IV. Заключение:

отличительные парадигмальные черты современной лингвистики

Анализируя динамику научного познания, характеризуя его формы и его условия, В. С. Швырев пишет: "В образе науки четко осознается теперь то принципиальное обстоятельство, что научно-познавательная деятельность осуществляется всегда, так сказать, в определяющей системе когнитивных координат, в свою очередь определяемых соответствующими стилями мышле­ния, "парадигмами", "темами", "исследовательскими программа-

ми", определенными "картинами мира", составляющими исход­ные предпосылки формирования конкретного содержания науч­ных концепций, теорий, объяснительных схем и пр." [Швырев 1988, 3]. Завершая настоящий раздел и стремясь дать представле­ние о парадигматическом характере современной лингвистики, мы и делаем попытку выявить эту "систему когнитивных коорди­нат" и связать ее с тем понятием, которое ввели выше для общей характеристики парадигмы научного знания,— понятием ее предпосылочно-установочной части. Не вызывает никакого со­мнения, что уже для Т. Куна связь предпосылочности с различ­ными парадигмами была их конституирующей чертой и что он "достаточно убедительно выявил тот кардинальный факт, что формирование и развитие знаний осуществляется всегда в неко­тором пространстве предпосылок, в некоторой порождающей их среде" [Швырев 1988, 52-53].

Подобную "порождающую среду" для идей и концепций в области современной лингвистики мы и пытаемся охарактеризо­вать в последней части нашей работы.

Выше мы уже высказали предположение о том, что при всем внешнем разнообразии представлений о языке современной лингвистике все же свойственно следование определенной систе­ме общих установок. Таких принципиальных установок мы вы­деляем четыре, это:

• экспансионизм,

• антропоцентризм,

• функционализм, или, скорее, неофункционализм, и, наконец,

• экспланаторность.

Теперь наша задача заключается в том, чтобы охарактери­зовать смысл и конкретное содержание каждой из этих отличи­тельных черт.

В представление о каждой научной дисциплине входит прежде всего определение области и предмета ее исследования, однако, границы дисциплины не всегда очерчиваются этим ука­занием достаточно конкретно. Не случайно Ф. де Соссюр, пере­числяя главные задачи лингвистики как особой науки, подчерки­вал необходимость установить ее границы [Соссюр 1977, 44], и

208

2,09

для всех соссюрианских направлений было показательно связать эти границы с исследованием языка "в самом себе и для себя" [Там же, 269]. Сегодня положение дел радикально изменилось, и лингвистику, напротив, никак нельзя считать дисциплиной с чет­ко установленными границами,— она выявляет явную тенден­цию к расширению своих пределов. Эту тенденцию именуют экс­пансионизмом.

Понятие экспансионизма как определенного пе­риода в становлении научной дисциплины— в противовес ре­дукционизму — было впервые выдвинуто на XIV Международ­ном лингвистическом конгрессе в Берлине в 1987 г. применитель­но к лингвистике текста. Оно подробно обсуждалось в этой связи в выступлениях Т. Энквиста и Ф. Данеша. Редукционистскими они назвали такие периоды в развитии дисциплины, когда гос­подствует стремление ограничить пределы анализа объекта, экс­пансионистскими, наоборот, такие, когда ракурсы исследования определенного объекта считаются либо не вполне ясными, ли­бо— в силу сложности объекта— постоянно меняющимися и распространяющимися. Тенденции развития науки связаны в этом последнем случае с поисками новых подходов к изучаемому объекту, причем отнюдь не возбраняется путь проб и ошибок. В такие периоды происходит экспансия науки, достигаемая неред­ко ценой размывания ее границ. Т. Энквист, поддержанный Ф. Данешем, подчеркивал целесообразность такого подхода и его явные преимущества по сравнению с редукционизмом в мо­мент формирования новой области знания, когда исследователи находятся под угрозой упустить некоторые непосредственно не наблюдаемые или не вполне очевидные свойства объекта. Такая исследовательская стратегия позволяет в дальнейшем внести в анализ необходимые коррективы и уточнить перспективы иссле­дования (см. [Danes 1987, 289]).

Очевидно, что понятие экспансионизма может быть отне­сено сегодня не только к лингвистике текста, но и многим другим лингвистическим субдисциплинам, а также— к самой теорети­ческой лингвистике. Проявления экспансионизма мы усматрива­ем и в возникновении новых "сдвоенных" наук (ср. психолинг­вистику и социолингвистику, социо- и психосемантику, семанти­ку синтаксиса и пр.), и в упрочении традиционных связей лин-

гвистики с философией и логикой (благодаря чему на их грани­цах вычленяются новые школы — ср., например, школу логичес­кого анализа языка или лингвистические исследования филосо­фов-аналитиков), и в возникновении новых дисциплин (ср. инже­нерную и компьютерную лингвистику), и в формировании новых областей знания внутри самой лингвистики (ср. лингвистику текста, трансфрастику, теорию речевых актов и т. п.). Нельзя, на­конец, не отметить расширение объектов исследования и внутри уже сложившихся "уровневых" лингвистических дисциплин. Все это вместе, действительно, напоминает некую "расширяющуюся вселенную", исследование каждого звена которой усложняется и претерпевает значительные изменения именно в сторону их рас­ширения.

"При сохранении принципа "чистоты", — пишет А. Е. Киб­рик, — лингвистика последних десятилетий характеризуется в то же время неуклонным расширением своих интересов: от фонети­ки к фонологии, от морфологии к синтаксису и затем к семанти­ке, от предложения к тексту, от синтаксической структуры к ком­муникативной,от языка к речи, от теоретического языкознания к прикладному. То, что считается "нелингвистикой" на одном эта­пе, включается в нее на следующем. Этот процесс лингвистичес­кой экспансии нельзя считать законченным" [Кибрик 1987,35].

В качестве яркого примера экспансионизма можно привес­ти и прагматику — хорошо известны дискуссии о том, где конча­ется семантика и начинается прагматика; неясно также, что же кладет пределы изучению в лингвистике ее прагматических ас­пектов и какие именно явления заслуживают названия прагмати­ческих и подлежат собственно лингвистическому анализу.

С экспансионизмом можно, по всей видимости, связать и стремление к более полному охвату языков мира, расширению чисто эмпирической базы лингвистики, вовлечению в теорети­ ческую лингвистику данных о редких и даже экзотических язы­ ках и т. д. (см. [Кибрик 1982, 12 и сл., Кубрякова 1985, 6 и сл.; Демьянков 1989, 3 и сл.]), а также более глубокое изучение раз­ ных функциональных слоев описываемых языков (иллюстрацией этого может служить, например, широкий интерес к данным раз­ говорной речи).

210

211

Экспансионизм лингвистики обнаруживается, на наш взгляд, в почти повсеместном признании того факта, что для ад­екватного познания языка необходимы выходы не только в раз­ные области гуманитарного знания, но и в разные сферы есте­ственных наук. Ср. появление так называемых нейрологических исследований, связи лингвистики с биологией и медициной, не говоря уж о проверке ряда лингвистических гипотез на компью­терах и имитации на них речемыслительных процессов порожде­ния и восприятия речи, что получило специальное название "си­муляции когнитивных и языковых процессов", особенно при мо­делировании искусственного интеллекта. Без учета этих данных, без учета сведений о патологии речи и нарушениях речевой дея­тельности при афазиях разного типа и т. д. данные о строении и функционировании языка считаются многими исследователями сегодня недостаточными.

Интересно привести в этой связи мнение одного из самых крупных американских типологов — Т. Гивона, который указы­вает, что для его занятий лингвистикой, а именно— синтакси­сом, семантикой и прагматикой, — ему были необходимы сведе­ния из биологии (с ее пониманием было сопряжено изучение функций живых организмов и их эволюции, что важно для реше­ния проблем приспособляемости к среде и выживания), из фило­софии (где сперва эмпиризм и рационализм были четко противо­поставлены друг другу, но где впоследствии была найдена некая компромиссная точка зрения, столь привлекательная для линг­виста), из антропологии (она важна для лингвиста как убеждаю­щая его в невозможности изучения языка без учета социальных и культурных условий его существования) и, наконец, из психоло­гии со всеми ее экспериментальными данными и теоретическими предположениями о языке как главной человеческой способнос­ти [Givon 1984, 1]. Экспансионизм тесно связан, наконец, и с та­кой мощной тенденцией в современном статусе большой науки, как укрупнение ее отдельных наук. Одно из ее проявлений — ин­теграционные процессы, которые ведут к выделению междисцип­линарных программ исследования (здесь прекрасным примером может служить создание когнитивной науки, служащей объеди­нению целого ряда дисциплин, занимающихся исследованием фе­номена информации и ее обработки). Описанная ситуация заста-

вляет согласиться большинство исследователей с тем, что совре­менные исследования языка невозможны без привлечения таких понятий, как интенция, память, действие, семантический вывод и т. д. [Герасимов, Петров 1988, 6] и что "...существенные результа­ты в современных исследованиях языка вряд ли могут быть полу­чены путем изучения чисто языковых явлений" [Караулов, Пет­ров 1989, 11]. Настоящее издание, как представляется, тоже при­звано защитить и развить эту точку зрения.

Трудно было бы утверждать, что экспансионизм связан с каким-либо одним из представленных сегодня течений: он знаме­нует естественный ход событий и типичен, по всей видимости, для современного состояния науки в целом. И все же, если учесть роль генеративной парадигмы в становлении когнитивной науки с ее междисциплинарной исследовательской программой, с ее об­ращением ко всем процессам познания и человеческому мозгу, воздействие ГГ на преобразование целей и задач лингвистиче­ских исследований надо, несомненно, рассматривать как весьма мощное. Многие импульсы раздвижения границ лингвистики ис­ходили от других направлений отечественной науки, от других иных школ европейского языкознания (в качестве примера мож­но было бы назвать деятельностные концепции языка, развитие коммуникативно-прагматических подходов к языку, новые вея­ния в анализе значения и особенно понимания — достаточно на­звать в этой связи герменевтику и т. п.). В целом можно, наверно, поэтому полагать, что сама тенденция экспансионизма характе­ризует и сегодня бытие большинства лингвистических направ­лений.

Соответственно сказанному можно было бы говорить как о мощном вторжении данных о языке, почерпнутых за пределами лингвистики, в сам лингвистический анализ, так и об "экспанси­ях" лингвистики в психологию и философию, логику и теорию познания, многие разделы которых строятся с обсуждением язы­ковых проблемна также об интенсивном расширении всех облас­тей исследования языка, что, конечно, имеет своим следствием известную размытость границ теоретической лингвистики и по­лемику о том, что составляет сегодня предмет ее исследования и как его можно рационально ограничить, нетеряя специфики соб­ственно лингвистического анализа.

212

213

Экспансионизм в таком его понимании теснейшим обра­зом связан и с другими отличительными чертами современной лингвистики — антропоцентризмом, функционализмом и экс-планаторностью, поскольку обращение к другим наукам и дан­ным из других наук определяется в первую очередь стремлением найти языковым феноменам то или иное объяснение. Та­кие объяснения устройству языку пытаются найти в первую оче­редь в сущностных характеристиках его носителя — человека.

Господство принципов а нтропоцентризма род­нит лингвистику со многими другими областями знания, ибо ин­терес к человеку, как центру вселенной и человеческим потребно­стям как определяющим разные типы человеческой деятельности знаменует переориентацию, наблюдаемую во многих фундамен­тальных науках: в физике это признание позиции наблюдателя*, в литературоведении — обращение к образам автора и читателя в их разных ипостасях, в мегаэкологии — внимание ко всем про­блемам окружающей среды и к достижению известной гармонии во взаимодействии человека с природой и т. д. Антропоцентризм как особый принцип исследования заключается в том, что науч­ные объекты изучаются прежде всего по их роли для человека, по их назначению в его жизнедеятельности, по их функциям для раз­вития человеческой личности и ее усовершенствования. Он обна­руживается в том, что человек становится точкой отсчета в ана­лизе тех или иных явлений, что он вовлечен в этот анализ, опре­деляя его перспективу и конечные цели. Он знаменует, иными словами, тенденцию поставить человека во главу угла во всех те­оретических предпосылках научного исследования и обусловли-вает его специфический ракурс.

Антропоцентрический принцип в языке, - как правильно указывал еще в середине 70-х гг. Ю. С. Степанов, - "находит в со­временной лингвистике различные индивидуальные формули­ровки" и оказывается связанным с исследованием широкого кру­га языковых явлений, отраженных в языковом сознании говоря-

* В современной физике исходят из того, что знания об объектах физического мира "всегда опосредованы взаимодействием наблюдателя с прибором" и что "...только таким путем люди могут получать знания об объектах микромира" [Юдин 1984, 22].

щих или же отражающих присутствие говорящего в акте речи и установлении системы его "координат" (см. подробнее [Степанов 1975,50-51]).

В лингвистике антропоцентрический принцип связан с по­пыткой рассмотреть языковые явления в диаде "язык и человек", но из-за возможных различий в подходе он фактически принима­ет в разных школах современности нетождественные формы. Так, действие этого принципа в генеративной грамматике можно усмотреть в переносе тяжести с рассмотрения системы или струк­туры языка sui generis на анализ языковой способности человека, на описание той сложной инфраструктуры мозга, которая обес­печивает овладение языком, его знание и использование. Оно сказывается также в том, что человека считают главным судьей в решении вопросов о правильности и "грамматической отмечен­ности" того или иного предложения, о возможности / невозмож­ности определенной синтаксической конструкции. Генеративис-ты не раз декларировали в этой связи важность апелляции к ин­туиции говорящего, что на деле обернулось, правда, нередким выдумыванием таких искусственных примеров, которые в реаль­ной практике языка попросту невероятны и которые демонстри­руют по существу богатство фантазии самого лингвиста. Анна Гетин в своей новой любопытной книге об антилингвистике [Ge-thin 1990, 26 и сл.] приводит немало подобных примеров, приво­дя в то же время доказательства того, что часть высказываний, отвергаемых генеративистами как "неправильные", на самом де­ле в целом ряде конкретных ситуаций вполне нормальны.

Антропоцентризм проникает и в более умеренные ветви генеративизма. Так, ратуя за новый подход к строению словаря и анализу его семантических особенностей, Дж. Лайонз указывает, что к нему в целом относится убеждение в том, что он является "не только "антропоцентрическим" (организованным в согласии с общечеловеческими интересами и ценностями), но и "культур­но-связанным" (отражающим более конкретные установления и виды практической деятельности, характерные для разных куль­тур)" [Лайонз 1978, 481]. Но ведь и само понятие культуры есть составная часть антропоцентрических представлений, так что рассматриваемая нами черта современной лингвистики отражена в приведенной цитате в достаточно явном виде. Во всяком слу-

214

215

чае, все обращения к терминам и концептам духовной культуры человека, все исследования языково-культурологического плана, осуществляемые сегодня как в отечественном языкознании, так и за его пределами (ср., например, работы В. Н. Телия, последние труды А. Вежбицкой [Wierzbicka 1991; 1992] укладываются и в более широкое понятие антропоцентрических работ.

Плодотворные формы нашли исследования, ориентиро­ванные на человека, в серии публикаций о человеческом факторе в языке. Подготовленные развитием ономасиологического на­правления и разработкой теории номинации во второй половине 70-х гг., эти работы означали поворот к изучению актов нарече­ния мира как осуществляемых говорящим человеком в ходе его лингвокреативной речемыслительной деятельности и знаменова­ли на деле исследование творческого начала в речи человека. Хо­тя, казалось бы, прямую параллель такому обращению к "креа­тивности" следует видеть в генеративной грамматике с ее тезисом о способности человека производить и понимать бесчисленное количество новых высказываний, примечательная оговорка к словам Гумбольдта* о том, что такая способность реализуется на основе ограниченных средств (имелось в виду конечное число возможных для данного языка синтаксических конструк­ций и тех фонологических единиц, из которых они строятся), сво­дила на нет мысли о подлинно творческом характере человечес­кой речи, и не случайно сам термин "порождение речи" ассоции­ровался в трансформационной грамматике с принципом рекур-сивности единиц, участвующих в построении высказываний.

В многотомном издании Лаборатории теоретического язы­кознания Института языкознания РАН были не только намечены главные линии изучения человеческого фактора в языке, но и сформулированы две глобальные проблемы такого исследова­ния. Одна из них формулировалась как круг вопросов о том, ка­кое воздействие оказывает сложившийся естественный язык на поведение и мышление человека и что дает в этом отношении су­ществование у человека определенной картины мира. Другая же формулировалась как круг вопросов о том, как человек воздей-

О новой интерпретации мыслей Гумбольдта по поводу движу­щих сил языка см. выше, в разделе Ю. С. Степанова.

ствует на используемый им язык, какова мера его возможного влияния на него, какие участки языковых систем открыты для его лингвокреативной деятельности и вообще зависят от "челове­ческого фактора" (дейксис, модальность, экспрессивные аспекты языка, словообразование и т. п.). Заслуживает быть специально отмеченной и постановка вопроса о сути языковой личности и природе его творческой деятельности в языке в известных рабо­тах Б. А. Серебренникова и, особенно, Ю. Н. Караулова.

В целом можно полагать, что и работы прагматического толка очень близки по духу работам, ориентированным антропо­логически.

Как совершенно справедливо отмечала В. И. Постовалова, "в рамках антропологической лингвистики могут быть объедине­ны и успешно развиты на единой методологической основе такие направления лингвистики, как лингвогносеология, предметом которой является познавательная функция языка как формы представления познаваемого человеком мира, лингвосоциология (социолингвистика), изучающая взаимоотношения языка и об­щества, лингвопсихология (психолингвистика), изучающая взаи­моотношения языка и индивида, лингвобихсвиорология (лингво-праксеология), изучающая роль языка в практическом поведении человека, лингвокультурология, изучающая взаимоотношения языка и культуры, лингвоэтнология (этнолингвистика), ориенти­рующаяся на рассмотрение взаимосвязи языка, духовной культу­ры народа, народного менталитета и народного творчества, лин-гвопалеонтология, исследующая связи языковой истории с исто­рией народа, его материальной и духовной культурой, географи­ческой локализацией, архаическим сознанием" [Постовалова 1988, 9 и сл.].

Приведенная цитата дает полное представление о том, что может быть объединено благодаря признанию антропологиче­ского принципа в качестве методологической основы, т. е. опре­деленной предпосылки исследования, и безусловный интерес при этом представляет и тот факт, что многие ученые призывают то­же превратить лингвистику и смежные науки в нечто более це­лостное и компактное, но под другим методологическим "зонти­ком" — когнитивным. Так, выдвигая новую общую теорию язы­ка, Ян Ньютс называет ее "когнитивно-прагматической": сего-

216

дня, — подчеркивает он, — область науки о языке вряд ли можно охарактеризовать как нечто связное, это скорее конгломерат раз- . личных сфер познания языка со своими собственными объектами анализа. Возникает вопрос, под эгидой какой науки можно было бы собрать все это и подчинить исследование языка более цель­ной программе. Ответ на этот вопрос все чаще формулируется так: исследование языка— это в основе своей исследование ко­гнитивное [Nuyts 1992, 3-5]. Но этому направлению современной науки, по мнению Ньютса, недоставало функционального изме­рения. Вся его монография и посвящается идее обязательного со­вмещения когнитивного подхода к языку с функционально-праг­матическим: "развивая модель когнитивной системы и процес­сов, ответственных за языковое поведение говорящих, следует, по всей видимости, принять прагматическую перспективу и бази­ровать исследование на функциональных основаниях" [Nuyts

1992,83].

Как ясно следует из изложенного, эти точки соприкоснове­ния у, казалось бы, разных школ свидетельствуют и о том, что интеграционные процессы протекают в современной лингвисти­ке интенсивнее, чем это представляется поверхностному взгляду, и что близость разных исследовательских программ выступает очевиднее всего в области их методологических предпосылок. То же самое, собственно, можно утверждать и о такой черте совре­менной теоретической лингвистике, как ее функциона­лизм. Этой черте, с одной стороны, более сложно дать общее определение, но, с другой, она кажется достаточно ясной на ин­туитивном уровне— должно быть это объясняется тем, что у функционализма выявляются более глубокие корни. Их можно связать и с деятельностью Пражского лингвистического кружка, и с целым рядом грамматических концепций отечественных язы­коведов. Эта линия развития, несомненно, демонстрирует наи­большую преемственность, которая существовала к тому же без особых разрывов. Вместе с тем многозначность терминов "функ­ция" и "функциональный", служившая сама по себе предметом обсуждения на многих конференциях, затрудняет выделение чет­кого "общего знаменателя" для всех функциональных направле­ний: ср., например, такие разные версии функциональных грам­матик как английская и нидерландская [Слюсарева 1985], лекси-

ческие функциональные грамматики, функциональная граммати­ка А.В.Бондарко [Бондарко 1983; Теория функциональной грамматики 1987], некоторые другие варианты функциональной грамматики в отечественном языкознании [Слюсарева 1987], в которых указанные термины получают разную интерпретацию.

У одного из его основоположников функционализм трак­туется следующим образом: "структурные свойства языка, — пи­шет Р. Якобсон,— объясняются в свете тех задач, которые эти свойства выполняют в различных процессах коммуникации" [Ja-kobson 1971,697]. Соответственно, широкое понимание функцио­нализма позволяет трактовать его как такой подход в науке, ког­да центральной ее проблемой становится исследование функций изучаемого объекта, вопрос о его назначении, особенностях его природы в свете выполняемых им задач, его приспособленность к их выполнению и т. д. Общим постулатом функциональной лингвистики является положение о том, что язык представляет собой инструмент, орудие, средство, наконец, механизм для осу­ществления определенных целей и реализации человеком опреде­ленных намерений — как в сфере познания действительности и ее описания, так и в актах общения, социальной интсракции, взаи­модействия с помощью языка. Разные школы функционализма возникают в силу того, что среди разнообразных и многообраз­ных функций языка одна или несколько объявляются самыми главными; обычно это либо коммуникативная, либо когнитив­ная функция языка, но нередко — и та, и другая, к которой до­бавляют также экспрессивно-эмоциональную, поэтическую.

Думается, что функциональный подход ведет в конечном счете к признанию главенствующей роли для всей лингвистики категории значения. Распространение семантически и прагмати­чески ориентированных исследований можно поэтому связать напрямую с утверждением функционализма как центрального принципа в исследовании языка. Да и связь его с когнитивизмом может быть установлена через понятие репрезентации, или пред­ставления знаний, если учесть, что для создания компьютерных систем и систем искусственного интеллекта следует исходить из предпосылки о том, что в своей реальной деятельности человек оперирует сведениями о мире и что некая база таких сведений должна содержаться в его голове. Машина тоже должна иметь

218

219

аналогичную базу данных, а чтобы выработать ее, надо опреде­лить форму репрезентации знаний о мире. Если с этой целью ис­пользуется естественный язык, надо понять, как в самом языке оперируют со знаниями— как их передают, как вербализуют, т. е. надо узнать, как функционирует язык. Функционирование языка есть, собственно говоря, выражение значений и их переда­ча. Понятно поэтому, почему средоточием усилий специалистов в области разных наук становится категория значения и сам язык как система обеспечения его выражения (см. [Wilensky 1987, I; Wierzbicka 1992,3]).

Полемика о том, характеризует ли функционализм порож­дающую грамматику, вряд ли имеет право на существование, ибо если вся она есть не что иное как теория когнитивных способно­стей человека и в современности она развивается именно как вер­сия когнитивизма, положение о том, что генеративизм по сущест­ву функционален,— бесспорно. Другое дело, что под функцио­нализмом, а, точнее, неофункционализмом, мыслят изучение языка в действии, имея в виду использование языка, его употребление. В таком случае указание на принципи­альное для генеративизма разграничение знания языка (compe­tence) и его использования (performance) служит против генера­тивизма, т. е. отличает его от прагматически ориентированных исследований языка. В этом отношении вполне справедлива кри­тика Н. Хомского за его отказ принимать во внимание факты живой речи, обстоятельства коммуникативных актов и условия их проведения.

Чтобы прояснить отношение Н. Хомского к понятиям функций языка, представляется интересным привести одно его примечательное высказывание. "В то время как обычно утверж­дают, что целью языка является коммуникация и что бессмыслен­но изучать язык отдельно от его коммуникативной функции, — пишет Хомский,— нет такой формулировки этого убеждения, насколько мне известно, из которой вытекали бы дельные след­ствия и предложения. То же самое можно сказать и об идее о том, что основной задачей языка является достижение неких инстру­ментальных целей, или удовлетворение потребностей и пр. Ко­нечно, язык может быть использован для этих целей — однако, и для других тоже. Трудно сказать, какова "цель" языка, если не

считать, может быть, выражения мысли, что тоже является пус­той формулировкой. Функции языка разнообразны. Неясно, что имеют в виду, утверждая, что некоторые из них "центральные" или же "основные" [Chomsky 1980, 230; Nuyts 1992, 72 и ел.]. Из сказанного ясно следует, что если отождествлять функционализм с коммуникативно ориентированной лингвистикой, функциона­лизм большинства европейских школ может быть противопо­ставлен формализму генеративного направления, но если тракто­вать его более широко, что кажется нам более соответствующим истине, тогда разные версии самого функционализма можно свя­зывать с акцентом на одну/несколько функций языка, с призна­нием первоочередной важности в анализе той или иной из них и т. д.

С. Дик связывает функциональный подход с новыми пред­ставлениями о природе человеческого языка и противопоставля­ет его формальной парадигме знания, упрекая последнюю за от­каз изучать прагматические и дискурсивно-мотивированные факторы в использовании языка; он подчеркивает, что современ­ную лингвистику характеризует отказ от чисто формального подхода к языку [Dik 1987, 37].

Как справедливо отмечает, однако, Ян Ньютс, принимае­мая многими учеными оппозиция функциональной и формаль­ной парадигм не выдерживает критики: формализация данных — это только способ возможно более четкого представления мате­риала, сам же материал может быть при этом охватывающим бо­лее или менее узкую область языка и к тому же выделенную на разных теоретических основаниях. Функционализм всегда пред­полагает учет большего количества факторов, действующих в языке, и ведет к более широкой картине его отражения. Амери­канский структурализм был подвержен влиянию позитивизма и индуктивизма, и ГГ унаследовала от него часть этой методоло­гии, во всяком случае в анализе знаний языка в их отрыве от их реального использования; европейский же структурализм харак­теризовался значительной приверженностью функционализму и сохранял эту черту вплоть до настоящего времени (Nuyts 1992, 68 и сл.).

Не впадая в грех отождествления всей американской линг­вистики с генеративизмом, надо также отметить, что и в Америке

220

221

функциональное направление все более пробивало себе дорогу: с середины 70-х гг. Чикагское лингвистическое общество выпуска­ет целый ряд специальных изданий, посвященных функционализ­му, усматривая в нем защиту идей первичности семантики по от­ношению к прочим компонентам языковым систем и необходи­мость выхода в область прагматики (см. подробнее [Кибрик 1982, 19-20]). Примером грамматики нового типа можно считать, например, референциально-ролевую грамматику Р.Ван-Валина и У. Фоли, указывающих на то, что они занимают позицию, "про­тивоположную трансформационной грамматике", так как пола­гают, что "для понимания языка следует сначала обратиться к общению" (а не к компетенции говорящего, как это предлагает Хомский). См. [Ван Валин, Фоли 1982, 377].

Можно подчеркнуть также, что если классический функци­ональный принцип анализа языка, сформулированный еще в Те­зисах Пражского лингвистического кружка, означал необходи­мость изучения каждого языкового явления по выполняемой им функции в системе языка и его оценки с точки зрения всей телеологически существующей системы (т. е. системы целе-положной), неофункционализм связан, во-первых, с гораздо бо­лее сложным пониманием функций языка, в частности, с разра­боткой разных классификаций функций языка и особенно — функций коммуникативного акта, а во-вторых, с выдвижением разных теорий относительно иллокутивных целей высказывания. В какой-то мере можно даже полагать, что если для функцио­нальных школ европейского структурализма существовала зада­ча приписать выделяемым минимальным единицам языка опре­деленные функции (прежде всего — фонеме и морфеме) и оправ­дать такое выделение функциональными критериями, для более поздних школ функционализма более характерно обратное: вы­делить набор функций и поставить им в соответствие те языко­вые единицы и конструкции, которые служат их выражению. Это, между прочим, соответствует противопоставлению семанти­ки и ономасиологии (от единицы — к ее значению или функции в противовес подходу от функции и значения — к способам их вы­ражения) и имеет своей параллелью поиски универсалий в типо­логии и грамматике языков. Кроме того, если обнаружение функ­циональных критериев, позволявшее отделить одну единицу от

другой в системе языка, служило изучению устройства этой си­стемы, выделение исходного набора функций (например, семан­тических, синтаксических и прагматических в функциональной грамматике С. Дика, падежных — в разных версиях падежных грамматик и т. д.) открывало дорогу широкому изучению упо­требления языка в дискурсе и помогало видеть в функциональ­ных свойствах указанного порядка объяснения устройству языка. Так, если в каждом языке должны существовать вердиктивы, ди­рективы, комиссивы и т. п., а каждый язык вырабатывает свой способ их выражения в определенных ситуациях, перечисление иллокутивных сил разных актов речи становится одновременно объяснением того, как устроен язык и почему он так устроен. Функционализм,— как и антропоцентризм,— оказываются вследствие этого двумя такими важнейшими допущениями о при­роде и организации языка, которые помогают понять, с какими функциональными, биологическими, психологическими и соци­альными ограничениями должна столкнуться коммуникативная система как в своем происхождении, так и в своем реальном ис­пользовании. Понятно поэтому, как органично связаны функци­ональный и антропологический принципы с такой характеристи­кой современной науки, как экспланаторность.

Называя эту черту, возможно, и не очень удачным терми­ном (но "объяснительность" не кажется нам более подходящим термином), мы лишь хотим выделить в качестве тенденции совре­менной лингвистики стремление найти и внутренней организа­ции языка, и его отдельным модулям, и архитектонике текстов, и реальному осуществлению дискурса, и порождению и понима­нию речи и т. п. то или иное объяснение.

В известной хрестоматии М. Джооса по дескриптивной лингвистике, собравшего лучшие работы этого направления и прокомментировавшего их, один из комментариев привлекает к себе особое внимание. Отстаивая позиции чистого дескрипти-визма, М. Джоос подчеркивает: наше дело — констатировать то, что есть, объяснять — не наша задача. Возможно поэтому, что коренная ломка этих представлений ощущалась особенно остро, ибо она была связана именно с отказом от чистого дескрипти-визма, описательства и поисками путей объяснения наблюдае­мых яьлений.

222

223

Иногда в связи с этим отмечают, что "понятие объясни-тельности, связанное с доказательностью, аргументированнос­тью и наглядностью теории, выдвинулось на первый план в 60-х гг., но что это "не означает новизны его" [Демьянков 1988, 35-36]. Разумеется, само понятие экспликации, объяснения в науке имеет в ней давнюю традицию, да и без истолкования причинно-след­ственных отношений в науке делать нечего. Однако, развивалось это понятие на материале естественных наук, а в лингвистике установка на объяснение, а не только на описание, да и постепен­ное преодоление противопоставления описания и объяснения, за­ставляет увидеть в этих фактах становление новой исследова­тельской программы и преобразования ее конечных целей. Лин­гвистика была и будет наукой эмпирической, она не может суще­ствовать без исходной базы данных, но суть соотношения эмпи­ризма и рационализма в прогрессе науки заключается в извест­ном компромиссе между ними. Для лингвистике 60-70 гг. этот во­прос оборачивался не сокращением удельного веса описаний по сравнению с теоретизированием, а прежде всего выдвижением де­дуктивных методов анализа языка в противовес индуктивным. Стремление ввести объяснительный момент в анализ языка за­ставляло строить гипотезы о его устройстве, о его глубинных, т. е. непосредственно не наблюдаемых структурах, выдвигать не­кие предположения, чтобы их можно было проверить и верифи­цировать, некие догадки о строении языка. В генеративизме это явно мотивировали обращением к интериоризированным меха­низмам речи, "описать" которые прямолинейно не представля­лось никакой возможности. Индуктивные методы и эмпиризм отвергались Н.Хомским (особенно при рассмотрении процесса овладения языком в детском возрасте), что поддерживалось и за пределами генеративной грамматики (см., например, [Parret 1974]).

Таким образом, всю радикальность перемен, коснувшихся лингвистики с конца 50-х гг. и связанных с отношением к роли таксономики в описании языка, а далее — и с пониманием соот­ношения индукции и дедукции в лингвистическом анализе, следу­ет связать также и со смещением акцентов в диаде "описание — объяснение". Отстаивая, например, преимущества когнитивно ориентированной лингвистики, М.Бирвиш ставит ей в заслугу

именно то, что в ней стремятся не столько к описанию материа­ла, сколько к его объяснению и что в фокусе внимания оказыва­ются не столько данные "внешнего" порядка, сколько структуры знания в человеческом мозгу. В задачи когнитивной лингвисти­ки, — отмечает Бирвиш, — входит объяснение того, что именно репрезентируется в голове человека, и как человек оперирует этими репрезентациями [Bierwisch 1987,666].

Отсылая к специальной литературе и даваемым в ней опре­делениям понятии экспликации и объяснения (см. [Никитин 1970; Демьянков 1989,31 и ел.; Explanations... 1984; Pylyshyn 1984; Johnson-Laird 1983, гл. 1 и др.], мы ограничимся здесь, как и при характеристике прочих отличительных черт современной линг­вистики, лишь самыми общими соображениями о том, как прояв­ляется экспланаторность в теоретической деятельности ученых.

Представляется, что постановка вопросов об объяснении в лингвистике имеет два разных аспекта: один, более очевидный, связан с серией вопросов о том, что именно (какие утверждения) могут считаться объяснением для того или иного языкового яв­ления и какие типы объяснений здесь должны преобладать (структурные, генетические, функциональные и т. п.). Другой ас­пект касается гораздо более сложной и релевантной для всей лин­гвистики проблемы — проблемы ее собственных целей и задач, проблемы определения конечного результата лингвистической исследовательской деятельности и ее ориентации, направленнос­ти.

"Рассмотрим сам концепт "языка". Термин этот далеко не ясен, — пишет, например, Н. Хомский, — "язык" не является точ­но определенным понятием лингвистической науки" [Chomsky 1980, 217] и чтобы добиться сколько-нибудь удовлетворительно­го определения языка, необходимо абстрагироваться от многих обстоятельств его употребления. Только так, путем "радикаль­ной идеализации", "на надлежащем уровне абстракции мы наде­емся обнаружить глубинные объяснительные принципы, стоящие за порождением предложений" [Там же, 223-224]. Таким образом, по Хомскому, объяснительные принципы в языке связаны прежде всего с пониманием внутренних механизмов речи, ответственных за порождение и затем понимание предложений. По его мнению, исследование варьирования языков, различий грамматических

224

225

систем отдельных языков, взаимодействия разных когнитивных систем и, наконец, использования языка в определенных услови­ях и ситуациях человеческой жизни — все это гораздо более сложно, чем выявление неких абстрактных свойств грамматики, но отталкиваться следует только от этих абстракций.

Многие школы современной лингвистики идут, однако, другим путем: собирая эмпирический материал и делая на его ос­нове определенные обобщения и, действительно, тоннель можно прорывать с двух разных сторон. Повидимому, однако, в любом из этих случаев надо отдавать себе отчет в том, обнаружению ка­ких закономерностей должна способствовать лингвистика и ка­кие явления вообще будут лучше поняты, если лингвистика пре­доставит другим наука данные о структуре, функции и организа­ции языка. Возникновение "сдвоенных" дисциплин типа антропо-лингвистики, психолингвистики, социолингвистики и т. п. озна­чает, что от лингвистики ждут прояснения вопросов антрополо­гии, психологии, социологии, но в то же время ясна и обратная сторона этой ситуации: невозможность описать релевантные свойства языка вне обращения к указанным смежным наукам. Помимо того, что это размывает границы собственно лингвисти­ки, возникает необходимость ответить и на кардинальный во­прос этой науки: что же остается на ее долю, если из областей ее анализа "вычесть" то, что приходится на психолингвистику, со­циолингвистику и т.д. (см. Bugarski 1978, 250). Ведь должна же заниматься чем-то "своим" и общая, теоретическая лингвистика! по всей видимости, на ее долю и остается интеграция данных, по­лученных в рамках других научных дисциплин, их объединение в единую систему взаимосвязанных знаний.

В такой ситуации оказывается самым важным, на наш взгляд, очертить предмет лингвистики с определенными ограни­чениями. В качестве подобных ограничений и должны выступать ясные ответы на вопросы о целях современной лингвистики и прежде всего на вопрос о том, для чего в конечном счете осущест­вляется исследование языка и что оно само может объяснить: ментальную, духовную, когнитивную деятельность человека или же деятельность коммуникативную, социальную, общественную или, наконец, и то и другое. Лингвистика как зрелая наука может и должна объяснить изучаемый ею объект — язык — но не толь-

ко "в самом себе и для себя", а для более глубокого понимания и объяснения человека и того мира, в котором он обитает* . Это и создает предпосылки для изучения языка по его роли и для по­знания (когнитивное направление в исследовании языка), и для коммуникации и осуществления речевой деятельности (коммуни­кативная лингвистика и теория речевых актов), и для обеспече­ния нормальной жизнедеятельности всего общества в целом (культурологическое направление исследований) и т. п.

Если "в любом объяснении есть две части, различающиеся по своим функциям" — экспланандум и эксплананс, т. е. объясня­емый объект и то, что его объясняет (см. подробнее [Никитин 1970, 32 и сл.]), тогда для адекватной характеристики языка как экспланандума необходимо обращение к феноменам сознания, мышления, общества, культуры (как экспланансам) и, наоборот, для объяснения этих последних феноменов необходимо обраще­ние к языку. Достижения лингвистики сделают возможным ис­пользовать эти сведения в качестве эксплананс других наук. А для того, чтобы добиться этого, нужны челночные операции, вза­имообогащение и взаимодействие всех заинтересованных наук, исследования на их стыках. Принцип экспланаторности обретет тогда более конкретное содержание, ибо взаимопроникновение наук позволит выявить и обнаружить разные типы объяснений и придать каждому из них (когнитивным, функциональным, био­логическим и пр. объяснениям) рациональное содержание.

Рассмотрение установки на экспликацию языковых явле­ний было бы неполным, если бы мы не указали на те области или сферы знаний, к которым лингвисты обращаются и считают нуж­ным прибегать в поисках объяснений. Так, например, рассуждая о тех ограничениях, которые характеризуют устройство синтак­сических систем языка, Джанет Фодор указывает на то, что отве­ты на этот вопрос можно было бы усматривать, по крайней мере, в пяти разных сферах: в строении человеческого мозга и наличии

Ср., например, весьма примечательное замечание А.Вежбицкой о том, что наиболее привлекательной стороной подхода Н.Хомского к решению лингвистических проблем было его обещание обнаружить нечто существенное о деятельности человеческого разума [Wierzbica 1978,67]. 8 — 2853

в нем неких врожденных структур грамматики, ее репрезентации; в усвояемости языка, ибо в нем должны существовать лишь такие структуры, которыми ребенок способен овладеть и которые до­ступны ему; в принципах порождения речи, ибо не может быть такого языка, который не обеспечивал бы выражения и передачи значения в рамках предложения; в принципах восприятия, ибо язык должен обеспечить и декодировку предложений; в процес­сах коммуникации, ибо построенный иначе язык не способство­вал бы проведению тех актов речи, которые для него типичны. Возможно также, что в организации синтаксиса действуют все перечисленные факторы или какие-либо их комбинации [Fodor 1984, 9 и сл.].

На два разных класса ограничений в организации языко­вых систем указывает и Рэй Джекендофф [Jackendoff 1984, 51 и ел.], видя одни в имманентных свойствах самих грамматических систем, а другие^:— в их когнитивных основаниях. Очевидно, что за объяснениями соответствующего порядка и следует обращать­ся в процессе исследования собственно языковых ограничений в отличие от ограничений когнитивных.

Интересную систематику объяснений предлагает и такой видный американский типолог, как Т. Гивон, стоящий вместе с Дж. Гринбергом у истоков того типологического направления в исследовании языков, которое и можно было бы назвать объяс­нительным. По мнению Гивона, существует три типа объясне­ний, к обнаружению которых должен стремиться лингвист, и каждое из которых является по сути своей функциональным. Первый тип касается объяснения лингвистических универсалий и общих принципов построения языка — их следует, по всей види­мости, связывать с иконическим соотношением формы и функ­ций в естественных языках в разных ипостасях подобного соот­несения. Второй тип объяснения касается принципов внутренне­го, уровневого устройства языковой системы: по-видимому, по­добно живому организму, представляющему собой организован­ную совокупность разных органов и систем, язык являет собой тоже набор неких подсистем, близость между которыми может иметь разную степень и взаимодействие между которыми тоже может принимать разные формы. Объяснение типологического различия языков и, напротив, их сходства, коренится, следова-

227

тельно, в выявлении самих представленных в разных языках суб­систем, вместе образующих единое иерархически организованное целое, предназначенное для кодирования тех или иных функцио­нальных сфер. Наконец, третий тип объяснений — историчес­кий — реализуется по разному в зависимости от того, о какой ис­тории идет речь: онтогенезе или филогенезе или, наконец, просто о диахронических преобразованиях одного языка [Givon 1984, 40-41].

Важные рассуждения о противопоставлениях формальных и функциональных объяснений принадлежат Б.Комри [Comrie 1984], и остается пожалеть, что объем настоящего обзора не по­зволяет остановиться более подробно на освещении данной важ­ной темы, разрабатываемой сегодня прежде всего именно типо-логами (см. [Haiman 1985; Explanations for language universals... 1984]).

* * *

"Иногда парадигмой в широком смысле слова, — писала Р. М. Фрумкина, — называют господствующие общенаучные представления о том. каким требованиям должна удовлетворять теория, гипотеза, рассуждение, чтобы они принимались как науч­ные" (Фрумкина 1980, 187). Рассмотрев выше разделяемую мно­гими лингвистами систему установок, предпосылок анализа, об­щих задач и т. д., мы в известном смысле описали также и те тре­бования, которым сегодня должно удовлетворять лингвистичес­кое исследование. И хотя бы в этом отношении позиции многих разных школ и многих отдельных ученых представляются доста­точно близкими. Известная общность исходной, или предпосы-лочной системы взглядов, таким образом, налицо.

Интерпретировать сложившуюся ситуацию можно тем не менее двояко или даже трояко. Можно полагать, что к концу 80-х гг. благодаря установлению рассмотренных выше об­щетеоретических положений в исследовании языка преоб­ладают интеграционные тенденции и что на наших глазах формируется новая конструктивная парадигма научного знания, синтезирующая подходы, развивавшиеся до на­стоящего времени как самостоятельные подходы с разной ориен­тацией. Можно вместе с тем полагать и другое: несмотря на фактически наблюдаемые процессы интеграции и сближения по-8*

228

229

зиций разных школ каждая из них продолжает свой собственный путь развития, демонстрируя разные предметные области иссле­дования и по существу являя собой отдельную (малую) парадиг­му научного знания. В таком случае статус современной лингвис­тики следовало бы охарактеризовать как полипара-дигмальный.

Возможно, наконец, и еще одно заключение: о консолида­ции всех парадигм знания, противопоставленных ГГ, их синтез и, таким образом, оппозиция генеративного и постгенеративных направлений, вместе взятых.

Пожалуй, именно к этой точке зрения на сложившуюся си­туацию мы и склоняемся. Основанием для такого заключения яв­ляются: 1) достаточная близость в установках тех или иных школ и отдельных ученых, которые не признают главных постулатов ГГ; 2) единство в критике этих постулатов, что сказывается в том, что отрицаются вполне определенные установки генерати-визма (одни и те же!); 3) следование той системе допущений, ко­торую мы охарактеризовали выше и принятие которой именно генеративизмом совершается лишь с известными оговорками и, наконец, 4) формирование дополнительно к указанной системе допущений еще некоторого числа сходных черт.

В итоге мы получаем, что на наших глазах все же происхо­дит становление новой, неофункциональной, или конструктив­ной (постгенеративной) парадигмы знания (иногда ее называют также "интерпретирующей" — см. [Демьянков 1991]), определяю­щей чертой которой оказывается удачный синтез когнитивного и коммуникативного подходов к явлениям языка. Иными словами мы имеем дело с одновременным учетом двух главных функций языковых систем. Хотя проступающие контуры новой парадиг­мы знания связывают иногда только с когнитивизмом (см. [Сте­панов, Проскурин 1994]), думается, что сам когнитивизм не толь­ко позволяет подключение к его исследовательской программе проблем, связанных с дискурсом, актами коммуникации и т. п., но и диктует рассмотрение речемыслительной деятельности в це­лом с новых позиций.

Хочется в связи с этим отметить, что если обратиться к на­иболее важным и интересным теоретическим концепциям послед­него времени, в преамбуле каждого из них можно неизменно най-

ти отрицание 1) автономного синтаксиса (т. е. изучаемого вне учета тех "функций, выражению которых он служит); 2) крайно­стей установки на существование врожденных идей; 3) крайно­стей формализации данных о языке и гипостазирования фор­мальных свойств языковых систем; 4) возможности исключить из эмпирической базы анализа все, относящиеся к использованию языка; 5) такой практики анализа, при которой не учитываются типологические, диахронические и собственно эволюционные данные о строении и развитии языков [Giv6n 1984,7-9].

Аналогичным образом начинает свою когнитивную грам­матику и Р. Лангакр, подчеркивающий, что вопреки распростра­ненным мнениям он уверен в том, что "кардинальные проблемы современной лингвистической теории связаны не с формализаци­ей языка (not of a formal nature), но обнаруживаются на концеп­туальном уровне", что синтаксиса, автономного от семантики, не существует и т. п., т. е. он почти буквально повторяет сказанное Т. Гивоном [Langacker 1990, 1].

В этом смысле не вызывает сомнения, что интегрирующим фактором для объединения таких концепций, как лингвистика текста, теория речевых актов, дискурсивный анализ, многих грамматических концепций и т. п. может явно служить, а частич­но уже и служит, когнитивизм (ср. [Nuyts 1992, 4 и сл.]). Так, ука­зывая на черты, сближающие генеративизм с другими альтерна­тивными грамматическими теориями, называют в первую оче­редь признание важности гипотетйко-дедуктивных построений в научном исследовании языка, а также универсализм (под кото­рым имеют в виду не столько конкретное обнаружение языковых универсалий, сколько выявление и описание тех черт, без кото­рых не один язык не может существовать) и ментализм, определе­ние языка как ментального, психического, когнитивного образо­вания [Droste, Joseph 1991, 1-3]. В рамках когнитивизма происхо­дит иногда и синтез собственно когнитивных и дискурсивных идей с генеративизмом (см., например, модели когнитивной об­работки текста у Т. А. ван Дейка, а также генеративные грамма­тические концепции, отдающие одновременно дань прагматике и социальным установкам говорящих и разнообразным целям ак­тов коммуникации). Нельзя упускать из виду и тот факт, что с традициями генеративизма были связаны первоначально и те

230

231

ученые (Ч. Филлмор, Дж. Лакофф, В. Чейф и др.), которым при­надлежит честь разработки основ когнитивной лингвистики и множества более частных подходов к явлениям языка, а также специалисты в области моделирования искусственного интеллек­та и создания новых моделей порождении и восприятия речи, т. е. те исследователи, которые в своей конкретной творческой индивидуальной деятельности вышли за рамки генеративизма sui generis. Этот факт свидетельствует, помимо всего прочего, и о том, что для формирования новой парадигмы знания были явно необходимы выходы за ГГ и преодоление ее наиболее очевидных недостатков: в выработке новых взглядов на язык значительную роль сыграла, следовательно, критика генеративизма.

Итак, современное состояние лингвистики характеризуется в основном тем, что генеративная парадигма знания, претерпев значительную эволюцию, в своих главных чертах уже сложилась и существует как довольно целостная концепция языка. Проти­вопоставленные ей школы и направления едва ли не едины в пунктах своей ревизии генеративизма и демонстрируют все при­знаки сближения позиций и создания новой интег­ральной парадигмы знания — функциональной по своей общей направленности, конструктивной по своему духу и диктующей в своей установочной части выходы не только за горизонты традиционной структуральной лингвистики, но и за горизонты той жестко организованной и по преимуществу фор­мализованной концепции языка, какой является генеративная па­радигма знания. Наметив многие из этих выходов и будучи по своим истокам связанным с генеративизмом, когнитивный под­ход к явлениям языка уже знаменует собой серьезный отход от этой парадигмы знания и служит в этом своем качестве главной интегрирующей силой в формировании новой перспективной и многообещающей парадигмы научного знания, существенно рас­ширяющей горизонты лингвистических исследований и сулящей достижение еще более интересных результатов лингвистической деятельности в будущем.

Литература

Апресян 1974— Апресян Ю. Д. Лексическая семантика. Синонимические средства языка. М., 1974.

Бархударов 1976— Бархударов Л. С. Истоки, принципы и методология порождающей грамматики // Проблемы порождаю­щей грамматики и семантики: Реферат, сб. М.: ИНИОН, 1976. С. 5-32.

Бондарко 1984 — Бондарко А. В. Функциональная грамма­тика. Л., 1984.

Ван Валин, Фоли 1982— Ван Валин Р., Фоли У. Референ-циально-ролевая грамматика // Новое в зарубежной лингвистике. М, 1982. Вып. XI. С. 376-410.

Васильев 1983— Васильев Л. Г. Развитие синтаксической семантики в американском языкознании. Автореф. дис. ... канд. филол. наук. М., 1983.

Гадамер 1991 — Гадамер Г.-Г. Актуальность прекрасного. М.Л991.

Герасимов, Петров 1988— Герасимов В. И., Петров В. В. На пути к когнитивной модели языка // Новое в зарубежной лин­гвистике. М., 1988. Вып. XXII. С. 5-11.

Гипотеза 1980 — Гипотеза в современной лингвистике. М., 1980.

Грин 1976— Грин Дж. Психолингвистика: Хомский и пси­хология // Слобин Д., Грин Дж. Психолингвистика. М., 1976. С. 221-332.

Дейк 1989— Дейк Т. А. ван. Язык. Познание. Коммуника­ция. М., 1989.

Демьянков 1989— Демьянков В. 3. Интерпретация, пони­мание и лингвистические аспекты их моделирования на ЭВМ. М., 1989.

Жоль 1990— Жоль К. К. Язык как практическое сознание (философский анализ). Киев, 1990.

Звегинцев 1978— Звегинцев В. А. Теоретическая лингви­стика на перепутье (о книге Дж. Лайонза "Введение в теоретичес­кую лингвистику"). М., 1978. С. 5-18.

232

233-

Исследование 1985— Исследование речевого мышления в психолингвистике. М., 1985.

Караулов, Петров 1989 — Караулов Ю. Н., Петров В. В. От грамматики текста к когнитивной теории дискурса // Дейк Т. А. ван. Язык. Познание. Коммуникация. М, 1989. С. 5-11.

Кибрик 1982 — Кибрик А. Е. Проблема синтаксических от­ношений в универсальной грамматике // Новое в зарубежной лингвистике. М., 1982. Вып. XI. С. 5-36.

Кибрик 1987— Кибрик А. Е. Лингвистические предпосыл­ки моделирования языковой деятельности // Моделирование язы­ковой деятельности в интеллектуальных системах. М., 1987.

Кубрякова 1980— Кубрякова Е. С. Динамическое пред­ставление синхронной системы языка // Гипотеза в современной лингвистике. М.,1980. С. 217-261.

Кубрякова 1984— Кубрякова Е. С. Актуальные проблемы современной семантики. М., 1984.

Кубрякова 1985 — Кубрякова Е. С. Введение. Основные на­правления в современном развитии грамматической мысли // Со­временные зарубежные грамматические теории. Сб. научно-ана-литич. обзоров. М.: ИНИОН, 1985. С. 5-29.

Кубрякова 1991— Кубрякова Е. С. (ред.) Человеческий фактор в языке: Язык и порождение речи. М: Наука, 1991.

Кубрякова, Соболева П. А. — 1979. Кубрякова Е. С, Собо­лева П. А. О понятии парадигмы в формообразовании и слово­образовании //Лингвистика и поэтика. - М., 1979.

Кун Т. 1977— Кун Т. Структура научных революций. М., 1977.

Лайонз 1978 — Лайонз Дж. Введение в теоретическую лин­гвистику. М., 1978.

Леонтьев 1976— Леонтьев А. Н. От редактора [предисло­вие] // Слобин Д., Грин Дж. Психолингвистика. М., 1976. С. 5-16.

Лингвистика 1991 — Лингвистика: Взаимодействие кон­цепций и парадигм, Харьков, 1991. Вып. 1, ч. 1 — 2.

Макаев 1977— Макаев Э. А. Общая теория сравнительно­го языкознания. М., 1977.

Микулинский, Маркова 1977 — Микулинский СР., Марко­ва Л. А. Чем интересна книга Т. Куна "Структура научных рево­люций" // Кун Т. Структура научных революций. М., 1977. "

Поппер 1983— Поппер К. Логика и рост научного зна­ния. М., 1983.

Постовалова 1980— Постовалова В. И. Гипотеза как фор­ма научного знания // Гипотеза в современной лингвистике. М., 1980.

Постовалова 1988— Постовалова В. И. Картина мира в жизнедеятельности человека // Роль человеческого фактора в языке. Язык и картина мира. М., 1988.

Руденко 1990— Руденко Д. И. Имя в парадигмах "филосо­фии языка". Харьков, 1990.

Серебренников 1983 — Серебренников Б. А. О материали­стическом подходе к явлениям языка. М., 1983.

Серио 1993 — Серио П. В поисках четвертой парадигмы // Философия языка: в границах и вне границ. Харьков., 1993.

Слобин 1976— Слобин Д. Психолингвистика // Слобин Д., Грин Дж. Психолингвистика. М., 1976.

Слюсарева 1981 — Слюсарева Н. А. Проблемы функцио­нального синтаксиса современного английского языка. М., 1981.

Слюсарева 1985 — Слюсарева Н. А. Функциональная грам­матика в Великобритании и Нидерландах // Современные зару­бежные грамматические теории. Сб. научно-аналит. обзоров. М.: ИНИОН, 1985.

Соболева 1976— Соболева П. А. Место семантического компонента в трансформационной порождающей грамматике (Аналитический обзор) // Проблемы порождающей грамматики и семантики. М.: ИНИОН, 1976.

Соссюр 1977— Соссюр Ф. де. Труды по языкознанию. М., 1977.

Степанов 1975 - Ю. С. Степанов. Методы и принципы со­временной лингвистики. М., 1975.

Степанов 1980-^ Степанов Ю. С. Исторические законы и исторические объяснения // Гипотеза в современной лингвистике. М, 1980.

Степанов 1985 — Степанов Ю. С. В трехмерном простран­стве языка. Семиотические проблемы лингвистики, философии, искусства. М., 1985.

Степанов 1991 — Степанов Ю. С. Некоторые соображения о проступающих контурах новой парадигмы // Лингвистика: вза-

имодействие концепций и парадигм. Харьков, 1991. Вып. 1, ч. 1. С. 9-10.

Степанов 1993— Степанов Ю. С, Проскурин С. Г. Смена "культурных парадигм" и ее внутренние механизмы // Философия языка: в границах и вне границ. Харьков, 1993. Вып. 1. С. 13-36.

Стрельцова 1988 — Стрельцова Г. Д. К проблеме соотно­шения синтаксиса и семантики в современных зарубежных грам­матических исследованиях // Проблемы современного зарубеж­ного языкознания: (80-е годы). Сб. научно-аналитических обзо­ров. М: ИНИОН, 1988. С. 109-127.

Тарасов, Уфимцева 1985— Тарасов Е. Ф., Уфимцева Н. В. Становление символической функции в онтогенезе // Исследова­ние речевого мышления в психолингвистике. М., 1985. С. 32-50.

Философия... 1993— Философия языка: в границах и вне границ. Международная серия монографий. Харьков, 1993. Т. I.

Фрумкина 1980— Фрумкина Р. М. Лингвистическая гипо­теза и эксперимент // Гипотеза в современной лингвистике. М, 1980. С. 183-216.

Хомский 1972 — Хомский Н. Аспекты теории синтаксиса. М., 1972.

Хомский 1962 — Хомский Н. Синтаксические структуры // Новое в зарубежной лингвистике. М., 1962. Вып.II. С. 171-184.

Хомский 1972 — Хомский Н. Язык и мышление. М., 1972.

Шахнарович, Лендел 1985 — Шахнарович А. М., Лендел Ж. "Естественное" и "социальное" в языковой способности челове­ка// Исследование речевого мышления в психолингвистике. М., 1985,.

Шахнарович, Юрьева 1993— Шахнарович А. М, Юрьева Н. М. Проблемы психолингвистики. М., 1993.

Швырев 1988 — Швырев В. С. Анализ научного познания: основные направления, формы, проблемы. М., 1988.

Юдин 1984— Юдин Б. Г. Предисловие // Голдстейн М, Голдстейн И. Ф. Как мы познаем. М., 1984.

Anderson 1989— Anderson St. R. Rec. ad op.: Johnson-Laird Ph. N. The computer and the mind. An introduction to cognitive science. Cambridge (MA): Harv. Un. Press, 1988 // Language, 1989. Vol. 65, № 4. P. 800-801.

235

Aronoff 1980— Aronoff M. Contextual // Hoekstra T. and oth. Lexical Grammar. Dordrecht: Folis Publ., 1980. P. 49-72.

Banner 1983 — Banner W. "Paradigm" or "Current" in the history of Linguistics // Proceedings of the Xlllth International Congress of Lin­guists. Tokyo, 1983. P. 847-849.

Beaugrande 1991 — Beaugrande R. de. Linguistic Theory: The discourse of fundamental works. L.; N. Y.: Longman, 1991.

Bierwisch 1987— Bierwisch M. Linguistik als Kognitive Wissen-schaft: ErlSuterungen zu einem Forschungsprogramm // Zeitschrift fur Germanistik, 1987. H. 6. S. 641-766.

Bierwisch 1988 — Bierwisch M. Rec. ad op.: Grewendorf G. et al. Sprachliches Wissen. Frankfurt a.M., 1987 // Linguistische Berichte. 1988. Bd. 117. S. 427-436.

Bugarski 1978— Bugarski R. Reflections on the Goals of Lin­guistics // Proceedings of the Twelfth International Congress of Linguists. Innsbruck, 1978. P. 249-252.

Carston 1989 — Carston R. Language and cognition // Linguistics: The Cambridge Survey. Cambridge (Mass.), 1989. Vol. III. P. 38-68.

Chomsky 1965— Chomsky N. Aspects of the theory of syntax. Cambridge (Mass.), 1965.

Chomsky 1980— Chomsky N. Rules and representations. N. Y., 1980.

Chomsky 1986— Chomsky N. Changing perspectives on know­ledge and use of language // Leuvense Bijdragen, 1986. Vol. 75. P. 1-71.

Chomsky 1986a— Chomsky N. Knowledge of language. New York: Praeger, 1986.

Chomsky 1988 — Chomsky N. Language and problems of know­ledge. The Managua lectures. N. Y., 1988.

\ Comrie 1984— Comrie B. Form and function in explaining lan­guage universals // Explanations for Language Universals. Amsterdam: Mouton, 1984. P. 92-103.

Cook 1988 — Cook V. J. Chomsky's Universal grammar. An In­troduction. Oxford: Blackwell, 1988.

Danes 1987 — DaneS F. Cognition and emotion in discourse inter­action: A preliminary survey of the field // Vorabdruck der Plenarvor-trage. XIV International Congress of linguists. Berlin, 1987. P. 272-291.

•; V ■" '/'

236

237

Droste, Joseph 1991 — Droste F. G., Joseph J. E. (eds). Linguistic theory and grammatical description. Amsterdam ; Philadelphia: J. Benja­mins Publ., 1991.

Explanations 1984— Explanations for Language Universals. Amsterdam, Mouton, 1984.

Fodor 1980 — Fodor J. D. Semantics. Theories of meaning in ge­nerative grammar. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1980.

Fodor 1984 — Fodor J. D. Constraints on gaps: is the parser a sig­nificant influence? // Explanations for language universals. Berlin: de Gruyter, 1984. P. 9-34.

Freidin 1992 — Freidin R. Foundations of Generative Syntax.. Cambridge (Mass.): The MIT Press, 1992.

Gethin 1990— Gethin A. Antilinguistics: A critical assessment of modern linguistic theory and practice. Oxford: Intellect, 1990.

Givon 1984 — Givon T. Syntax. A functional-typological intro­duction. Amsterdam; Philadelphia: J. Benjamins Publ., 1984. Vol. 1.

Grewendorf 1987— Grewendorf G., Haram Fr., Stemfeld W Sprachliches Wissen. Eine Einfuerung in moderne Theorien der gramma-tischen Beschreibung. Fr. a. M.: Suhrkampf Verlag, 1987.

Haiman J. — Natural syntax: iconicity and erosion. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1985.

Huddleston 1976— Huddleston R. An Introduction to English Transformational Syntax. L: Longman, 1976.

Jackendoff 1984 - Jackendoff R. Sense and Reference in a Psycho­logically Based Semantics // Talking minds: The study of Language in Cognitive Science. Cambridge (Mass.): The Mit Press, 1984.

Jakobson 1971 — Jakobson R. Selected writings. The Hague; Paris: Mouton. 1971.V. II. Word and language.

Johnson-Laird 1983 — Johnson-Laird Ph. N. Mental Models. To­wards a cognitive science of language, inference, and conscionsness. Cambridge (Mass.): Harward Univ Press, 1983.

Katz 1984 — Katz J. J. An outline of Platonist grammar // Talking minds: The study of Language in Cognitive Science. Cambridge (Mass.): The Mit Press, 1984.

Koerner 1983a— Koerner E. F. R. The Chomskian "Revolution" and its historiography // Language and Communication, 1983.

Koerner 19836— Koerner E. F. R. A critique of recent histories of linguistics // Proceedings of the XIII th International Congress of Lin­guists. Tokyo, 1983. P. 877-880.

Langacker 1987— Langacker R. W. Foundations of cognitive grammar. Stanford (Calif): Stanf. Univ. Press, 1987. Vol. 1. Theoretical Prerequisites.

Lyons 1970 — Lyons J. Chomsky. Fontana: Collins, 1970.

McShane 1991 — McShane J. Cognitive development. An infor­mation processing approach. Cambridge (Mass.): Blackwell, 1991.

The Making of Cognitive Science... 1988 — The Making of Cogni­tive Science: Essays in Honor of George Miller / Ed. by W.Hirst. Cam­bridge: Cambridge Univ. Press, 1988.

Moor T. (ed.) — Cognitive development and the acquisition of lan­guage. N. Y.: Acad. Press, 1988.

Miller 1990 — Miller G. A. Linguists, psychologists and cognitive science // Language, 1990. Vol. 66, № 2. P. 317-322.

Newmeyer 1986 — Newmeyer F. J. Has there been a "Chomskyan revolution" in Linguistics? // Language, 1986. Vol. 62, № 1. P. 1-18.

Newmeyer 1988- 1989— Newmeyer F. J. (ed.) Linguistics: The Cambridge Survey. Cambridge, N. Y. etc., 1988 - 1989. Vol. 1, 2, 3.

Newmeyer 1989 — Newmeyer F. J. Extension and implications of linguistic theory: an overview // Linguistics: The Cambridge Survey. Cambridge, 1989. Vol. II. P. 1-14.

Norman, Levelt 1988 — Norman D. A., Levelt W. J. M. Life at the Center // The Making of Cognitive Science: Essays in Honor of George Miller / Ed. by W.Hirst. Cambridge, Cambridge Univ. Press, 1988.

Nuyts 1992 — Nuyts J. Aspects of a cognitive-pragmatic theory of language: On cognition, functionalism, and grammar. Amsterdam, 1992.

Paivio 1986— Paivio A. Mental representations. A dual coding approach. Oxford: Oxford Univ. Press, 1986.

Parret 1974— Parret H. Over de waarde van teoretische con-structies // Leuvense Bijdragen, 1974. Vol. 63. P. 311-322.

Pasch 1983 — Pasch R., Zimmermann I. Die Rolle der Semantik in der generativen Grammatik // Richtungen der modernen Semantikfor-schung. Berlin: Akad.Verlag, 1983. S. 246-362.

Percival 1976 — Percival W. K. The applicability of Kuhn's para­digms to the history of linguistics // Language, 1976. Vol. 52. P. 285-294.

238

Pinker 1984 — Pinker S. Language learnability and language de­velopment. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1984.

Pylyshyn 1984 — Pylyshyn Z. W. Computation and cognition. To­ward a foundation for Cognitive Science. Cambridge (Mass.): The MIT Press, 1984.

Riemsdijk 1986— Riemsdijk H. van, Williams E. Introduction to the theory of grammar. Cambridge (Mass.), 1986.

Robins 1978 — Robins R. H. History of Linguistics: Aims and Methods // Proceedings of the twelfth International Congress of Lin­guists. Innsbruck, 1978. P. 102-107.

Roeper 1989— Roeper T. Grammatical principles of first lan­guage acquisition: Theory and evidence // Linguistics: The Cambridge Survey. Cambridge 1989. Vol. II. P. 35-52.

Tannenhaus 1989 — Tanenhaus M. K. Psycholinguistics: an over­view // Linguistics: The Cambridge Survey. Cambridge, 1989. Vol. III.

Wanner 1988 — Wanner E. Psychology and Linguistics in the Six­ties // The making of Cognitive Science: Essays in Honor of George Mil­ler / Ed. by W. Hirst. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1988.

Watkins 1989— Watkins С New parameters in historical lin­guistics, philology, and culture history // Language, 1989. Vol. 65, № 4. P. 783-799.

Wierzbicka 1991 — Wierzbicka A. Cross-cultural pragmatics: the semantics of human interaction. В.; N. Y.: Mouton de Gruyter, 1991.

Wierzbicka 1992 — Wierzbicka A. Semantics, culture, and cogni­tion. Universal human concepts in culture-specific configurations. N. Y.; Oxford, 1992.

Wilensky 1987— Wilensky R. Meaning and knowledge represen­tation // Vorabrdruck der Plenarfortrage. XIV International Linguisten-kongreB. Berlin, 1987.

Winograd 1983 — Winograd T. Language as a cognitive process. MA: Addison-Wesley, 1983.

В. 3. Демьянков

Доминирующие лингвистические теории в конце XX века*