Архивы и устные свидетельства очевидцев: взаимодействие.

В.Г. Шубин

Россия

То, что архивные материалы являются ключом к истории, не вызывает сомнения. Именно отсутствие допуска к ним или, что еще хуже, нежелание «копаться» в них (а работа в архивах – процесс исключительно трудоемкий!) приводит к появлению «мифов» и «легенд», которые «гуляют» из книги в книгу и нередко как бы начинают жить своей собственной жизнью.

Так было, например, с историей об обучению военному делу командующего «Умконто ве сизве» Нельсона Манделы в 1962 г. в Алжире, которая «тиражировалась» без каких-либо ссылок на источники, если не считать таковым его фотографию с офицером Армии национального освобождения. Хотя не мешало бы задуматься: независимость Алжира была провозглашена в начале июля, а в начале августа Мандела был уже арестован, успев побывать после встреч с алжирцами в Аддис-Абебе, Дар эс-Саламе, Йоханнесбурге, Дурбане.

Наконец, в своей автобиографии Мандела поставил все на свое место: проходил он подготовку не в Алжире, а в Эфиопии, и то более короткую, чем ему хотелось бы, а в частях АНО был за пределами Алжира, в соседнем Марокко. Но в вышедшем недавно, десятилетие спустя этих мемуаров первом томе истории освободительной борьбы, подготовленной группой южноафриканских исследователей в рамках проекта САДЕТ⁵⁷, вновь говорится об учебе Манделы в Алжире и при этом без всяких оснований дается ссылка на… мемуары Манделы.⁵⁸ Так что легенда оказалась более живучей, чем свидетельство самого участника событий!

Любой серьезный исследователь может привести подобные факты по своей сфере исследований. Поэтому представляется, что первоочередными задачами российских историков являются, с одной стороны, принятие всех возможных мер для того, чтобы на практике стало осуществляться правило о доступности материалов по истечении 30 лет их хранения, а с другой, обогащение, а то и проверка архивных данных в беседах с здравствующими участниками и свидетелями изучаемых событий.

Все мы не раз сталкивались с трудностями при поиске документов. Иногда эти трудности бывают объективными, но еще чаще – субъективными, связанными, если только это слово не покажется слишком резким, с чиновничьим произволом.

Приведу примеры из своей практики. В конце 1992 г. – начале 1993 г. я работал в тогдашнем Центре хранения современной документации (ныне – Российский государственный архив новейшей истории) и смог ознакомиться с десятками документов по истории отношений нашей страны с освободительными движениями и независимыми государствами Африки. Поскольку уже близился мой отъезд на работу в ЮАР по приглашению Университета Уэстерн Кейп, я сосредоточился на более тщательном изучении документов по связям с антирасистской оппозицией в этой стране, прежде всего, с Африканским национальным конгрессом Южной Африки, и это в большой степени помогло мне в работе над монографией, которая была издана и в ЮАР, и в России.

Естественно, я был уверен, что по возвращению в Москву смогу продолжить работу в ЦХСД по другим странам, однако, когда я вновь пришел в этот архив в декабре 1995 г., выяснилось, что за несколько месяцев до этого практически все материалы, на которые я успел хотя бы взглянуть, вновь стали недоступными для исследователей, во всяком случае, для российских.

Можно, пожалуй, согласиться, что, как и во всех других делах, порядок должен быть и в организации допуска до архивных документов, в снятии с них всякого рода «грифов». Вряд ли правильно было, скажем, помещать в свободный доступ «донесение» о том, кто из сотрудников советской миссии в Претории в 1952 г. якобы спал с чужой женой, предварительно споив ее супруга… Но наведение порядка не должно означать многолетней задержки предоставления исследователям возможности пользоваться архивами.

Я не случайно оговорился, что (во всяком случае, до середины 1990-х годов) условия допуска были весьма различными для российских и зарубежных исследователей. Приведу еще один предмер. Когда Сергей Яковлевич Синицын, посол в отставке, работал над своей книгой мемуаров (она была издана в нашем институте под названием «Миссия в Эфиопию»), я смог передать ему записи его же бесед с американскими представителями, но на английском языке, поскольку они имеются на сайте Международного проекта по истории холодной войны.⁵⁹ А в архиве МИД даже для их автора они остаются недоступными.

В целом существующая система запретов не может не вызвать горькой усмешки. Например, недавно мы получили официальный ответ от архивистов Министерства обороны о том, что они не якобы обнаружили у себя материалов по вопросу об оказании помощи СССР национально-освободительным движениям в Африке. Но есть еще немало людей (включая автора), которые не только видели такие материалы, но, более того, сами присутствовали на беседах советских военных чинов с лидерами этих движений. Мне лично приходилось сопровождать на беседы в Генштаб и Оливера Тамбо, и Сэма Нуйому и Джошуа Нкомо, и помнится, как во время их не один, а несколько генералов и офицеров каждый раз «строчили пером». И было бы полбеды, если бы военные архивисты «придерживали» такие материалы «для своих», но этого также не происходит. Напротив, в изданной Институтом военной истории Министерства обороны РФ несколько лет назад книге «Россия (СССР) в локальных войнах и вооруженных конфликтах во второй половине ХХ века» ⁶⁰ немало недочетов, а то и прямых ошибок, а ссылки на архивы почти отсутствуют.

Конечно, «голь на выдумки хитра» - например, немало материалов, которые не «выдают» в архиве МИДа, можно получить в ГАРФе. Но в целом из-за такой «политики» наша страна немало теряет по сравнению с другими. Так, еще накануне смены власти в ЮАР была издана подборка документов по политике Вашингтона в отношении этой страны, содержавшая рассекреченные документы Госдепа, ЦРУ и других ведомств и представлявшая ее в весьма «розовом» цвете. Но при этом знающие люди утверждают, что в подборку попало лишь процентов десять от общего числа документов после тщательного их отбора…

Более порядочное (и довольно смелое) решение было принято кубинским руководством. Оно позволило Пьеру Глейджесесу, американскому профессору (итальянцу по рождению и по паспорту и, между прочим. свояку Джона Леннона) ознакомиться буквально со всеми архивными материалами (за исключением личной переписки Фиделя Кастро) по кубинскому участию в вооруженных действиях в Африке почти за 20 лет. Более того, Глейджесес поставил условие перед кубинцами, что он никогда не будет использовать документ, если ему не предоставят копию оригинала.⁶¹ Всего он получил более 3 тыс. страниц документов, из которых лишь 90 страниц подверглись «небольшой санитации», то есть в них были сделаны купюры, но и, по словам автора, и по тексту ясно, что касались они в основном негативных характеристик некоторых африканских лидеров, данных их же коллегами.⁶² К тому же купюру сделаны они были уже после того, как Глейджесес ознакомился с полным текстом документов.

Но успех Глейджесеса был бы неполным, если бы наряду с архивными материалами он не использовал «устную историю» - 84 своих интервью с кубинцами, участвовавшими в африканских делах. И, наконец, многие из собеседников предоставили ему письма и другие материалы из личных коллекций. Плодом такого добросовестного и всестороннего подхода (и четырнадцати поездок Глейджесеса на Кубу, каждая длительностью примерно месяц) явилась книга «Соперничающие миссии. Вашингтон, Гавана и Африка, 1959-1976 гг.», несомненно, лучшее исследование конфликтов в Африке в период так называемой «холодной войны». Примечательно, что за эту книгу Глейджесес получил, с одной стороны, престижную Феррелловскую премию американского Общества историков международных отношений, а с другой, был награжден Государственным советом Кубы Медалью дружбы.

Хочется верить, что и российские ученые получат, наконец, равноправный доступ к документам истории, но отсутствие такового отнюдь не означает, что мы должны «сидеть, сложа руки». Представляется, что правильным выходом из положения является сосредоточение внимания на данном этапе на «устной истории», тем более, что участников или хотя бы очевидцев событий, скажем, начала 1960-х годов, да и более позднего периода остается все меньше и меньше.

И речь идет не только в возможной компенсации с помощью интервью (лично я предпочитаю слово «беседа») отсутствия допуска к архивным материалам. Дело в том, что немало фактов просто не нашло в них отражения, а то и искажено. Приведу несколько примеров.

То, что решение кубинского руководства направить в 1975 г. а Анголу военных инструкторов, а затем и боевые части было принято самостоятельно, а отнюдь не по указанию Москвы, теперь уже общепризнано. Но, боюсь, не в одном архиве не удастся найти данных, как именно в Анголе все же были установлены контакты между представителями Москвы и Гаваны.

Хотя в принципе это было неизбежно, но произошло на практике почти случайно. Когда в июле 1975 г. корреспондент ТАСС Игорь Иванович Уваров вылетал вновь из Москвы в Луанду (он там ранее находился два или три месяца с самого начала января), о кубинском присутствии там еще не было речи. Но где то в самом конце августа или в сентябре он по просьбе руководства МПЛА вылетел на восток страны, в г. Энрике де Карвалью, который это движение взяло под свой контроль после ухода португальских войск. И там, будучи в компании ангольского командира базы, он встретил двух человек – одного черного, а другого - светлого мулата, которым тот почему то представил советского журналиста, то как корреспондента Франс-пресс. Но потом на вопрос Уварова анголец сказал доверительно, что эти двое – кубинцы, приехавшие для восстановления радиостанции, приведенной в неисправность португальцами перед их уходом.

Контакт был установлен и на обратном пути в Луанду Уваров оказался вместе в самолете ДС-3 с одним из этих кубинцев. Вскоре в гостиницу «Тиволи», где жил Уваров, приехали кубинцы уже в форме и с автоматами и сопроводили Уварова в свой штаб. Так и началось сотрудничество.⁶³

Да и по своему опыту воинской службы автор знает, что далеко не все отражено в архивах: при срочных вылетах за рубеж иногда даже не было времени оформить их, как положено, приказом командования.

Кроме того, в архивных документах, особенно в записях бесед, нередко встречаются искажения, связанные со слабым знанием реалий или с плохим переводом. Например, в 1960 г. посольство СССР в Греции направило в Советский комитет солидарности стран Азии и Африки запись беседы с «Т. Макивейном», который был назван представителем одной из организаций Юго-Западной Африки (Намибии), в то время как речь явно шла о Теннисоне Макиване, тогда видном деятеле АНК Южной Африки.

Вспоминается и такой случай. На беседе в Генштабе один из руководителей Африканского союза народа Зимбабве (ЗАПУ) критически отзывался о «Лусакском манифесте», одобренном группой независимых африканских государств в апреле 1969 г. и представлявшем собой по существу попытку достичь политического урегулирования с расистскими и колониальными режимами за спиной освободительных движений. Но «в исполнении» военного переводчика, неплохо знавшего английский язык, но далекого от тематики Юга Африки, указанный «манифест» превратился в декларацию о решительной вооруженных действиях, принятой борцами за свободу, собравшимися в Лусаке. Можно представить, каково будет удивление будущих исследователей, когда (будем все же надеяться) архивы «славного Главного» 10 управления советского Генштаба ⁶⁴ будут открыты для них.

Беседы с участниками и свидетелями событий важны еще в одном отношении. Они нередко открывают возможность для исследователя получить доступ для мемуаров, записей бесед и других ценных материалов, их личных или, во всяком случае, находящихся в их распоряжении. Так, трудно представить написание истории связей между нашей страной и освободительными движениями в тогдашних португальских колониях без знакомства с рукописными мемуарами П.Н. Евсюкова, который почти 15 лет отвечал за них в Международном отделе ЦК КПСС. ⁶⁵

Огромную помощь автору в изучении новейшей истории Анголы и отношения Москвы с этой страной оказали три «общих тетради» с записями бесед легендарного «генерала Константина» - генерал-полковника Константина Яковлевича Курочкина, являвшегося «ГВС» - главным военным советником в Анголе в 1982-1985 годах, но бывавшего там по служебным делам и позднее. Но возможность ознакомится с ними я получил именно в ходе бесед с прославленным генералом.

Попробуем подвести итоги. Только сочетание изучения документов и других материалов, находящихся как в официальных архивах, так и в личных коллекциях с «устной историей» может позволить исследователю составить максимально правдивую картину исторических событий.

И последнее. За последнее десятилетие было опубликовано несколько интересных работ, основанных на статьях и записей русских эмигрантов, оказавшихся после революции и гражданской войны в странах Африки. Но не будем забывать, что со середины 1950-х до начала 1990-х годов не десятки или сотни, а десятки тысяч наших граждан работали или несли воинскую службу на Африканском континенте, и написание истории присутствия там нашей страны, по мнению автора, является долгом историков-африканистов.