Плотин Четвертая Эннеада

(фрагмент)

1. Бессмертен ли каждый из нас, или полностью погибает, или одна часть человека рассеивается и гибнет, а другая, которая и есть он сам, пребывает неизменною вовек, - все это можно было бы узнать, предприняв исследование согласно природе следующим образом.

Человек не может быть чем-то простым, нет, есть в нем душа, а кроме души имеется еще и тело, - орудием ли оно для нас является или связано с нами каким-то иным образом. Давайте в нашем исследовании примем такое разделение человека и рассмотрим природу и сущность каждой из составляющих его частей.

Что касается тела, то оно и само является составным и, как подсказывает нам разум, не может оставаться неизменным, да и чувства свидетельствуют о том, что оно подвержено распаду, тлению и всевозможным пагубным воздействиям, ведь все образующие тело элементы несутся к своему собственному месту, Сокрушая друг друга, друг друга изменяя и губя, причем в наибольшей степени - когда душа, их примиряющая, отсутствует в материальных массах. И сколько ни отъединяй каждое возникшее [тело] от прочих, оно все равно не будет единым, так как допускает разложение на форму и материю, из которых в силу необходимости состоят и простые тела тоже. К тому же тела, обладая величиною, в силу чего они и суть тела, рассыпаются и ломаются на ничтожно малые доли, где их опять-таки подстерегает гибель. Таким образом, если тело это наша часть, то человек бессмертен не весь, а если тело для нас орудие, то орудие такой природы должно быть нам придано лишь на какое-то время.

Другая же часть является главнейшей, она-то и есть сам человек; если это так, то отношение души к телу можно сравнить с отношением формы к материи или с отношением пользующегося к орудию, которым он пользуется; в обоих случаях душа человека — это он сам.

2. Итак, какова ее природа? Если она тело, она должна быть полностью разложима, ибо всякое тело есть нечто составное; а если окажется, что она не тело, но принадлежит совсем другой природе, то эту природу тоже нужно будет исследовать — или тем же самым способом, или как-то по-другому.

Прежде всего нужно исследовать, на какие [составные части] должно разлагаться то тело, которое они называют душою. В душе обязательно должна присутствовать жизнь, поэтому и это тело, то есть «душа», должно обладать врожденною жизнью, причем, если оно состоит из двух тел или более, [жизнь должна быть] либо в каждом из составляющих его тел, либо в каком-нибудь одном, либо ни в одном. Если бы жизнь была присуща какому-то одному телу, именно оно и было бы «душою». Но какое же это тело имеет жизнь само от себя? Огонь, воздух, вода и земля сами по себе неодушевлены, но когда в любом из них присутствует душа, оно пользуется приданною извне жизнью. Однако помимо этих больше никаких тел нет. Те же, кто полагает, что существуют элементы, отличные от этих, сами же утверждают, что это не души, а тела, причем не имеющие жизни. Но нелепо предполагать, что, раз ни одно из тел жизнью не обладает, то жизнь создана их совокупностью, - ну а если бы жизнь была у каждого, то хватило бы и одного,— точнее говоря, совершенно невозможно, чтобы жизнь производило нагромождение тел, и чтобы ум порождало то, что ума лишено. Могут сказать, что это происходит вовсе не от какого угодно смешения. В таком случае должно существовать упорядочивающее начало, или причина смешения, - оно-то и займет положение души. Ибо не только сложное, но даже и простое тело не смогло бы существовать, если бы в целом мире не было души, поскольку тело создает логос, привходя к материи, логосу же неоткуда приходить, кроме как от души.

3. Если кто-нибудь возразит, что это не так, а на самом деле душу образуют сошедшиеся вместе атомы, то есть неделимые на части [тельца], то он будет опровергнут единством [души и тела] и их способностью одновременно чувствовать одно и тоже, а также тем, что атомы [души и тела], только лежат один подле другого, не образуя [живого] целого, ибо не может получиться единства и совместного чувствования из нечувствительных и не способных к объединению тел; а душа-то - чувствует сама себя. К тому же из того, что не имеет частей, не получится ни тела, ни величины.

Далее. В случае, если тело просто, они не станут утверждать, что [тело] имеет жизнь от самого себя в той мере, в какой оно материально,— материя ведь бескачественна, - но [могут сказать], что жизнь привносится тем, что относится к формальному порядку. Если они скажут, что эта форма является сущностью, тогда душа не сможет быть сразу и тем, и другим, но чем-нибудь одним, что уже не тело, так как не состоит из материи, в противном случае нам придется подвергнуть ее исследованию в прежнем порядке; [если же они скажут], что эта форма является состоянием материи, тогда пусть объяснят, откуда это состояние и жизнь пришли в материю, ибо самой себе материя, конечно, форму не придаст и не вложит в себя душу. Следовательно, должен быть некий наделитель жизни, - наделение ли это материи или какого угодно тела,— существующий вне и по ту сторону всякой телесной природы. Впрочем, когда бы не душевная сила, не было бы никакого тела: тело текуче, природа его - в непрестанном движении; оно моментально погибли бы, если бы все в мире было телесным, пусть даже кто-нибудь и назовет одно из тел «душою». То же самое случилось бы с прочими телами, если бы в них была одна материя.

Вернее сказать, ничего просто не смогло бы возникнуть, а все так и осталось бы в материи, если бы не было формирующего ее начала. Но скорее всего, тогда вообще не было бы никакой материи. И все наше мироздание рассыплется, если его доверить связующей силе тела, отдавая роль души, вплоть до ее имен, воздуху и мгновенно рассеивающейся пневме, да и вообще всему тому, что не само себе придает единство. Каким же образом тот, кто поставит целостность этого мира в зависимость от какого-нибудь тела, - а все тела бесконечно делимы, - не превратит все это мироздание в безумное и стремглав несущееся неведомо куда? Какой порядок может быть в пневме, которая сама нуждается в том, чтобы ее упорядочила душа, какой в ней смысл или – разум?

Между тем ведь есть душа, и все тела прислуживают ей в составе космоса и каждого живого существа, а она приводит к цельности все разрозненные и разнонаправленные [телесные] свойства; если же ее не будет в целых существах, они не то чтобы упорядочение, но и вообще не смогут существовать.

4. Они и сами, движимые истиною, признают, что должен быть некий вид души, который первичнее тел и прочнее их, считая пневму разумною, а огонь мыслящим, как будто без огня и пневмы та, у которой более прочная доля, не в силах существовать, а будет подыскивать себе место, где бы укорениться. А им бы следовало поискать, в чем тела укоренять,— это ведь телам надлежит быть укорененными в душевных силах. Если же они полагают, что без пневмы нет никакой жизни и души, то что же такое затверженное ими «определенное состояние», к которому они прибегают всякий раз, когда им нужно установить другую деятельную природу, помимо тел?

Итак, поскольку не каждая пневма является душою, - и действительно, мириады пневм неодушевлены, - душою, по их мнению, будет «пневма в определенном состоянии»; это самое «определенное состояние» или «характер» они назовут либо чем-то существующим, либо ничем. Но если ничем, существовать по-прежнему будет одна только пневма, а «определенное состояние» — одно лишь слово. Тогда выходит, что душа и Бог у них не что иное, как имена материи, причем имен много, но существует лишь она одна. Если же этот «характер» относится к вещам существующим и представляет собою нечто иное по сравнению с субстратом и материей, хотя и находящееся в материи, но само по себе нематериальное, потому что из материи не состоит,— то это будет некий логос, а значит, не тело, а другая природа.

И еще вот почему невозможно, чтобы душа была каким бы то ни было телом: тело бывает горячим или холодным, жестким или мягким, жидким или твердым, черным или белым и так далее, ведь разным телам присущи разные качества. Причем, если тело будет только горячим, оно будет греть, а если только холодным — охлаждать; и легкость сделает тело легким, когда она присоединится к нему и будет в нем присутствовать, тяжесть утяжелит, чернота вычернит, а белизна сделает белым. В самом деле, и холод не греет, и тепло не охлаждает. Напротив того, душа в одних живых существах производит одни, в других — другие [качества], и даже противоположные в одном и том же, одни [части] укрепляя, другие ослабляя, одни уплотняя, другие размягчая, делая и черным, и белым, и легким, и тяжелым. Однако [будь душа телом], она должна была бы производить что-то одно согласно тому или иному своему качеству, в частности, один и тот же цвет; но она [производит] много.

5. Далее, как объяснить, что существуют разнообразные движения, а не одно, хотя движение всякого тела однообразно? Если они причиною одних движений назовут произволения, а других - логосы, то будут правы, конечно, однако ни произволения, ни логосы не принадлежат телу, ибо они разнообразны, а тело - едино и просто и не может участвовать в такого рода логосе или может в той мере, в какой это дано ему тем, кто сделал его теплым или холодным.

Далее, способность со временем вызывать рост, причем до определенного размера, - откуда она взялась у тела, которому расти подобает, но быть причиною роста в удел не дано, или же дано постольку, поскольку частицы материи были способны принять нечто такое, что служит причиною роста уже само по себе? В самом деле, положим, что душа, будучи телом, вызывает рост, но тогда она сама тоже должна расти, и очевидно, за счет прибавления подобного же тела, если только она не хочет отстать от того, что благодаря ей вырастает. А то, что к ней прибавляется, будет, в свою очередь, или душою, или неодушевленным телом. Если душою, то откуда и каким образом она входит в тело и как именно она прибавляется? Если же это прибавление неодушевлено, то каким образом оно одушевится и станет согласовываться с прежнею душою и образует с нею единое целое, и разделит с первоначальною душою все ее мнения? Но не получится ли скорее всего так, что сама эта пришлая душа будет пребывать в неведении относительно того, что знает другая? И если, как это происходит с остальным нашим телом, что-то будет выделяться из него, а что-то им усваиваться, и ничего в теле не будет оставаться тождественным, - то каким образом тогда возможна память и как можно узнавать своих близких, никогда не имея одной и той же души?

Далее. Если душа есть тело - а тело по своей природе делимо на множество частей, каждая из которых не тождественна целому, - то душа, будь она такого рода величиною, при уменьшении переставала бы быть душою, как это случается со всяким количеством: когда от него отнимут часть, оно тотчас же перестает быть тем, чем было до того; а если нечто, обладая величиною, при уменьшении своей массы остается качественно тем же самым, значит, оно [таково] не поскольку оно тело и не поскольку оно количественно, но способно быть тождественным благодаря качеству, которое совершенно отлично от количества, - так что же на это скажут те, кто утверждает, что душа это тело?

Прежде всего о частях души какого-либо одного тела: каждую ли из них они назовут душою в том же смысле, что и целое? А часть части? Если да, то величина никак не повлияла на сущность души, хотя должна была бы, раз душа есть нечто количественное. Тогда она во многих местах присутствует целиком, но для тела невозможно быть в разных местах тем же самым целым и чтобы часть его была тождественна целому. Если же они скажут, что часть души душою не является, то душа у них будет состоять из неодушевленных частей.

Далее, если величина каждой души определена, то все недостающее или превосходящее известный предел, душою уже не будет. И еще: от одного совокупления и одного семени рождается двойня или даже, как у некоторых живых существ, весьма многочисленное потомство, и хотя семя многочастно, каждое дитя, несомненно, есть целое.

Почему же тех, кто ищет знаний, все это не научает тому, что сущность всего имеющего тождественные целому части превыше всякого количества и по необходимости бесколичественна? Только в этом случае вещь останется самотождественною при утрате какой-нибудь части, ибо на не зависит от величины и массы, поскольку ее подлинное бытие представляет собою нечто иное. Таким образом, душа и логосы бесколичественны.

6. Можно показать, что если бы душа была телом, не было бы ни чувственного восприятия, ни мышления, ни знания, ни добродетели, ни чего-либо прекрасного. Предназначенное для чувственного восприятия [начало] должно быть единым само и воспринимать каждую вещь чем-то тождественным, - и когда посредством разных органов чувств воспринимается множество чувственных предметов, или сразу несколько качеств в одном, и когда посредством одного органа воспринимается один, но сложный предмет, например, лицо: нос ведь не воспринимается чем-то одним, а глаза — другим, но все сразу воспринимается одним и тем же. И когда одно воспринимается зрением, а другое слухом, тогда то, куда приходят оба эти восприятия, должно быть единым. Иначе как можно было бы сказать, что они разные, если бы они не сошлись в одном и том же [начале]? Оно, таким образом, должно быть подобно центру, а отовсюду поступающие в него чувственные восприятия — линиям, сходящимся в центре от периферии круга; будучи единым по своей сути, воспринимающее начало именно таково. А если бы оно было протяженным и восприятия попадали бы к нему как бы на разные концы линии, то им или опять нужно было бы сбежаться в чем-то едином и тождественном, как будто в середине, или эти две точки [протяженного воспринимающего начала] имели бы каждая свое восприятие, как если бы ты воспринял одно, а я - другое.

Если же восприятие едино, - например, восприятие человеческого лица, - то оно либо собрано в единство (что и представляется очевидным: оно собрано воедино уже в самих зрачках, а то как бы мы смогли увидеть зрачком большие предметы? И тем более по пути к ведущему началу восприятия становятся подобны не имеющим частей мыслям), и [воспринимающее начало] не будет иметь частей, либо оно [восприятие] должно было бы делиться вместе с воспринимающим началом, которое имеет величину, так что каждая его часть воспринимала бы свою частицу предмета и мы не смогли бы воспринимать предмет целиком.

Но ведь космос - это единое целое; каким образом он мог бы делиться? В самом деле, подогнать равное к равному было бы невозможно, потому что ведущее начало не равно всему чувственно воспринимаемому. И по скольку брать при делении? Делить ли его согласно числу частей многообразного чувственного предмета? Тогда каждая из этих частей души должна будет воспринимать отдельные частички предмета. Или части частичек будут невоспринимаемы? Но это невозможно. Если же каждая часть будет воспринимать все сразу, то, поскольку величине свойственно делиться до бесконечности, получится так, что в каждой части будет возникать бесконечное число чувственных восприятий согласно числу чувственно воспринимаемых предметов,— наподобие того, как в нашем ведущем начале возникает бесконечное число образов одной и той же вещи.

Далее, если воспринимающее телесно, то - запечатлеваются ли предметы в крови или в дыхании — восприятие возможно только таким способом, каким получаются отпечатки пальцев, скажем, на воске: если восприятия попадут на что-то жидкое, памяти не будет по той причине, по какой не бывает отпечатков на воде; а если какие-то отпечатки останутся, то в случае, если они запечатлелись накрепко, они сделают невозможными другие отпечатки, и, таким образом, новых восприятий больше не будет, а в случае, если другие отпечатки появятся, они уничтожат прежние, поэтому память все равно невозможна.

Но если память есть, и есть восприятия одних вещей вслед за другими без ущерба для первых, значит, душе невозможно быть телом.

7. То же самое можно установить, рассмотрев боль и ощущение боли. Если кто-то говорит, что у него болит палец, то сама боль находится, конечно, в пальце, а ощущение боли, как скажут они, возникает в ведущем начале; хотя поврежденное место есть, разумеется, нечто отличное от болевого ощущения, ведущее начало боль в пальце чувствует и вся душа испытывает то же самое. Как же это происходит? По их словам, путем «передачи»: душевная пневма в области пальца испытывает боль первою и передает ее соседней пневме, та - дальше, пока ощущение боли не достигнет ведущего начала. Хорошо, тогда, если первая пневма ощутила одну боль, следующая должна ощутить другую (если ощущение передается), третья - третью, и, таким образом, до бесконечности много болевых ощущений возникает по поводу одного первоначального и все они в конце концов ощущаются ведущим началом, которое, вдобавок к этому, ощущает и свою собственную боль. На самом-то деле каждое из этих последовательных ощущений не относится к боли в пальце, но пневма, находящаяся рядом с пальцем, ощущает, что болит место рядом с пальцем - ступня, следующая пневма ощущает, что болит где-то повыше, так что боли будут во многих местах, а ведущее начало ощущает боль не в пальце, а в себе самом, и знать оно будет только об этой боли, даже не подозревая, что болит палец.

Итак, если невозможно, чтобы такое чувство возникало путем передачи и невозможно, чтобы одна часть тела знала о том, что претерпевает другая, - поскольку тело есть масса и, как всякая масса, оно имеет отличные друг от друга части, - нужно, чтобы воспринимающее было тождественно себе в каждой точке, но это свойственно не телу, а какому-то другому виду сущего.

8. Покажем теперь, что невозможно никакое мышление, если бы душа была, каким бы то ни было телом. Если чувственное восприятие представляет собою способность души воспринимать предметы чувства при помощи тела, то мышление никак не может быть постижением тоже при помощи тела, иначе оно будет тем же, что и чувствования. Итак, если мышление представляет собою способность воспринимать без помощи тела, то тем более необходимо, чтобы не было телом само мыслящее. Далее, чувственное восприятие - для чувственных вещей, а мышление - для умопостигаемых, - если они с этим не захотят согласиться, то [признают же они], по крайней мере, что наши мысли - о каких-то мысленных вещах и постигаем мы что-то такое, у чего нет никакой величины, - так как же [мыслящее начало], будучи величиною, помыслит то, что величиною не является, и как оно помыслит неделимое тем, что разделено на части? Разве что какой-то своей неделимою частью. А в этом случае мыслящее будет не телом, ведь ему для прикосновения не нужно всего целого, но достаточно и какой-то одной [точки ].

Далее, если они согласятся с тем, что первые мысли суть мысли о вещах, более всего свободных от телесного (а так оно и есть), то им необходимо будет согласиться также и с тем, что каждую из этих вещей ум познает или будучи свободным от всяческой телесности, или освобождаясь от нее. Если же они скажут, что мысли имеют своим предметом формы, находящиеся в материи, то все же возникают-то они путем отвлечения от телесного, причем это действие производится мысленно. В самом деле, такие отвлеченные представления, как круг, треугольник, линия или точка, исключают связь с плотью и материей вообще, поэтому и душа, в свою очередь, должна отделиться от тела точно таким же путем, стало быть, она не тело.

Красота и справедливость тоже, я полагаю, не имеют величины, поэтому не имеет величины и мышление о них. Так что душа будет принимать входящее в нее чем-то не имеющим частей и потом все это будет в ней находиться в том, что не имеет частей. Если душа телесна, как же тогда существовали бы целомудрие, справедливость, мужество и все прочие ее добродетели? Ведь и целомудрие, и справедливость, и мужество были бы разновидностями той же пневмы или крови, если только, конечно, не подразумевать под мужеством нечувствительность пневмы, а под целомудрием - хорошее ее смешение. Красота была бы тогда, пожалуй, благообразием отпечатков, согласно с которым мы называем чье-то тело красивым и находящимся в полном расцвете сил. В таком случае пневме в этих отпечатках следовало бы быть сильною и красивою. Хорошо, но что принуждает пневму к целомудрию? Напротив, объятия и ласки доставляют ей наслаждение, там она то разгорячится, то получит «желанную прохладу», то прильнет к тому, что помягче, понежнее и поглаже. И что ей за забота о том, чтобы оделять по достоинству?

[Возникает также вопрос], вечно ли существуют созерцания добродетели и всех остальных умопостигаемых вещей, с которыми соприкасается душа, или же добродетель у кого-то возникает, служит ему, а потом погибает? Но кто ее творец и откуда он? Ему-то ведь надлежит быть неизменным? Созерцания добродетелей должны быть вечными и неизменными так же, как и созерцания геометрических [объектов]: поскольку они вечны и неизменны, они - не тела. Необходимо, чтобы и то, в чем они существуют, было одной с ними природы, потому что природа тела не постоянна, но целиком и полностью изменчива […]

ФИЛОСОФИЯ СРЕДНИХ ВЕКОВ

Дионисий Ареопагит

О Божественных именах

[Дионисий пресвитер – сопресвитеру Тимофею]

Глава первая

А теперь, о блаженный, после «Богословских очерков», перейдем к разъяснению, насколько это возможно, Божественных имен. Как и прежде, мы и впредь будем руководствоваться каноном Писания, чтобы говоря о Боге, истина обнаруживалась «не в убедительных словах человеческой мудрости, но в явлении движимой духом силы» (1 Кор. 2, 4) богословов, благодаря которой невыразимо и непостижимо соединяемся с невыразимым и непостижимым гораздо лучше, чем это доступно нашей словесной и умственной силе и энергии. Совершенно ведь не подобает сметь сказать или подумать что-либо о сверхсущественной и сокровенной божественности помимо того, что боговидно явлено нам священными речениями […] И никакой мыслью превышающее мысль Единое непостижимо; и никаким словом превышающее слово Благо не выразимо; Единица, делающая единой всякую единицу; Сверхсущественная сущность; Ум непомыслимый; Слово неизрекаемое; Бессловесность, Непомыслимость и Безымянность, сущая иным, нежели все сущее, образом; Причина всеобщего бытия, Сама не сущая, ибо пребывающая за пределом всякой сущности, - как Она Сама по-настоящему и доступным для познания образом, пожалуй, может Себя открыть.

Итак, не подобает, как было сказано, сметь сказать что-либо или подумать об этой сверхсущественной и сокровенной божественности помимо того, что боговидно изъяснено нам священными речениями. Ибо какое бы то ни было понимание и созерцание ее - как она сама подобающим Благу образом сообщила о себе в речениях - недоступно для всего сущего, так как она сверхсущественно запредельна для всего. И ты найдешь, что много богословов воспели ее не только как невидимую и необъемлемую, но и как недоступную для исследования и изучения, потому что нет никаких признаков того, чтобы кто-то проник в ее сокровенную безграничность. Однако же Благо не совершенно непричастно ничему из сущего, но, воздвигнув только в Себе Самом источник Своего сверхсущественного света, Оно приличествующим Благу образом проявляется осияниями, соразмерными каждому из сущих, и возвышает до возможного созерцания, приобщения и уподобления Ему священные умы, насколько позволительно, подобающим священному образом устремляющиеся к Нему, не дерзающие в самоуверенной расслабленности на высшее, чем следует, богоявление и не соскальзывающее немощно вниз, к худшему, но крепко стоящие и неуклонно устремляющиеся к сияющему им свету, со священным благочестием целомудренно и божественно окрыляемые соизмеримой любовью допущенных осияний […]

Все это мы постигаем, изучая священное Писание. И ты найдешь, что всякое, можно сказать, священное песнословие богословов, изъясняя и воспевая благодетельные выступления Богоначалия, приуготовляет божественные имена. Так, мы видим, что почти во всяком богословском сочинении Богоначалие священно воспевается или как Монада и Единица - по причине простоты и единства сверхестественной неделимости, коей как единящей силой мы соединяемы, и наши частые различия сверхмирно объединяемы, и мы собираемы и боговидную монаду и богоподобное единство; или как Троица - по причине триипостасного проявления сверхсущественной плодовитости, из которой происходит и согласно которой «именуется всякое отечество на небе и на земле» (Ефес. 3, 15); или как Причина всего сущего, поскольку все было приведено в бытие благодаря Ее сотворяющей сущности благости; или как Премудрое и Прекрасное - как сохраняющее все сущее, не нарушая его собственной природы, и как исполненное всяческой божественной гармонией и священной красотой; в особенности же как Человеколюбивое, поскольку Оно поистине и полностью одной из Своих ипостасей приобщилось нашей природы, тем самым призвав к Себе и возвысив человеческую удаленность, из которой и был неизреченно составлен единый Иисус, и тем самым протяженность времени воспринял Вечный, и внутри нашей природы оказался сверхсущественно Превзошедший всякий порядок всякой природы, сохраняя пребывалище Своих свойств неизменным и неслиянным. И остальные, сколько их есть, божественно воздействующие светы изъяснительно даровало нам тайное предание наших боговдохновенных руководителей. В этом и мы были наставлены, насколько это возможно для нас теперь - посредством священных завес свойственного речениям и священноначальным преданиям человеколюбия, окутывающего умственное чувственным, сверхсущественное существующим, обволакивающего формами и видами бесформенное и не имеющее вида, сверхъестественную же лишенную образа простоту разнообразными частными символами умножающего и изображающего. А тогда, когда мы станем нетленными и бессмертными и сподобимся блаженнейшего свойственного Христу покоя и «всегда, - согласно речению, - с Господом будем» (1 Фесс. 4, 17), тогда мы будем исполняться видимого богоявления в пречистых видениях, озаряющих нас светлейшим сиянием, как учеников во время того божественнейшего Преображения, бесстрастным и нематериальным умом причащаясь Его умственного светодаяния и превосходящего ум соединения, когда неведомым и блаженным образом - в божественнейшем подражании сверхнебесным умам - мы окажемся достижимы для пресветлых лучей, ибо, как говорит истина речений, мы будем «равны ангелам» и «сынами Божиими, будучи сынами воскресения». Ныне же мы, насколько нам возможно, пользуемся, говоря о божественном, доступными нам символами, а от них по мере сил устремляемся опять же к простой и соединенной истине умственных созерцаний, и после всякого свойственного нам разумения боговидений, прекращаем умственную деятельность и достигаем, по мере возможности, сверхсущественного света, в котором все пределы всех разумов в высшей степени неизреченно предсуществуют, каковой свет ни помыслить, ни описать, ни каким-либо образом рассмотреть невозможно, поскольку он за пределами всего, сверхнепознаваем и сверхсущественно содержит в себе прежде осуществления границы всех осуществленных разумов и сил и всё вообще непостижимой для всего, пребывающей выше сверхнебесных умов, силой. Ведь если всякое познание связано с сущим и имеет в сущем предел, то находящееся за пределами сущности находится и за пределами всякого познания.

И если Божество превосходит всякое слово и всякое знание и пребывает превыше любого ума и сущности, все сущее объемля, объединяя, сочетая и охватывая заранее, Само же будучи для всего совершенно необъемлемо, не воспринимаемо ни чувством, ни воображением, ни суждением, ни именем, ни словом, ни касанием, ни познанием, как же мы можем написать сочинение «О Божественных именах», когда сверхсущественное Божество оказывается неназываемым и пребывающим выше имен? […]

Зная это, богословы и воспевают Его и как Безымянного, и как сообразного всякому имени. Он безымянен, говорят, потому что Богоначалие сказало в одном символическом богоявлении из разряда таинственных видений, упрекая спросившего «Каково имя Твое?» и как бы отводя его от всякого знания Божьего имени: «Почему ты спрашиваешь имя Мое? Оно чудесно» (Быт. 32, 29). И не является ли поистине удивительным такое «имя, которое выше всякого имени» (Флп. 2, 9), - неназываемое, пребывающее «превыше всякого имени, именуемого и в этом веке и в будущем» (Ефес. 1, 21)? Многоименен же Он потому что при этом Его представляют говорящим: «Я есмь Сущий» (Исх. 3, 14), «Жизнь» (Ин. 14, 6), «Свет» (Ин. 8, 12), «Бог» (Быт. 28, 13), «Истина» (Ин. 14, 6), и в то же время те же самые богомудры воспевают Причину всего, заимствуя имена из всего причиненного Ею, как то: «Благой» (Мф. 19, 17), «Прекрасный» (Пс. 26, 4), «Мудрый», «Возлюбленный» (Ис. 5, 1), «Бог богов» (Пс. 49, 1), «Господь господ» (Пс. 135, 3), «Святая Святых», «Вечный» (Втор. 33, 27), «Сущий» (Исх. 3, 14), и «Причина веков», «Податель Жизни», «Премудрость» (Притч. 9, Откр. 1, 30), «Ум» (1 Кор. 2, 16), «Слово» (Ин. 1, /), «Сведущий», «Обладающий заранее всеми сокровищами всякого знания» (Кол. 2, 3), «Сила», «Властелин», «Царь царствующих», «Ветхий денми» (Дан. 7, 9.), «Нестареющий и Неизменный», «Спасение», «Правосудие» (Иер. 23, 6), «Освящение» (Откр. 1, 30), «Избавление», «Превосходящий всех величием» и сущий «в дыхании тонком» (3 Цар.19, 12). Говорят также, что Она в умах, в душах, в телах, в небе и на земле, вместе с тем Сама в Себе, в мире, вокруг мира, над миром, над небом, над сущим; Ее называют солнцем, звездой, огнем, водой, духом, росой, облаком, самоцветом, камнем, всем сущим и ничем из сущего.

Таким образом, всепревышающей Сущности и Причине всего сущего подходит и безымянность, и все имена сущего […] В соответствии с Писанием, Она является «всем во всем», и Она по праву воспевается как Основа всего, все начинающая, доводящая до совершенства и сохраняющая, защита всего и очаг, к Себе все привлекающая и делающая это объединение неудержимо и запредельно […] Таким образом, богословы заимствуют имена для Нее не только от всеобщих или частных промыслов, или предметов предпопечения, но и из некоторых божественных видений, озаривших посвященных или пророков в священных храмах или в других местах. Превосходящую и всякое имя Благость они называют именами то одной, то другой причины и силы, придавая Ей то человеческие, то огненные, то янтарные формы и вид, воспевая Ее «очи» (Пс. 11, 4; 90, 8), «уши» (Иак. 5, 4), «волосы» (Дан. 7, 9), «лицо» (Пс. 33, 17), «руки» (Иов 10, 8), «спину», «крылья» (Пс. 90, 4), «плечи», «зад» (Втор. 33, 23) и «ноги» (Втор. 24, 10). Они снабжают Ее венками (Откр. 14, 14), престолами (Иез. 1, 26), кубками, чашами (Пс. 74, 9; Притч. 9, 2-3) и другими полными таинственного смысла вещами […]

Глава тринадцатая

[…] Переведем, наконец, речь, если ты полагаешь это разумным, на наиболее значительное из имен. Ведь богословие Причинившему все приписывает все, и все разом, и воспевает Его как Совершенного и как Единого. Совершенен Он не только как самосовершенный, единообразно Сам Собой ограниченный и целиком в Своей целостности совершеннейший, но и как сверхсовершенный, потому что превосходит все, всякую безмерность ограничивает, всякий предел преодолевает, ничем не будучи вмещаем и постигаем, но во все и выше всего простираясь непрестанными импульсами бесконечных энергий. Совершенным Он называется также и как не увеличивающийся, но всегда совершенный, и не уменьшающийся; как все в Себе имеющий и всем изливающийся в одном и том же непрестанном процессе преизбыточного неубывающего даяния, которым Он все делает совершенным и наполняет Своим совершенством.

Единым же Он зовется потому, что единственно Он есть - по превосходству единственного единства - все и является, не выходя за пределы Единого, Причиной всего. Ибо нет в сущем ничего непричастного Единому. Ведь как всякое число причастно единице - и говорится «одна двоица», «один десяток», или «одна половина», «одна треть», «одна десятая», - так и все, и часть всего причаствует единице, и существование единицы означает существование всего. Единая Причина всего сущего не есть единица среди многих единиц: Он предшествует всякой единице и множеству и всякую единицу и множество определяет. Нет ведь множества, никак не причастного единице, но многое в частях едино как целое; многое привходящим едино подлежащим; многое числом или силами едино видом; многое видами едино родом; многое проявлениями едино началом. И нет ничего среди сущих, что каким-то образом не было бы причастно Единому, в своем единстве соединенно объемлющего все во всем, все в целом, включая противоположности. Без единицы не получится ведь и множества, единица же без множества может существовать как единица, предшествующая всякому множественному числу. И если предположить, что все со всем объединено, все и будет целым Единым.

Кроме того, следует знать и то, что соединенное соединяется, говорят, в соответствии с замышленным видом каждого единого, Единое же является Основой всего. И если исключить Единое, не будет ни целого, ни части, ни чего-либо другого из сущего. Ибо Единое все единовидно в себе предымеет и объемлет. Потому-то богословие и воспевает Богоначалие в целом как Причину всего, называя Его Единым. И «один Бог Отец», «один Господь Иисус Христос», «один и тот же Дух» говорится по причине высшей степени нераздельности целостного божественного единства, в котором все воедино собрано и соединено и существенно присутствует. Почему все по справедливости и восходит и возводится к Богоначалию, благодаря Которому, из Которого, Которым, в Котором и в Которого все существует, составлено, пребывает, содержится, восполняется, и возвращается. И не найти в сущем ничего, что являлось бы тем, чем оно является, совершенствовалось бы и сохранялось бы не благодаря Единому, как сверхсущественно именуется вся Божественность […] Почему все превышающая Божественность, воспеваемая как Единица и как Троица, и не является ни единицей, ни троицей в нашем или кого-нибудь другого из сущих понимании. Но мы называем и Троицей, и Единицей превышающую всякое имя и сверхсущественную по отношению к сущим Божественность, чтобы по-настоящему воспеть Ее сверхобъединенность и богородность. Ведь никакая единица, никакая троица, никакое число, никакое единство, ни способность рожать, ни что-либо другое из сущего, или кому-нибудь из сущих понятное не выводит из все превышающей, и слово, и ум, сокровенности сверх всего сверхсущественно сверхсущую Сверхбожественность, и нет для Нее ни имени, ни слова, потому что Она - в недоступной запредельности. И даже само имя Благость мы применяем к Ней не потому, что оно подходит, но потому что, желая что-то понять и сказать о Ее неизреченной природе, мы первым делом посвящаем Ей почетнейшее из имен. И хотя и в этом мы как будто соглашаемся с богословами, от истины в положении дел, тем не менее, мы далеки. Почему они и отдали предпочтение апофатическому восхождению путем отрицаний как изымающему душу из сродного ей, проводящему через все божественные разумения, по отношению к которым Тот, Кто выше всякого имени, всякого слова и знания, запределен, а в результате всего соединяющему с Ним настолько, насколько возможно для нас с Ним соединиться. […]