Примечания

1. Fellner F. Der Vertrag von St. Germain // Österreich 1918–1938. Geschichte der Ersten Republik / Hsg. von E. Weinzierl, K. Skalnik. Wien, 1983. Bd. 1. S. 87.

2. Ibid. S. 88.

3. Ibidem.

4. Ibid. S. 91.

5. Ibid. S. 91-92.

6. Ведомство иностранных дел Австрии разработало подробную инструкцию, предписывавшую делегации на мирных переговорах не оспаривать вину империи за возникновение Первой мировой войны. – См.: Berchtold K. Verfassungsgeschichte der Republik Österreich. Bd 1. 1918–1933. Fünfzehn Jahre Verfassungskampf. Wien; N. Y., 1998. S. 179.

7. Fellner F. Op. cit. S. 95-96.

8. Berchtold K. Op. cit. S. 184, 186.

Шкундин Г.Д.

От Салоник до Нейи: болгарские внешнеполитические концепции накануне и во время Парижской мирной конференции 1919 г.

Поражение в Первой мировой войне знаменовало для Болгарии крах ее военно-политических целей вообще и великоболгарской идеи, в частности. Царь Фердинанд Саксен-Кобург-Готский и кабинет «либеральной концентрации» в 1915 г. уверовали в непобедимую мощь германской военной машины и в ее окончательную победу. Накрепко пристегнув страну к германской военной колеснице, они тем самым разделили печальную судьбу своего «старшего» союзника. Для Болгарии война закончилась 29 сентября 1918 г., когда в Салониках правительственная делегация подписала перемирие. Мирный же договор с ней победители заключили спустя 14 месяцев, 27 ноября 1919 г., в парижском пригороде Нейи-сюр-Сен. Он вошел в историю как Нейиский договор, ставший одним из звеньев создаваемой Версальской системы международных отношений.

За эти 14 месяцев не только болгарские правительства, но и неправительственные круги (представители политических партий, интеллигенции, прессы) выдвигали различные концепции внешней политики страны. Cуть их сводилась к следующему: какое место должна занять Болгария в новой Европе и какие у нее в этом смысле были бы перспективы для решения болгарского национального вопроса в том виде, как его понимали софийские политики?

При отвлеченном взгляде условия Салоникского перемирия не казались крайне неблагоприятными для Болгарии. В нем нигде не упоминалось о капитуляции. В значительной мере поэтому болгарская историография в оценке перемирия избегает определения его как капитуляции [1]. На наш взгляд, сущность соглашения о перемирии заключалась именно в этом, хотя оккупация страны войсками Антанты и была осуществлена в благовидной форме. Как безоговорочную капитуляцию болгар трактовали Салоникское перемирие многие современники событий, например, Ф. Шейдеманн, В.И. Ленин, Э. Хауз. Утвердилась такая точка зрения и в исторической науке за пределами Болгарии [2].

Страна находилась в лагере побежденных. Но, несмотря на это, на всем протяжении процесса мирного урегулирования с Антантой большинство болгарских политиков в той или иной степени не желали отказываться от двух основополагающих принципов, которыми руководствовались все софийские правящие кабинеты и в довоенный период, и в годы войны  максимализма (воссоздания сан-стефанских границ) и единовременности объединения всех болгарских земель. Отсюда и иллюзии в отношении «14 пунктов» В. Вильсона, проектов создания Лиги Наций, а также провозглашаемого повсеместно права наций на самоопределение. По мере того, как в ходе Парижской мирной конференции эти иллюзии постепенно рассеивались, болгарские политики настаивали на проведении плебисцитов на спорных территориях  во Фракии и Македонии. В данном смысле их вдохновил Версальский договор с Германией, предусматривавший проведение плебисцитов в ряде спорных областей. Это была та соломинка, ухватившись за которую они стремились удержать хоть что-нибудь из территорий, составлявших сан-стефанский идеал.

Болгарские политики всех мастей (демократы Александр Малинов и Андрей Ляпчев, «народняк» Теодор Теодоров, лидер Болгарского земледельческого народного союза (БЗНС) Александр Стамболийский и даже идеолог обанкротившейся либеральной коалиции Димо Кьорчев) стремились свалить на царя Фердинанда всю вину за присоединение Болгарии к Четверному союзу. Их логика была следующей: раз главный виновник двух «национальных катастроф» (1913 и 1918 гг.) царь Фердинанд уже устранен с политической авансцены [3], то за его «вероломство» и «германофильство» нельзя вторично наказывать болгарский народ, и без того расчлененный Бухарестским договором 1913 г.

Все сменявшие друг друга кабинеты – Малинова, Теодорова и Стамболийского – стремились заручиться доверием победившей Антанты, близоруко надеясь на ее «снисходительность». Одновременно в обход великих держав коалиционный кабинет Теодорова, стоявший у власти с 28 ноября 1918 г. до 6 октября 1919 г., искал пути для прямого контакта с основным и наиболее ожесточенным противником – только что созданным Королевством СХС. В болгарских политических кругах оживленно дебатировался вопрос о «югославянской общности», об отношении к идее южнославянской федерации и возможному вхождению Болгарии в нее. Разброс мнений здесь был очень широким  от полного отрицания этой идеи (Кьорчев) до ее безосновательной идеализации (Стамболийский). Интерес исследователей, без сомнения, вызовут недостаточно изученные пока документы о переговорах, которые велись с декабря 1918 г. по октябрь 1919 г. через болгарские дипломатические миссии в Гааге и Вене с д-ром И. Франком, лидером хорватской «Чистой партии права». Речь шла о создании югославянского союза с участием Болгарии [4].

В эти же месяцы лидеры так называемых «левых» партий развивали применительно к своей внешнеполитической концепции и идею балканской федерации. Она была зафиксирована в вышедшей в апреле 1919 г. брошюре Стамболийского «Принципы БЗНС» и одобрена в июне XV съездом союза в качестве главной программной внешнеполитической цели. В решении съезда отмечалось, что такая федерация должна формироваться при строгом соблюдении «великого принципа самоопределения населения» [5]. Последовательной сторонницей создания балканской конфедерации на добровольных началах так же позиционировала себя немногочисленная радикально-демократическая партия [6].

Оживились в Софии и славянофильские настроения. Теодоров и Стамболийский рассчитывали на заступничество другого только что созданного государства – чехословацкого. Добиваясь его помощи, они часто ссылались на славянское происхождение болгар, идею славянской взаимности и общие интересы славянства. Уже на третий день своего премьерства, 30 ноября 1918 г., Теодоров в разговоре с чехословацким журналистом Вл. Сисом, близким к тогдашнему премьеру ЧСР К. Крамаржу, заявил, что «обратится напрямую к чешскому народу с просьбой взять на себя роль судьи в сербско-болгарском споре, сблизить два народа и сделать возможным вхождение Болгарии в общую славянскую федерацию».

Теодоров не ограничился общими фразами о взаимодействии с ЧСР, а предпринял ряд конкретных шагов для того, чтобы обеспечить содействие ее президента Т. Масарика, благосклонного к болгарам и весьма популярного в руководстве антантовской коалиции. Но в Софии сильно переоценивали возможности Масарика повлиять на решения парижских миротворцев. В то же время такие действия болгарской дипломатии вызвали недовольство в Риме, куда просочились слухи о том, будто при посредничестве Праги решится вопрос о «присоединении» Болгарии к КСХС. Это был неблагоприятный сигнал, поскольку по своим мотивам (главным образом, из-за обостренных отношений с Грецией и КСХС) итальянцы могли бы способствовать смягчению условий мирного договора с Болгарией [7].

На всем протяжении рассматриваемого периода болгарские политические партии, заявляя о своих действительных или мнимых «заслугах» перед Антантой, предпринимали ожесточенные нападки друг на друга, обвиняя своих противников в том, что якобы именно они своими действиями в годы войны препятствовали проведению антантофильской политики и тем самым способствовали поражению страны. В результате у руководителей стран Антанты в Версале волей-неволей складывалось впечатление, что все болгарские политики «одним миром мазаны», ни один из них не является безоговорочным сторонником Антанты и не заслуживает доверия.

Многие современники (например, генералы Никола Жеков и Иван Луков, лидер одной из фракций в народно-либеральной партии Добри Петков, писатель Стоян Михайловский и др.) полагали, что самоуничижительная тактика, которую избрали в Версале Теодоров и Стамболийский, только ухудшила дело. Жеков, например, с горечью писал: «...Мы сами попрали достоинство своего народа и не только не облегчили свое положение, а напротив – упали в глазах всех до того, что нас сочли заслужившими свою участь. Так унизительно не вел себя никакой другой побежденный народ» [8].

Общий тон речи Теодорова в Версале 19 сентября 1919 г., в которой он робко протестовал против предложенного победителями проекта мирного договора, был покаянным. Сам глава делегации был неузнаваем. Болгарский «Тигр», неоднократно громовыми речами вызывавший бурю в парламенте, рядом с французским «Тигром» Ж. Клемансо выглядел жалким котенком. Однако история реабилитировала шефа народняков. Большинство современных историков сходятся во мнении, что альтернативы у Теодорова и сменившего его 6 октября на посту премьера Стамболийского просто не имелось.

В условиях, когда после поражения в войне потеряли перспективу все «фильства» болгарской внешней политики, когда одни кумиры (Австро-Венгрия) были повергнуты и исчезли с карты Европы, другие (Германия и Россия) находились в состоянии внутренних потрясений, а для третьих (Великобритании и Франции) побежденная Болгария уже не представляла геополитической ценности ни в балканском, ни в общеевропейском контексте, все выдвигаемые болгарами внешнеполитические концепции бились в прокрустовом ложе безальтернативности. В Версальской системе международных отношений Болгарии, потерявшей 10 процентов своей довоенной территории, обремененной репарационными платежами и военными ограничениями, была уготовлена роль страны с ограниченным суверенитетом.