхода при анализе превращения международных кризисов в войны, для понимания причин озлобления в отношениях между воюющими народами.

Кризис западноевропейской цивилизации начала XX в., который обычно связывают с утратой духовности в условиях окончательного становления буржуазно-индустриальной, рациональной и прагматичной цивилизации, в международных делах, в частности, проявился в кичливом проведении народами Запада «цивилизаторской миссии» среди не только народов колониальных стран, но и Юго-Восточной и Восточной Европы. Со своей стороны, «нецивилизованные» европейские народы, особенно русские, в массе своей осуждали западноевропейскую буржуазность, рационализм, цивилизаторское чванство, противопоставляли западноевропейским ценностям российский вольный размах, который «холодным умом не понять». В принципе можно говорить о межцивилизационном конфликте (западноевропейской и российской евразийской цивилизации) или, по меньшей мере, о внутрицивилизационном конфликте общеевропейской христианской цивилизации (Западная Европа и восточноевропейская периферия). В любом случае, позволительно утверждать, что у русских начала XX в. имелось восприятие Западной Европы как чуждой и враждебной силы.

На этом общем фоне представляется важным рассмотреть конкретно-исторические проявления антиевропейских моментов в национальном самосознании различных слоев населения русской провинции этого периода. Выбор провинциальных проявлений национального самосознания демонстрирует глубину проникновения антиевропеизма в толщу российского общества кануна и периода Первой мировой войны.

В качестве источников нами избраны разнообразные материалы описательного свойства (донесения представителей административных органов, мемуарная и художественная литература). Конечно, эти исторические документы имеют субъективный характер. Но явления из области сознания и могут изучаться именно на основе таких источников.

Учитываем мы и то, что отобранные исторические источники представляют искусственную выборку. Поэтому особое внимание в статье уделяется доказательству типичности наших источников.

Так, автор воспоминаний, тамбовский губернатор 1906–1912 гг. Николай Павлович Муратов был откровенным деятелем национально-консервативного толка, имевшим широкий круг единомышленников в столичных «патриотических кругах» и среди провинциальных «националов». До Тамбова он неприкрыто проявлял соответствующие настроения, находясь на прокурорской службе в Тверской и Ярославской губерниях. В Тамбовской же губернии Н.П. Муратов почти открыто поддерживал местные националистические организации [1].

Активным проявлением антиевропеизма в какой-то мере можно считать и его брошюры о 1812 г., которые носили не столько научно-популярный, сколько публицистический характер. Восторженное восприятие устных выступлений губернатора на военно-патриотические темы в юношеских аудиториях также говорит о широком распространении националистических взглядов в российском провинциальном обществе [2].

Стоит учитывать и то, что Н.П. Муратов имел только книжное или наслышанное представление о Западной Европе, но и сам повидал ряд европейских стран в ходе частного туристического путешествия в 1908 г.

Представитель верхушки тамбовских городских средних слоев Алексей Петрович Остряков также не раз бывал в начале XX в. в Германии, Швейцарии, Франции и других западноевропейских странах [3].

Как у многих тамбовских и других провинциальным молодых людей этого времени, в его окружении было немало родственников, воспитателей, учителей – уроженцев или жителей Западной Европы. Тем не менее, А.П. Остряков подчеркнуто оставался русским православным человеком [4].

Выдающийся русский писатель М. Горький в предвоенное десятилетие в немалой мере познал Западную Европу. И в эти же годы он написал ряд проникновенных произведений о русском мещанском захолустье, дав основания некоторым критикам заявлять о переходе писателя к национализму, отказе от интернационалистских позиций.

Впрочем, это подтверждается и высказываниями самого Горького того периода: «Оставил российскую литературу древний бог русский, бог Чухломы, Чебоксар и Кинешмы, и воцарились в ней идолы парижские и других канканных стран неодухотворенные предметы, из всякой дряни слепленные… Нет, право, скучно становится смотреть, как мы «поглощаем» культуру Запада, не замечая, что голодные и жадные души наши – экскрементами питаются, а не духом святым» [5].

Из произведений писателя 1910-х гг. мы сознательно выбрали наиболее типичную повесть «Городок Окуров». Сам М. Горький говорил: «Перед тем как писать «Городок Окуров», я подсчитал: сколько уездных городов известно мне? Оказалось – 49. В этом числе были и такие крупные города, как Борисоглебск-Тамбовский, Царицын, Кременчуг, и такие мещанские гнезда, как Василь-Сурск… Еластьма – городок, в котором мест[ный] учитель насчитал на 4 т[ысячи] жителей 19 рабочих» [6].

Сравнительно широко используемыми документами стали материалы фонда Канцелярии Тамбовского губернатора, содержавшие донесения уездных исправников и земских начальников, чиновников, проводивших инспекции в уездах на предмет выяснения крестьянских настроений. Представители полицейских учреждений уездного уровня были наиболее тесно связаны с крестьянством и являлись соответственно лучшими «знатоками» их общественно-политических настроений, в том числе отношения к другим народам.

Переходя к непосредственному проявлению антиевропеизма в сознании россиян начала XX в., прежде всего, отметим противоречия, которые отразились, в сочинениях представителей высших и средних слоев общества.

Так, Н.П. Муратов, с одной стороны, восхвалял работоспособность, честность, скромность, немецкую аккуратность правителя канцелярии Тамбовского губернатора, сына немца-аптекаря А.Я. Зайделя, широко использовал ум, деловитость, пунктуальность, умение вести строгую отчетность, знание всяких финансовых оборотов и смет, другие служебные качества своего вице-губернатора Н.Ю. Шильдер-Шульднера, испытывал чувство зависти ко всему хорошему в Западной Европе [7].

С другой стороны, тамбовский губернатор злорадствовал по поводу европейских недостатков, отмечал скученность и нагроможденность западных музеев, отсутствие пространства и широты, хороших умывальников и подушек, послушной прислуги, неудобство проезжих дорог, неучтивость гарсонов, невысокий уровень культуры еды, мерзость дешевых ресторанов и т.п. [8].

Характерны для Муратова и такие выражения: «Нет, – думал я, – господа иностранцы, во многом вы нас перещеголяли, но только не в красоте ваших столиц» [9]; «с умилением и гордостью вспоминал наш Кремль» [10].

Ярко национально-патриотические и вместе с тем антиевропейские чувства тамбовского губернатора выразились в его высказываниях, заключенных в опубликованных выступлениях в связи с юбилеем Отечественной войны 1812 г.: «[Клятву] во взаимной дружбе, данной Императором Александром королю Фридриху-Вильгельму… очень хорошо исполнял Император Александр и очень скверно – король Фридрих»; «Александр понимал, что рекрутский набор для создания войск, отправляющихся в Европу защищать сардинские престолы – одно, а призвать народ защищать родную землю, свои очаги – это другое»; «Александр I все более… убеждался в верности своей мысли о необходимости при борьбе с Наполеоном опереться на широкие спины могучих тогда великороссов…»; «Мы были горды сознанием нашего национального единства, сознанием, что мы, верующие, победили неверных и отмстили врагам за поругание наших святынь. Мы гордились нашей, хотя и разоренной, но кровью нашей спасенной родиной и сознанием, что Россия, единственно устоявшая против Наполеона, идет освобождать от его ига другие народы. Это сознание поселяло тот восторг любви к родине, о котором так своевременно вспомнить теперь, в столетнюю годовщину великой эпохи»; «Перед грозой, надвигавшейся с Запада, Александр, чтобы собрать силы, прильнул к родной земле…» [11].

А.П. Остряков, путешествуя по Западной Европе, оставил на всю жизнь впечатления об изящной Вене, замечательных горных замках, французских игрушках, швейцарских технических новинках и т.п. Среди его близких родственников, детских воспитателей, гимназических учителей он с благодарностью называет более десятка немцев, французов, чеха. И все-таки в целом высказывается: «Несмотря на совершенно спокойное отношение моей матери к религиозным вопросам, подернутое дымкой скептицизма, и явное ее отрицательное отношение к духовенству всех вероисповеданий, несмотря на добрый десяток воспитанниц-лютеранок (немецких бонн и гувернанток), за исключением ревностной католички француженки мадам Monory (Монори), (фрейлейн Эмма, Александра Адамовна Круман, Петкевич, Елена Федоровна и Лидия Германовна Геллер, госпожа Деринг и Манечка Бруновская), не обнаруживших интереса к церковным обрядностям и вопросам веры, все же общее русское окружение содействовало воспитанию во мне примитивно-подражательной религиозности» [12]. При этом по всему контексту воспоминаний видны именно православная религиозность и соответствующее национальное чувство. Видимо, не случайно А.П. Остряков никуда после революции не эмигрировал, а остался жить в родном Тамбове.

Интересны рассказы Острякова и об антиевропейских проявлениях в настроениях других людей. Так, он сообщает, что его дед, нотариус Я.И. Червинский, узнав осенью 1914 г. о гибели сына (дяди мемуариста) на германском фронте, перестал «терпимо относиться к немцам и, в частности, к их императору Вильгельму II и называл его не иначе, как паршивый поросенок, а немцев – варварами современности» [13]. Запомнились автору воспоминаний и постоянные подсчеты гимназическим учителем математики И.И. Александровым доли немецкой крови у императора Николая II и высказывания школьного математика: «От немцев нет в России житья-с» [14].

Если гимназический преподаватель высказывался о засилье немцев в России в принципе, то мещане (городские низшие средние слои) горьковского «Городка Окурова» испытывали немецкое управление, что говорится, на собственной шее (председатель уездной земской управы Фогель, уездный исправник Вормс, живший в городе земский начальник Штрехель).

Более того, окуровское мещанство было наслышано от местных управителей фраз типа: «Без немцев вы были бы грязными татарами»; «Вы все там – пьяницы, воры и всех вас, как паршивое стадо, следует согнать в Сибирь» [15].

Но и сами окуровцы позволяли себе весьма патриотические высказывания. Так, местный мещанин Тиунов заявлял: «Не желательно разве мне знать, почему православное коренное мещанство – позади поставлено, а в первом ряду – Фогеля, да Штрехеля, да разные бароны?» [16].

Другому тамошнему жителю Вавиле Бурмистрове Горький вложил в уста такое высказывание: «… возникает Россия! Появился народ всех сословий, и все размышляют, почему инородные получили над нами столь сильную власть? Это значит – просыпается в народе любовь к своей стране, к русской милой земле его!» [17].

И, наконец, уже совсем геополитически: «Кто-то внушительно разъяснил:

– Главное тесно ему [иностранцу]: разродился в несметном количестве, а жить – негде! Ежели взять земную карту, то сразу видно: отодвинули мы его везде к морским берегам, трется он по берегам этим, и ничего эму нету. Окромя песку и холодной воды! Народ – голый!..» [18].

Очень решительно националистические настроения проявляли тамбовские и соседние крестьяне. Как обычно, это вырывалось наружу уже в крайних ситуациях, в частности, с началом Первой мировой войны.

Так, начальник Тамбовского губернского жандармского управления генерал-майор Волков осенью 1914 г. сообщал губернатору, что управляющий имением князя Волконского барон Медем (немец по происхождению) притесняет местных крестьян деревень Павловки, Татьяновки и Никольской Павлодарской волости, что крестьяне этих деревень и соседних местностей были возмущены назначениями на руководящие должности (заведующих хуторами) соотечественников Медема [19].

Темниковский уездный исправник Тамбовской губернии о настроениях населения за октябрь 1914 г. писал: «На месте, здесь озлобление к немцам и всему немецкому возрастает. Все больше и больше слышится голосов о положительной невозможности и немыслимости теперь заключить с Германией мир, население желает дело войны довести до конца и сломить врага окончательно. Словом, к немцам и всему немецкому ненависть неописуемая. Из г. Риги прибыло вчера 28 турецких подданных. Список их сегодня представлен в губернское правление. Турки явились очень скромными и приличными людьми, отношение населения к ним совершенно иное, чем к немцам» [20].

Саратовский губернатор А.А. Ширинский-Шихматов в 1915 г. информировал Департамент полиции о том, что среди крестьян наблюдается возбуждение против немцев-колонистов, земли которых должны-де отойти к русским, и циркулируют слухи, что немецкие земли будут отобраны крестьянами, и немцы будут силою удалены из сельских местностей после окончания уборки хлеба [21].

В том же 1915 г. и. д. воронежского губернатора Г.Б. Петкевич доносил в Департамент полиции о предъявлении крестьянами слободы Щучьей Острогожского уезда и проезжавшим через селение гусарским полком всевозможных требований к помещице Н.В. Вульферт, которую по фамилии они считали немкой [22].

Но наиболее решительно проявлялись воинственно националистические настроения русских крестьян в отношении военнопленных. В этом смысле типично сообщение о том, что летом 1916 г. крестьяне деревни Бояровки Моршанского уезда во главе со старостой, будучи в состоянии алкогольного опьянения, избили пленного австрийца Сейко, находившегося на сельскохозяйственных работах в имении помещика Смесова [23].

Все эти высказывания, особенно мещанства и крестьянства, отразили готовность множества россиян к жесткому противостоянию западноевропейским, особенно германским народам в назревавшей Первой мировой войне. Они были и предвестниками Русской революции 1917 г., которая во многом делалась «назло буржуазной Европе». И все-таки даже в Советской России находились деятели, готовые к нормальному межцивилизационному (или внутрицивилизационному) мирному диалогу с Западной Европой как раз по вопросам итогов Первой мировой войны. Мы имеем в виду, главным образом, участие советской делегации во главе с Георгием Васильевичем Чичериным в Генуэзской конференции 1922 г.