6. Компьютерная революция и компьтерный подход к языку

Мы собираемся провести здесь ту идею, что компьютерная революция, начальным этапом которой стали работы Н. Хом­ского 1960-х гг., не изменила взгляда на язык,— в отличие от того, что обычно предполагает сам Н. Хомский и его последователи, — но действительно изменила взгляд на лингвистическую теорию*.

Мы воспользуемся для этой цели главным образом рабо­той Н. Хомского 1962 г. "Логический базис лингвистической тео­рии" (The Logical Basis of Linguistic Theory" [Chomsky 1962]; рус. пер. [Хомский 1965]; ниже цитируются стр. этого перевода, за ис­ключением тех случаев, когда мы, указывая это, даем свой пере­вод).

"Когда мы пользуемся языком как говорящие и как слуша­ющие, — пишет Хомский, — мы в основном имеем дело с новы­ми предложениями; овладев языком мы можем свободно, без вся­ких затруднений и колебаний, оперировать столь обширным классом предложений, что для всех практических целей и, оче­видно, для всех теоретических целей мы можем считать этот

Этот вопрос под другим углом зрения обсуждается подробно в разделах Е. С. Кубряковой и П. Серио (в последнем — см. "Заключение").

класс бесконечным. (Это положение о "бесконечности" этого класса в настоящее время следует считать неадекватным, — см. об этом ниже. — Ю. С.) Нормальное владение языком предпола­гает не только умение легко понимать бесконечное множество совершенно новых предложений, но также и умение опознавать неправильные предложения, а иногда — давать им интерпрета­цию. . Знание родного языка можно .... представить, как си­стему правил, которую мы можем назвать грамматикой языка. ... В частности, для некоторых высказываний структурная ха­рактеристика сообщает, что они являются правильно построен­ными предложениями. Множество таких высказываний можно назвать "языком, порожденным грамматикой". . . .Итак, грамма­тика — это устройство, которое, в частности, задает бесконечное множество правильно построенных предложений и сопоставляет каждому из них одну или несколько структурных характеристик. Возможно, такое устройство следовало бы назвать порождающей грамматикой для отличия его от описательных утверждений, ко­торыми определяется лишь инвентарь участвующих в структур­ных характеристиках элементов и их контекстных вариантов. . . . Порождающая грамматика, фактически усвоенная тем, кто изучил определенный язык, представляет собой некое устрой­ство, которое, используя соссюровские термины, мы можем на­звать языком-langue. . . " [Хомский 1965,465-467].

Конечно, эксплицитная формулировка правил того типа, о котором здесь идет речь, ставшая объектом порождающей грам­матики США 1960-х гг. и ее многочисленных ответвлений и про­изводных в наши дни, является огромным шагом вперед в одном из направлений лингвистической теории. Однако при таком взгляде упускается из виду, что прогресс осуществляется и в дру­гих направлениях лингвистической теории, не связанных с гене-ративизмом. Следует вспомнить, прежде всего, что во вполне традиционных грамматиках XIX в. существовало два раздела, один из которых, "этимология", (т. е. морфология в современном нам смысле слова) описывал строение форм как элементов языка, а другой, синтаксис, — правила использования этих форм в речи. И правила эти в лучших грамматиках формулировались настоль­ко четко, что это позволяло даже учащемуся (например, изучаю­щему латинский или греческий язык) отличать "правильно по-

24

25

строенное предложение" от неправильного. Что, в общем, не так уж далеко от задач, которые ставит перед собой порождающая грамматика.

Но обратимся к современному примеру другого, нежели порождающая грамматика, лингвистического направления, — к "Русской грамматике" [Русская грамматика 1980], созданной об­ширным коллективом авторов под руководством Н. Ю. Шведо­вой в Москве и изданной в 2-х томах в 1980 г. Являясь "описа­тельной грамматикой", однако современной, эта работа утвер­ждает и осуществляет в практике описания нечто довольно от­личное, если не прямо противоположное тому, что приписывает "описательным грамматикам" Н. Хомский. В § 1893 (на с. 85 2-го тома) "Русской грамматики" читаем: «Каждое предложение как грамматическая единица имеет предикативную основу, т. е. по­строено по тому или иному отвлеченному образцу. Так, напри­мер, в основе предложений Ребенок веселится; Поезд идет; Маль­чик читает; Завод работает лежит отвлеченный образец (струк­турная схема) "им. п. существительного — спрягаемая форма гла­гола, во взаимной связи друг с другом выражающее отнесенные ко времени отношения процессуального признака (действия или состояния) и его носителя". ...Предикативной основой предложе­ний Зима; Стон; Ссора является форма им. п. существительного, в качестве синтаксической единицы обозначающая то, что нали­чествует, и само это наличие, существование. ...Все отвлеченные образцы простых распро­страненных предложений, принадлежа­щие современному литературному язы­ку, могут быть перечислены: их количе­ство ограничено, а основные признаки и само существование весьма стабиль-н ы» (разрядка моя.—Ю. С).

Нет сомнения, что описываемые таким образом предложе­ния могут быть сведены к пропозициональным функциям с об­ластями определения их аргументов (актантов предложения) и, следовательно, в настоящее время компьютеризованы. Положе­ние о "бесконечности" класса предложений должно быть скор­ректировано соответствующим образом.

Вернемся, однако, к тому, что стало исторически первой формой компьютеризации в лингвистике— к порождающей грамматике Н. Хомского.

"Цель любой традиционной грамматики,— продолжает Хомский,— состоит в том, чтобы дать читателю возможность понимать произвольные предложения на описываемом языке, а также самому строить и правильно употреблять их в соответ­ствующих случаях. Таким образом, традиционная грамматика ставит перед собой такие же (по крайней мере) широкие цели, что и описанная выше порождающая грамматика" [Хомский 1965, 472], — различие между ними состоит лишь в том, что порожда­ющая грамматика "пытается построить правила, сформулиро­ванные в явном виде и полностью описывающие ту структурную информацию, которой располагает и пользуется зрелый носитель языка" [Там же].

Если бы дело ограничилось формулировками такого рода, то было бы совершенно ясно — о чем мы и сказали выше, — что порождающая грамматика существенно изменила взгляд н а теорию описания языка, приблизив ее к задачам компьютерного века.

Однако претензии порождающей грамматики идут гораздо дальше этого, и она заявляет себя в роли преобразователя взгля­дов на язык вообще, что, как мы попытаемся показать, не соот­ветствует действительности.

Изменив взгляд на задачи лингвистической теории, порож­дающая грамматика изменила тем самым — и к лучшему — взгляд на "творческий аспект" речевой деятельности.

"Что касается творческого аспекта речевой деятельнос­ти, — продолжает Н. Хомский, — то в лингвистике XIX в. су­ществовало две противоположные точки зрения на эту проблему. С одной стороны, мы располагаем мнением Гумбольдта. . . " [Гам же, 473], — Н. Хомский приводит ряд его положений. На­пример, следующее: "Язык следует рассматривать не как застыв­ший результат порождения, а как сам процесс порождения" [цит. по работе Гумбольдта "Uber die Verschiedenheit des Menschlichen Sprachbaues", Berlin, 1836, § 8, с LV; — "О различии человеческого языкового строения"). Этот "творческий аспект" языка Гум­больдт связывает с формой языка (не путать с "внутренней фор-

26

27

мой" слова и др. элементов языка). Что есть "форма языка"? — Н. Хомский цитирует здесь по-немецки несколько отрывков из Гумбольдта, которые мы приведем в своем переводе. "Die Sprache besteht, neben den schon geformten Elementen, ganz vorzuglich auch aus Methoden, die Arbeit des Geistes, welcher sie die Bahn und die Form vorzeichnet, weiter fortzusetzen" [§ 9, с LXXVII] — "Язык состоит, помимо уже оформленных элементов, именно главным образом из методов для дальнейшего продолжения работы духа, для ко­торой язык указывает дорогу и форму".

. "Das in dieser Arbeit des Geistes, den articulierten Laut zum Ge-dankenausdruck zu erheben, Hegende Bestandige und Gleichformige, so volktandig als moglich, in seinem Zusammenhange aufgefasst, und syste-matisch dargestellt, macht die Form der Sprache aus" [§ 8, с LVIII] — "Все постоянное и единообразное в этой работе духа, заключаю­щейся в возвышении членораздельного звука к выражению мыс­ли, будучи представленным так полно, как это только возможно, во всех своих взаимосвязях и системности, дает форму языка."

Из этих (и других) высказываний В. Гумбольдта (они, в частности, по вопросу о форме систематизированы в издании [Гумбольдт 1984], — см. там Указатель) совершенно ясно, что по­нятие "форма языка" в его концепции относится к работе духа с языком, а не к собственному (внутреннему) устройству языка. Но принципы, по которым дух работает с языком ("путь и метод"), действительно заданы языком в виде системных отношений меж­ду его элементами. Поэтому, рассматривая понимание языка у Гумбольдта и Хомского, следует сделать вывод, что и то, и дру­гое принадлежит к одному и тому же типу: язык понимается как система, состоящая из элементов и отношений между ними; по­следние, однако, таковы, что выступают — для познающего ду­ха — в виде правил, указывающих ему "путь и метод" обращения с языком. Очевидно поэтому также, что если в круг исследований лингвиста включается (как это предлагает, в частности, Н. Хомский) описание языковой интуиции носителя языка (т. е. "пути и метода"), то этим производится не расширение понятия "язык", а расширение понятия "лингвистическая теория".

Сам • Н. Хомский осознавал это, по-видимому, иначе, а именно так, что реформа языкознания, связанная с появлением генеративной грамматики, коренным образом меняет взгляды на

сам язык. Это видно, в частности, из следующего места его упо­минаемой здесь работы: "В лингвистике XIX в. концепциям Гум­больдта резко противостоит иная точка зрения, пожалуй, наибо­лее ярко выраженная в работах Уитни...: «язык в конкретном смысле ... [это] ... сумма слов и словосочетаний, посредством ко­торых люди выражают свои мысли»" [Хомский 1965, 479].

Никакого "резкого противостояния" концепциям Гум­больдта в этом определении Уитни не видно. Напротив, это одно и то же понимание языка с той лишь разницей, что Уитни вклю­чает в понятие языка только элементы, а Гумбольдт— элементы и системные отношения между ними. Не столь велико и различие по отношению к "работе духа" над языком: у Гумбольдта эта "работа" более активна, более динамична и, естественно, более системна, чем в представлении Уитни. Но и только. В другом месте упомянутой работы (на с. 446) Н. Хомский приводит следу­ющее высказывание Г. Пауля: "коренная ошибка старого языко­знания заключалась в том, что оно трактовало всякую речь, по­скольку она не отклоняется он установившегося узуса, как нечто воспроизводимое лишь чисто мнемонически, при помощи памя­ти" ("Принципы истории языка",— здесь по рус. пер. [Пауль 1960, 131-132]. По поводу этого места Пауля Н. Хомский делает замечание: «. . . Само понятие "творческой деятельности" стра­дало серьезными недостатками. Так, весьма примечательно, что приведенные выше высказывания Пауля взяты из главы об ана­логических изменениях» [Хомский 1965, 478]. Хомский упускает из виду, что аналогия в языкознании паулевского периода и рас­сматривалась как главное проявление принципа системности языка, не сводимой к понятию "совокупности" элементов.

Итак, появление генеративной грамматики и дальнейшая компьютеризация лингвистики ознаменовали изменения взгля­дов на лингвистическую теорию, — последняя стала пониматься как исследование работы мышления человека с языком. Но оно нисколько не изменило коренных представлений о самом язы­ке, — он по-прежнему рассматривается в этих течениях лингвис­тики (хотя это и далеко не всегда признается открыто) как инструмент мышления и познания. Более того, такое по­нимание языка во многом возвращает этих лингвистов вспять, к концепции Аристотеля, которая была ярким примером "орудий-

28

29

ной концепции языка", утверждая, что язык есть "орудие мысли". (По вопросу об "орудийных концепциях языка" как пре­одолеваемом этапе см. работы А. Г. Волкова 1960-70-х гг., в част­ности [Волков 1972].)

Сущность языка, — в той мере, в какой она вообще может открыться, — открывается не "инструментальному", а философ­скому взгляду. Определение "Язык — дом бытия духа" остается в наши дни наиболее проникновенным. Дальнейшая часть нашего очерка связана именно с философским осмыслением языка (см. след. статью).

Сделаем в этой связи еще одно замечание. Довольно широ­ко распространено мнение, что Гумбольдт представлял "язык как деятельность". Оно особенно распространилось в нашей стране со времени выхода книги В. И. Постоваловой, в которой этот те­зис был вынесен в заголовок— "Язык как деятельность. Опыт интерпретации концепции В. Гумбольдта" [Постовалова 1982]. В американской лингвистике этому до некоторой степени отвечает тезис "Язык есть порождающий механизм", который также воз­водят к Гумбольдту. Мне хотелось бы высказать несколько поло­жений против такого понимания.

В самом деле, у Гумбольдта находим: "По своей действи­тельной сущности язык есть нечто постоянное и вместе с тем в каждый данный момент преходящее. . . . Язык есть не продукт деятельности (Ergon), а деятельность (Energeia). Его истинное определение может быть поэтому только генетическим" [Гум­больдт 1984, 70]. Однако, если понимать это высказывание не ме­тафорически, а буквально, то оно звучит очень странно: "язык есть деятельность"! "Деятельность" кого, какого субъекта или агенса? Если "духа", то на этот счет имеются другие высказыва­ния самого Гумбольдта, и некоторые из них мы привели выше. Из них следует, что "деятельность" принадлежит "духу", который и выступает как субъект или агенс; язык же есть инструмент этой деятельности, хотя и инструмент особого рода. Но обратимся прямо к только что приведенному высказыванию Гумбольдта. Он не случайно поясняет свою мысль древнегреческими термина­ми, к которым и следует теперь обратиться. Если термин "эргон", , не вызывает особых трудностей и его отношение к немец­кому описанию в этом отрывке достаточно однозначно, то с тер-

мином "энергейа", , дело обстоит иначе. Только в пер­вом, самом тривиальном значении, он означает "деятельность", иногда также "сила орудия, механизма". Но в философии— не­что существенно иное. Так, у Аристотеля: "действительность в ее осуществлении", "сущность в смысле актуальности", и т. д., — до­статочно заглянуть в словарь Лиддела — Скотта — Джонза [Lid-del— Scott— Jones 1985, 564]. Например, в "Метафизике" (кн. VIII, гл. 6, 1045 b 19): "Между тем, как было сказано, последняя материя и форма— это одно и то же, но одна — в возможности ( ), другая — в действительности ( ). . ." (перевод даем по [Аристотель 1976, 233]).

Если принять все это во внимание, то, надо сказать, толко­вание этого тезиса Гумбольдта не заканчивается, а скорее только начинается.

В заключение же этого раздела укажем лишь, что в амери­канской Лингвистике, охваченной "бумом генеративизма", не бы­ло сформулировано ни одного сколько-нибудь значительного общего понимания языка. Напротив, облик языка, подобно из­ображению в фасетчатом глазу стрекозы, все более дробится на различные "фасетки", типа "Язык как функциональная система", "Язык как активность" и т. д. и т. п. О чем свидетельствует ниже­следующий список, любезно предоставленный нам В. 3. Демьян-ковым и основанный на проведенном им обширном библиогра­фическом обследовании:

language and communication language and culture language and gestures language and informing language and man language and mind language and nation language and national spirit language and reality language and society language and speech language and thought language and world language as a functional system

30

31

language as activity language as calculus language as classificatory system language as code language as cognitive instrument language as convention language as energeia language as form language as functional system language as instrument of communication _i language as instrument

language as message vs. language as expression language as representation

language as secondary modelling system

language as semiotic code

language as semiotic

language as structure

language as system vs. language as activity

language as system

language as tool of communication

Этот красноречивый список свидетельствует, между про­чим и о другом — о том, как живучи национальные традиции в науке. В данном случае, если за разнообразными "фасетками" и возникает какое-либо общее определение языка, то лишь такое: язык есть совокупность его аспектов. И это нечто совершенно то же, что американское (дескриптивное) определение фонемы 1960-х гг.: фонема есть класс функционально тождественных аллофо­нов. С чем, конечно, никогда не согласится ни один лингвист ев­ропейской школы, для которого фонема— нечто большее, чем просто класс аллофонов.

7. "Язык как пространство мысли и как дом духа¹

Вводя здесь этот заголовок, мы не имеем в виду сказать, что именно данное определение и именно в данной формулиров-

ке является единственно результирующим к концу XX века. Де­ло обстоит несколько иначе: данная формулировка является лишь обозначением целого класса новых определений языка, между которыми есть и некоторые различия, но — что гораздо существеннее — все они решительно отличаются от определений предшествующего периода и прежде всего, от определений, свя­занных с компьютерной революцией.

Прообразом, можно сказать "прототипом", определений, вынесенных нами в этот заголовок явилось широко известное определение философа-экзистенциалиста Мартина.Хайдеггера "Язык — дом бытия":"... Язык есть вместе дом бытия и жилище человеческого существа" [Хайдеггер 1988, 354]. В системе Хайдег-гера оно было связано с радикальным переосмыслением задач философии вообще , и, в частности, с преодолением старой "ме­тафизики и философской антропологии. Мы не будем сейчас вдаваться в хайдеггеровскую реформу этой специальной области философии, а ограничимся лишь философским комментарием к ней. Его удачно сформулировал В. А. Подорога.

Философ, по Хайдеггеру, должен уметь вслушиваться в "бытие сущего", "вслушиваться в глубокую тишину", окружаю­щую вещь; он должен уметь отрешаться от навязываемой извне рациональной информации — в форме различных логических и информационных систем, подавляющих естественные органиче­ские формы языка. «Однако, по мнению Хайдеггера, — продол­жает Подорога,— значение "естественного языка" вовсе не в том, чтобы быть преодоленным. Отказываясь следовать путями органического развития, язык обречен быть преобразованным в орудие чисто формального упорядочения эмпирических фактов и событий, в универсальный язык, годный лишь к логико-знаково­му исчислению мира. Тогда любая форма естественного языка "заранее представляется как, правда еще не формализованная, но уже обреченная на формализацию". Если же язык будет ограни­чен одной прикладной функцией — быть лишь средством для че­го-то, чуждого его сущности (а к этому, по убеждению Хайдегге­ра, идет сегодня дело), — то ему грозит участь превратиться в бессловесный автоматический регулятор всеобщего потока ин­формации. . . . Язык отступает от своего сущностного предназна-

32

33

чения быть "домом бытия", становясь исчезающим промежутком между деянием и бытием. . . » [Подорога 1993, 289-290].

Тезис — и афоризм — Хайдеггера означал, таким образом, возврат к поискам "сущности языка", и в этом было его огромное историческое значение.

Мы не последуем далее за перипетиями мысли Хайдегге­ра,— не только по соображениям места (не место говорить об этом в данной книге), но и по вполне принципиальному сообра­жению — по той причине, что в системе Хайдеггера концепт язы­ка предельно "онтологизирован". Это как бы крайняя точка в рассуждениях по этой линии.

Мы остановимся ближе к середине, и определим язык как "дом бытия духа". Другой разновидностью того же определения будет следующее: "Язык как пространство мысли". Под послед­нее, как это очевидно, подойдут когнитологические определения языка в связи с данными современной когнитологии — дисци­плины об операциях со знаниями. (Со своей стороны, мы разви­вали это понимание языка в работе 1985 г., почему и дали ей та­кой заголовок: "В трехмерном пространстве языка. Семиотиче­ские проблемы лингвистики, философии, искусства", — см. [Сте­панов 1985].

Несмотря на то, что наши определения явно уже, чем опре­деление Хайдеггера, нечто существенное от последнего в них остается,— и прежде всего обращение к "образу пространства". "Образ языка" приобретает черты "образа пространства", во всех смыслах — пространства реального, видимого, духовного, мен­тального; это одна из самых характерных примет лингво-фило-софских размышлений над языком в наши дни.