Проблема знания

Во-первых, идея университета уязвима с точки зрения эпистемологии. Ключевыми понятиями, лежавшими в основе университета, были «знание» и «истина» [66; 60; 64]. И сегодня не перевелись еще сторонники этих идейных категорий [67]. Возможно, в качестве эмблемы университета их можно оставить. Они броские, хорошо смотрятся, и предполагают, что там происходит что-то значительное, хотя сами по себе они дают нам очень мало.

Проблему знания надо рассматривать как минимум с четырех позиций. Во-первых, существует не одно, а много знаний [69; 28; 55; 36]. Гиббонс и его коллеги говорят о «Знании 1″ и «Знании 2″, где «Знание 2″ есть знание, созданное в мире деятельности и производства и т.д. [32]. Но это чересчур просто. Существует не одно или два, а множество знаний. Процессуальное знание, невербальное знание, практическое знание, знание, основанное на жизненном опыте. Все эти типы знания указывают на множество путей к познанию в современном мире. И дело не в том, что постоянно возникают новые способы получения знаний, а в том, что ставятся под сомнение все существующие научные определения «знания».

Во-вторых, знанию все больше придается характер перфоманса [52]. Ценится то, что работает, — хотя и не без помощи и поддержки государства. Знание высоко ценится за его практическое значение. Это подтверждает предостережение Критической теории [1] о том, что современность подвержена интервенции со стороны утилитарного разума. Поэтому знание лишено своих эмансипационных возможностей. Наоборот, все чаще мы встречаемся с распространением консалтинга, всевозможных «выжимок», бюллетеней.

В-третьих, в век компьютеров мы переполнены данными и информацией. Поэтому способность приобретать знания и понимать их сводится к умению обращаться с увеличивающимся количеством и видами данных [59; 44].

 

Радикально непознаваемое

Четвертая эпистемологическая проблема, с которой сталкивается современный университет, заключается в том, что мир не просто непознаваем — он радикально непознаваем. Этот тезис можно рассматривать двояко.

Во-первых, наши усилия расширить знание, расширяют также наше невежество [51]. Появление книг, статей, иных продуктов знаний происходит со скоростью, превышающей наши способности их осмыслить и переработать. Это инертное знание покоится в непрочитанных трудах. Главное — написать. Становится неважным, будут ли у этих текстов читатели. Фатальность этой ситуации в том, что она отсылает к физическим пределам наших возможностей, которые лежат в организациях, связях нашего мозга. Мы уже вышли за эти пределы.

Но мир принципиально непознаваем и в другом смысле. Его изменчивость и текучесть достигла своеобразного апогея. Энтогни Гидденс называет современный мир не иначе как «мир сотворенного риска». Риск всегда существовал, и часть опасностей, например связанных с болезнями, человечество смогло взять под свой контроль. Но вмешательство человека в природу и мир, которое потребовалось для этого, повлекло за собой возникновение новых опасностей, неопределенности будущих перемен [11; 33]. Возникают новые болезни, вопреки всем усилиям человечества, возвращаются старые.

Сама природа стала рукотворной. Кондиционированные помещения, глобальное потепление, эрозия почв, пустыни и наступающие приливы. Мы живем в неопределенном мире, сотворенном нами самими. И уже наши собственные знания и технологии вызывают непредвиденные изменения. Пытаясь понять мир, мы внедряем технологии, которые делают его еще менее прогнозируемым [прим.4].

Мир, таким образом, не просто не познаваем, он принципиально непознаваем.