Непосредственным поводом для
этих заметок послужила книга «Жак
Деррида в Москве: деконструкция
путешествия», вышедшая в середине
90-х годов в международной философской
серии «Ad
Marginem»
– «Философия по краям» [1].
Повод
– в прошлом, но те аллюзии и ассоциации,
которые родились когда-то при знакомстве
с московскими впечатлениями одного
из самых известных французских
интеллектуалов, не канули в Лету, и,
более того, они парадоксальным образом
обособились от фигуры Деррида и
подпитываются впечатлениями (или
впечатлениями от впечатлений) других
путешественников, заново (или повторно)
открывающих для себя Россию. Ибо если
для европейца путешествие в Россию
еще со времен маркиза де Кюстина
навсегда остается одним из самых
сильных жизненных впечатлений, то для
русского, возвратившегося в Россию,
это уже событие не из ряда впечатлений –
это поступок, в котором может быть
заключен смысл так быстро проходящей
жизни...
Наверное,
нет необходимости представлять Жака
Деррида, одного из известнейших
современных философов; но если бы
такая необходимость возникла, то это,
скорее всего, был бы, говоря словами
самого Деррида, «опыт невозможного»,
ибо фигура этого философа неотделима
от его текстов, а тексты эти амбивалентны
и непрозрачны, содержат больше вопросов,
чем ответов, больше скобок и многоточий,
чем уверенно расставленных точек;
опять-таки используя собственное
выражение Деррида, можно сказать, что
они окутаны полумраком...
Осторожность
как фундамент
философии
Мы
привыкли к тому, что иностранец,
побывавший в России СССР России,
описывает нечто увиденное и услышанное,
более или менее талантливо, более или
менее подробно, не забывая нас, здешних
аборигенов, и не избегая каких-то
выводов, да хоть в духе воландовского
«люди как люди».
Размышления
Деррида – скорее о возможностях
рассказа, о жанре, который он, используя
название известной книги Андре Жида,
именует «возвращение из СССР» (1990 год,
когда состоялось путешествие Деррида,
– это еще СССР). В контексте этого
жанра СССР – не географическое понятие:
это место некоего эпохального
геополитического события, центр
мирового катаклизма, Революции.
Вспомним,
как писал об этом один из первооткрывателей
жанра, французский писатель Андре
Жид:
«Кто
может определить, чем СССР был для
нас? Не только избранной страной –
примером, руководством к действию.
Все, о чем мы мечтали, к чему стремились
наши желания и чему мы готовы были
отдать силы, – все было там. Это была
земля, где утопия становилась
реальностью. Громадные свершения
позволяли надеяться на новые, еще
более грандиозные. Самое трудное,
казалось, было уже позади, и мы со
счастливым сердцем поверили в
неизведанные пути, выбранные им во
имя страдающего человечества»
[2].
А.Жид
был западным интеллектуалом, для
которого СССР представлялся землей
обетованной, надеждой человечества
и для которого визит в нашу страну
стал крушением надежд и поводом для
жесточайших разочарований.
Деррида
безмерно далек от революционного
сентиментализма в любых его формах,
ему не грозят разочарования, поскольку
он не очарован; кажется, он вообще
ощущает себя вне политики. Тем не менее
философ следует канонам жанра, хотя
и убежден, что он, этот жанр, станет
невозможным после окончания той эпохи
борьбы и надежд, предвидений и дискуссий,
повод которым дала Революция. И тогда
жанровая традиция, представленная
именами французских интеллектуалов
Р.Этьембля, А.Жида, В.Беньямина,
побывавших в СССР в 1926–1937 годах и
оставивших тексты своих «возвращений»,
пресечется...
Но
парадокс книги заключается в том, что
наряду с Жаком Деррида в ней присутствует
его тень, его двойник, его alter
ego –
московский философ Михаил Рыклин, в
течение года работавший в Париже и
вернувшийся в 1992 году – но не из Москвы,
как Деррида, а в Москву.
Он не полемизирует с Деррида в том
смысле, какой мы привыкли вкладывать
в понятие «полемика», но он следует
за ним, анализирует те же тексты,
проверяет своим опытом и интеллектом
его мыслительные ходы, он дышит в
затылок своему недавнему мэтру (в
парижской Высшей школе социальных
наук Рыклин работал под руководством
Деррида)...
Я
попытаюсь вычленить из интеллектуального
многообразия книги лишь один сюжет,
который, как мне кажется, выходит за
рамки профессиональной философии и
имеет универсальное значение.
М.Рыклин
деликатно назвал текст Ж.Деррида о
пребывании в Москве «водяными знаками
путешествия». Но отчего философские
тексты приходится рассматривать на
свет? Отчего столь скромны задачи и
столь акварельно размыты выводы?
Деррида,
как он сам признает, пытался избежать
риска, которому подвержен любой рассказ
о путешествии: риска избирательности,
когда рассказчик как бы отфильтровывает,
просеивает значимые детали и тем самым
(по Деррида) уже осуществляет цензуру;
риска сверхинтерпретации,
когда порядок post
factum
привносится туда, где его первоначально
не было; наконец, риска, связанного с
погружением в специфическую и, как
правило, очень «узкую» социокультурную
среду, замыкающую наблюдателя в
«зеркальный круг сообщничества».
Французский философ категорически
не желает оказаться в ситуации человека,
который рассказывает «собственную
маленькую историю», не сознавая, что
могучий толчок, который сотрясает в
настоящее время мировую историю
(симптомом чего явилась перестройка
и все, что за ней последовало), разрушает
саму возможность появления так
называемых «возвращений из СССР».
Столь же малопривлекательной кажется
ему возможность стать автором интимного,
пусть и московского дневника,
уникальность которого, если она вообще
наличествует, не стоит в сущностном
отношении к мировой политической
истории.
«После
десятидневного путешествия (в Москву.
– С.К.), – пишет Деррида, – я спрашиваю
себя, могу ли я сказать что-то такое,
что заслуживало бы прочтения и
постижения, что выдерживало бы сравнение
с великим историческим событием, со
страстью всей жизни и, более того, с
их соединением воедино» [3].
(Здесь
Деррида, очевидно, имеет в виду Вальтера
Беньямина, для которого постижение
революции было соединено с историей
его трагической любви к Асе Лацис,
жившей в СССР.)
Если
бы я взялся писать о моей поездке,
заключает эту линию размышлений
Деррида, я бы постарался учесть опыт
предшественников и тем самым обойти,
перечеркнуть критерии неизбежной
избирательности, я бы оставил все то,
свидетелем чего мог быть только я и
никто другой. Далее: когда замысливают
что-то написать или сказать, всегда
лучше продвинуться как можно дальше
в историческом познании и формализации
уже имеющихся выполненных и законченных
программ.
«Это
– бесконечный труд, но сегодня все же
стоит знать историю и формализовать
матричную логику рассказов о путешествиях
типа “возвращения из Москвы” после
1917 года в том виде, в каком они стали
возможны и осуществились».
И
последнее, что оставил бы Ж.Деррида в
тексте своего «возвращения», – это
то, что связано с «личными воспоминаниями»;
общие же темы – отношение к Западу,
перестройка и гласность, национализм,
женский вопрос и «феминизм» и т. п. –
безоговорочно исключаются. Иными
словами, патетика, эмоциональность,
выборочность восприятия приносятся
в жертву той самой осторожности,
которую М.Рыклин не без основания
назвал фундаментом философии Ж.Деррида.
|
