Примечания

1. Лехаим Октябрь. 1999. Хешвон 5760 – 10 (90) WWW.

2. Шлегель К. Берлин, Восточный вокзал. Русская эмиграция в Германии между двумя войнами (1918–1945). М., 2004. С. 122-124.

3. Benter Beate: Der Mythos eines Vertrages. Was Verstehen die Russen unter Rapallo? // Deutsche, Deutschbalten und Russen. Studien zu ihren gegenseitigen Bildern und Beziehungen / Herausgegeben von Klaus Meyer. Institut Nordostdeusches Kulturwerk. Lüneburg, 1997. S. 155.

4. Ibidem.

5. Ibid. S. 153.

6. Ibid. S. 154.

7. Schölzel C. Walter Rathenau. Eine Biographie // Hrsg. Ferdinand Schoningh. Padernborn; München; Wien; Zürich, 2006. S. 344.

8. Ibid. S. 348.

Томас Л.

Был ли выбор? Роль г.В. Чичерина в определении приоритетов внешней политики советского государства в 20-е гг.1

Г.В. Чичерин³ в истории международных отношений известен как выдающийся российский политик, инициатор подписанного на Генуэзской конференции в 1922 г. Рапалльского договора между Советской Россией и Германией. Подтверждение тому можно найти в исследованиях разных лет, вышедших в свет на языках мира. Исследователи – историки и публицисты – обычно не забывают упомянуть при этом, что Чичерин происходил из рода, объединившего выдающихся представителей российского дворянства русских и немецких корней [1].

К менее изученным периодам его жизни относятся те годы его эмиграции, когда произошел переход убежденного революционера-меньшевика на позиции сторонников Ленина. Переход этот был довольно резким и произошел в начале Первой мировой войны сразу после выхода ленинских работ об империализме как высшей и последней стадии развития капитализма.

Чичерин не уставал и позже аргументированно и эмоционально доказывать, что утопия о «последних конвульсиях» лишь порождение «эмигрантской нервности, нетерпеливости и импрессионизма… Наша задача – самостоятельной классовой политикой толкать влево прогрессивные элементы общества, сплачивая пролетариат в классовую силу, а не изолировать себя от исторического процесса утопиями и бунтарскими рецидивами» [2]. Констатируя в англо-американской прессе и в публикациях нейтральных стран, с одной стороны, возросший интерес к упорядочению и демократизации мировых политических отношений при активном участии и помощи прогрессивно-буржуазных элементов, а с другой – наблюдая нивелирование принципа невмешательства во внутренние дела соседних государств, Чичерин был готов оценивать эти изменения как «революцию в буржуазном политическом мышлении». По его мнению, «из выдвинутых войной вопросов развивается и будет развиваться после войны борьба прогрессивных элементов в каждой стране против реакционных пережитков, национально и интернационально». Из этого постулата он выводил необходимость различать степень заинтересованности международного рабочего движения в победе той или иной воюющей стороны. Сравнивая ожидаемые последствия перевеса одного из лагерей, он в общем предпочитал победу англо-американского блока. Он осуждал лозунг защиты отечества только в отношении двух стран, оказавшихся в противоположных лагерях, а именно Германии и России. Победу в войне этих стран, где «господствовал полуфеодальный тип капитализма», он считал для рабочего движения катастрофой. Напротив, перевес в войне на стороне прогрессивного, господствовавшего в Англии и США капитализма он готов был рассматривать как шанс, как возможность прекращения военных действий и дальнейшего мирного развития демократически реформированного строя. Важно отметить, что ориентация на демократию у Чичерина была связана с поиском наиболее благоприятных форм развития революционного движения. Поэтому уже с 1916 г. в его статьях, публиковавшихся под псевдонимом «Орнатский» в парижском «Новом слове», появляется критика тех либерально-буржуазных кругов, на которые он еще недавно возлагал надежды. Появление нового потенциального союзника не осталось незамеченным в кругах большевиков: и Ленин выразил согласие с тов. Орнатским и его интернационалистской работой в Англии [3].

Нерешительность Временного правительства в Петрограде стала, по-видимому, для Чичерина последним аргументом в пользу большевиков. По возвращении в Россию в 1918 г. официально еще не утвержденный наркомом иностранных дел, он столкнулся с уже предрешенной ситуацией. Преодолев некоторые колебания, он вошел в делегацию, подписавшую «грабительский» Брест-Литовский договор с Германией. Тогда его позиция еще не определялась аргументами дипломата-профессионала. Он только еще врастал в новую роль, преодолевая сомнения относительно вот-вот грядущей мировой революции и в то же время создавая, по заданию Ленина, а отчасти в спорах с ним, учредительные документы Коминтерна.

В роли профессионала-дипломата Европа увидела его лишь в 1922 г. на конференции в Генуе. Там ему удалось заворожить присутствующих манерой поведения и высокой культурой аргументации. Но для заключения Рапалльского договора этого было мало. Помогли предварительные контакты с членами немецкой делегации – канцлером Иозефом Виртом, Аго фон Мальцаном и Вальтером Ратенау. Последний, правда, как доказала позднее немецкая исследовательница Ингеборг Фляйшгауер [4], не принадлежал к сторонникам подписания договора, и Чичерину пришлось прибегнуть к обычному в дипломатических переговорах методу давления, чтобы добиться подписания.

Впрочем, ни в то время, ни позже обе стороны не рассчитывали на длительное действие договора, заключенного в столь экстремальных условиях. «Тот факт, что советское правительство в нынешний критический для него переходный период должно придавать большее значение достижению соглашения с Антантой, а не с Германией, столь же ясен, сколь и понятен. Тот факт. что оно в любое время готово пожертвовать нами за эту цену, также является очевидным» [5], – так оценивал положение перед отъездом в Москву будущий немецкий посол граф Ульрих фон Брокдорф-Ранцау. Но Рапалло стало исходным пунктом так называемой «полосы признаний», высшей точкой которой было установление дипломатических отношений с Францией в 1924 г. Сложность урегулирования отношений с Англией выявилась непосредственно после конференции в Генуе. В Лозанне Чичерин проиграл дипломатическую баталию с лордом Керзоном, хранителем имперских интересов Великобритании. Стало очевидно, что именно в этой сфере мощь британского владычества могла быть если не поколеблена, то ущемлена пропагандистскими воззваниями, исходящими от Кремля.

Для Советского Союза весомость дипломатических признаний связывалась с шансом выгодных долгосрочных кредитов, а получить их без обязательств, явно дискредитирующих советский строй, можно было лишь прибегая к соглашениям, в секретности которых были заинтересованы обе стороны. Такие договоры в ту пору можно было иметь только с побежденной Германией.

Положение Чичерина в его московском окружении изменилось после ухода из активной политики Ленина, с которым он мог непосредственно обсуждать и решать важные вопросы внешней политики. Сталин с самого начала взял курс на использование внутренних разногласий в НКИДе между наркомом и его заместителем М.М. Литвиновым для собственного воздействия на политический курс.

В Европе на какое-то время возможность выбора и пересмотра ориентации возникла для Советского Союза незадолго до Локарно, когда западные державы сочли возможным развитие советского строя по линии «термидора», т.е. возврата к дореволюционным нормам и законам. На этом общем фоне действовали конкурирующие между собой интересы концернов и корпораций разных стран, что расширяло возможности лавирования. В ответ на эти новые явления Политбюро ЦК ВКП(б) 24 ноября 1924 г. обсудило реальность изменения стратегического курса во внешней политике. Ориентацию на сближение с Англией обосновал на заседании М.М. Литвинов и был поддержан Чичериным и многими членами Политбюро. Против коррекции курса выступил один из ведущих сотрудников НКИД В.Л. Копп, убедивший присутствующих партийных функционеров в нецелесообразности таких стратегических изменений [6].

Возникает вопрос: что же побудило Чичерина выступить в поддержку пересмотра и что собственно мог ожидать Литвинов от таких изменений курса? В поисках ответа нельзя обойтись без учета личных отношений между наркомом и его первым заместителем. Конкуренция двух политиков продолжалась уже долгие годы и достигла незадолго до упомянутого заседания высшей точки. Литвинов стремился заполучить в свое ведение все, что касалось стран Запада. Ему было проще добиться этого, если бы вся западная политика концентрировалась не вокруг Германии, где Чичерин был непревзойденным знатоком, а вокруг изученной им в годы эмиграции и позже Англии. Такое объяснение найдет понимание лишь в числе других, более веских доводов. Но дальнейшее развитие отношений обоих властных политиков заставляет принять во внимание, насколько серьезно Чичерин опасался отстранения от «запада». В этой нечистой игре был, как уже было сказано, «смеющийся третий» – Сталин, использовавший царивший в воздухе этого ведомства нервный накал [7].

Пересмотр ориентации, а также и сфер ответственности внутри НКИДа тогда не состоялся. Предстояла конференция в Локарно и связанная с ней опасность потерять в Германии союзника, связанного с Россией не только обязательствами, но и интересами, то есть оказаться снова в полной внешнеполитической изоляции. Между тем в основе представлений Чичерина об успешной внешней политике лежало кредо министра иностранных дел предыдущего века А.М. Горчакова о предпочтительности дипломатических соглашений, основанных на общности интересов договаривающихся сторон.