5. "Язык как тип и характер"

Интересно, что (как, впрочем, нередко бывает в истории) этот, приведенный в заголовке тезис, начал утверждаться одно­временно со становлением структурализма, но сначала был лишь сопутствующим, более расплывчатым представлением. Лишь позднее он становится основой нового "образа языка".

По-видимому, первым, кто скомбинировал понятия "типа языка" и "характера языка" (с преимущественным вниманием ко второму), был В. Матезиус с его програмной статьей "О лингви­стической характерологии" ("On linguistic characterology with illust­rations from Modern English") 1928 r. [Mathesius 1966a]. С самого на­чала В. Матезиус постулирует— вполне справедливо— два ос­новных положения новой дисциплины — "лингвистической (или: языковой) характерологии": 1)она должна начинаться с совре­менного, непосредственно данного в наблюдении состояния язы­ка, вне всяких исторических соображений, и вообще ее цель —

18

19

синхронные связи в данном языке (хотя эта синхрония может браться в разные эпохи); 2) характерология должна выделять профилирующие и базовые черты данной языковой системы (в этом отличие характерологии от полной дескриптивной грамма­тики).

Далее Матезиус переходит к характерологии современного английского языка и здесь делает подлинные (для того времени) открытия. Он подмечает, во-первых, особую черту английского: из возможных подлежащих высказывания по-английски предпо­читают выбрать на роль подлежащего наиболее актуальный и действенный в данный момент субъект; поскольку таковым обычно оказывается сам говорящий, то типичным подлежащим в английской речи оказывается местоимение 1-го л. ед.ч. "I" — "Я". (В отличие от правил поведения в обществе, где, как говорит Ма­тезиус, англичанин предпочитает не подчеркивать свое "Я".) Ма-тезиус сравнивает английское высказывание (1) с немецким (2):

1. I haven't been allowed even to meet any of the company;

2. Man gestattete mir nicht mit irgendjemandem der Gesellschaft auch nur zusammenzukommen.

("Мне не позволили даже встретиться ни с кем из компа­нии")

Поскольку — как это вытекает из самого определения ха­рактерологии — подмечаются взаимосвязи профилирующих черт языка, то в данном случае с отмеченной чертой оказывается свя­занной другая яркая особенность английской речи: в ней на про­тяжении длинных отрезков оказывается неизменным одно и то же подлежащее, — т. е. субъект (человек или пред­мет) наиболее актуальный в данной ситуации.

Пример Матезиуса (опять-таки в сравнении с немецким):

(3) You may take your oath there are a hundred thousand peo­ ple in London that'll like it if they can only be got to know about it.

(4) Sie kgnnen Gift darauf nehmen, es gibt ein Hundert Tau- send Leute in London, den es gefallen wird, wenn man sie nur dazu bringen kann, es kennen zu lernen.

("Смело можете побиться об заклад, что в Лондоне найдет­ся сто тысяч человек, которым это понравится, если только их об этом известят".)

Далее Матезиус подчеркивает известную черту английско­го — любовь к пассивным конструкциям.

Из комбинации отмеченных трех "характерологических черт" английского языка возникает, наконец, такое его общее свойство как ориентация всего рассказываемого, всей описывае­мой по-английски ситуации на центральный субъект— на "Я" говорящего (примеры 5 и 6):

5. Upon examination of these I found a certain boldness growing in me— "Взвесив эти обстоятельства, я почувствовал, как во мне растет дерзкая решимость";

6. Не found himself pushed . . . into Mrs. Douglas's drawing- room — "Он вдруг увидел, что его заталкивают в гостиную мис­ сис Дуглас".

(Эта же черта независимо от В. Матезиуса обнаружена в современном французском языке, например, в таких его специфи­ческих и вместе с тем типичных конструкциях, как Elle s'est fait faire la coiffure par un tres cher coiffeur — букв. "Она сделала сде­лать себе прическу очень дорогим парикмахером", или Elle s'en-tend dire par quelqu'un — букв. "Она слышит себя [слышащей], как ей кто-то говорит", — см. об этом в нашей "Французской стилис­тике" (1965 г.— § 93 "Субъектность или эгоцентризм француз­ского кадра") [Степанов 1965]).

Эти характерологические черты английского (и француз­ского) языка не остались просто тонким лингвистическим на­блюдением. Именно их обобщение (без прямой связи с упомяну­той работой В. Матезиуса и др. — речь идет о чертах языка, а не об их изложении в работах лингвистов) привело к открытию, по существу, новой логико-языковой категории — "Факт" и к ново­му взгляду, на этой основе, на принцип причинности (каузально­сти) (см. здесь статью И, 2).

В других отношениях работа В. Матезиуса также была продолжена. По линии "характерологии" языка взгляды В. Мате­зиуса (и ряда его современников) привели к созданию качествен-

20

21

но новой типологии языков— к отказу от "таксономических схем" ("квантитативной типологии" и формально-синтаксичес­ких классификаций) и к выработке такого понятия о "языковом типе", когда последний рассматривается как самонастраивающа­яся система, "оптимизирующаяся по конкретной детерминирую-щей тенденций —детерминанте" (тезис Г. П. Мельникова). Это достаточно единая типологическая линия— концепции Гум­больдта (с его понятием "дух языка")— Бодуэна де Куртенэ — Габеленца— Сепира (с понятием "главный чертеж" языка) — Скалички— Сгалла— Мельникова (с его понятием "детерми­нанты"). Одна из последних работ по этой линии — диссертация В. А. Родионова, выполненная под руководством акад. Б. А. Се­ребренникова, носит характерный заголовок "Проблема импли-кативной связи признаков при определении типа языка" [Родио­нов 1988]. "Импликативные связи признаков" в этом контексте, в характеристике языка, — это и было одним из главных положе­ний В. Матезиуса. (К сожалению, сам В. Матезиус оказался в этой работе незамеченным.) Начало новому типологическому подходу в нашей стране было положено серией работ безвремен­но скончавшегося И. Ш. Козинского (1947 — 1992), к сожале­нию, все еще остающихся у нас мало известными; см. однако [Ко-зинский 1979]. Это направление близко к тому, которое в лин­гвистике США представлено в настоящее время именами М. С. Драйера (М. S. Dryer), Дж. Хокинса (J. С. Hawkins) и др.

По другой линии новое понимание языка было развито в тезисе о "потенциальности" языковой системы. В. Матезиусу при­надлежит также другая важная работа, более ранняя (1911г.) — "О потенциальности явлений языка" [Mathesius 1966 b], в общем подходе к языку тесно связанная с уже упомянутой. Через не­сколько лет после названной статьи В. Матезиуса 1928 г., другой пражский лингвист, А. Артымович выступил со столь же про­граммной статьей "О потенциальности языка" ("О potencialnosti v jazyce",— "Slovo a slovesnost" I, 1935; здесь цитируем по англий­скому переводу [ArtymoviC 1966].) Статья А. Артымовича была дальнейшим развитием тезиса И. А. Бодуэна де Куртенэ, приве­денного нами выше (см. 3). Напротив, А. Артымович подчерки­вал отличие своей концепции от концепции Ф. де Соссюра, ти­пично "структуралистской". "Моя концепция,— писал Артымо-

вич, — станет более ясной, если мы сопоставим ее с системой де Соссюра. Поскольку язык принадлежит к семиологическим си­стемам, де Соссюр рассматривает каждое слово как «семейон (знак), несущий некоторый смысл. Согласно его взгляду, фоне­ма — если ее выделить, изолированно — лишена смысла и поэто­му не принадлежит языку. Только слово может быть "семейо-ном", способным нести смысл. Но ведь фонемы—это элементы слов и поэтому не могут быть исключены из языка. Слово же, су­ществующее до его "исполнения" (implementation) в речи, т. е. как чистая возможность, in potentia, принадлежит языку, в то время как произнесенные слова, слова после реализации, принадлежат речи. Положение фонемы аналогично. Разница лишь в том, что имеется единый термин, означающий слово и как часть языка и как часть "речи", между тем как в случае фонемы в нашем распо­ряжении два термина. Де Соссюр, разумеется, обошел исследова­ние Бодуэна де Куртенэ и использовал этот термин как синони­мичный термину "звук". Но следует употреблять более точную терминологию: фонемы — это элементы слов и, поскольку слово само принадлежит языку, фонемы вместе со словами также при­надлежат языку как возможности и существуют in potentia. Ис­полненные фонемы (implemented phonemes) называются звуками и принадлежат к речи, точно так же, как осуществленные слова (realized words)» [Artymovic" 1966, 76-77].

Позднее— но при опоре на более ранние исследования Ч. Пирса, остававшиеся в Европе во время написания работы Артымовича, в общем, неизвестными — различие, обозначенное Артымовичем, было более точно формулировано как различие между "знаком" (a sign) и "экземпляром знака" (a token). В таком виде оно использовано в теории алгоритмов, в частности, в ра­ботах А. А. Маркова в России (см., например, [Марков 1951, 176-177]).

По другой линии (другому "параметру")— по вопросу о "видах существования", в частности о "существовании в потен­ции", которое было хорошо изучено еще логиками Средневеко­вья,— новые исследования заставили себя ждать (отчасти по причине идеологических запретов, существовавших в России — СССР) (см., впрочем, о различении "субзистенции" — бытие вне времени и "экзистенции" — бытие в актуальном времени, — в кн.

22

23

"Семиотика" 1983 г. (состав. Ю.С.Степанов) [Семиотика 1983, 586]. И только в самое последнее время "виды существования" стали заново философски исследоваться в течении "Нового рус­ ского реализма". (Сам термин "реализм" означает здесь нечто, восходящее к традиции средневекового "реализма" в его проти­ вопоставлении "номинализму".)

, Таким образом; в этих — и многих других, неназванных — работах все было подготовлено появлению еще одного, тоже нового, понимания и 'образа" языка, — о котором пойдет речь в разделе 7. Но прежде — о компьютерной революции.