6. Концептуальный анализ с точки зрения эпистемологами

В свете сказанного в разделах 4-5 рассмотрим упомянутый выше метод анализа концептов, известный как концептуальный анализ (далее — КА).

Здесь нас встретит неожиданная трудность. Чтение работ разных авторов, которые в явной форме утверждают, что они за­няты КА, показывает, что КА — это отнюдь не четко определен­ный метод (техника, набор процедур). Более уместно было бы сказать, что соответствующие труды имеют некоторую общую цель, но не более. Что касается путей достижения этой цели, то они оказываются весьма разными.

Более того. Разница эта с точки зрения эпистемологии принципиальна: между разными авторами не только нет согла­сия в том, каков тот набор процедур, который следует считать КА, но нет согласия и в том, что же следует считать результа­том. Тем самым, в частной эпистемологии лингвистики обнару­живается серьезный пробел.

Я попыталась систематизировать работы, посвященные КА, с целью прояснить как репертуар методов, так и представле­ния о том, что авторы полагают результатом. Предложенная ни­же группировка, разумеется, весьма условна, но имеет, с точки зрения автора данного очерка, эвристическую ценность.

Объекты анализа в работах этого типа — обычно сложные ментальные образования , выражаемые словами типа мнение, знать (знание), верить, сходство, подобие и т. п. В качестве ис­ходного языкового материала берутся контексты из разных со­чинений, в том числе — сочинений философских. Для интерпре­тации смыслов, т. е. той сущности, которую на письме лингвисты помещают в "лапки", привлекается личный опыт автора как но­сителя определенных культурных и философских традиций.

Принципиальную роль в работах этой группы играет апелляция к апперцепционному фону и, шире говоря, к жизнен­ному опыту воображаемых собеседников. Собственно языковой материал может быть не слишком велик по объему. Он воспри-

нимается в большей мере как иллюстративный, дополняющий раннее сложившиеся позиции, утверждающий автора в его пра­воте, нежели как собственно проверка или побуждение к поста­новке новых вопросов.

В тех случаях, когда результат такого подхода получает оформление, достойное исходного замысла, мы, как правило, имеем дело с эссе. В качестве образцов мы можем указать на ра­боты Н. Д. Арутюновой (ср. [Арутюнова 1988]).

Эссе должно ценить по законам жанра. В частности, надо помнить, что адресуясь к уму — а быть может, в еще большей ме­ре — к вкусу читателя, автор эссе отнюдь не стремится вступить с читателем в диалог. И уж тем более — в диалог "на равных". И естественно, что из таких работ не удается "отфильтровать" соб­ственно метод. Это всего лишь логично: ведь в эссе средства убеждения всегда вытекают из стиля мышления автора. Это осо­бенно заметно в случаях, когда другие, менее изощренные авто­ры пытаются использовать средства эссеистики в качестве ин­струмента сугубо научных рассуждений. Такие попытки, с нашей точки зрения, заранее обречены на тривиализацию всего постро­ения.

Замечание. Сказанное не означает, что в научных сочинениях эс-сеистическое изложение вообще не имеет права на существование. Одна­ко, необходимо всякий раз отдавать себе отчет в том, что перед нами именно эссе. В частности, что с автором эссе надо полемизировать по иным законам, нежели с автором научного текста. Впрочем, чаще всего в разговоре с эссеистом подлинно продуктивным будет не научный спор, а сократический диалог. Великим Мастером сократического диа­лога в наше время был Мераб Мамардашвили. Процесс его философ­ской работы с учениками строился именно по правилам сократического диалога, вопрошания. Отсюда — магнетическая убедительность его лек­ций при невозможности воспроизвести что-либо близкое к неотразимой силе этой убедительности в печати.

КА(2).

Объекты анализа здесь примерно те же, что в КА (1). Это предикатная лексика, некоторые типы пропозиций, модальные частицы, кванторы. В отличие от работ, обозначенных выше как КА(1), в качестве исходного материала обычно используются достаточно многочисленные и обширные диагностические кон-

4 — 2853

98

99

тексты. Последние могут быть взяты из текстов или же сочинены авторами. Примеры сопровождаются развернутой неформаль­ной аргументацией. Запись результатов в этих работах также близка к традиционной. Авторы апеллируют, как это принято в традиционных лингвистических сочинениях, к языковому чутью читателя и к его научной эрудиции. В целом работы этого типа вполне нормативны для собственно лингвистической традиции, и из них легко выделяется совокупность используемых исследо­вательских приемов.

Итак, в КА (2) традиция не отвергается, но существенно расширяется ареал привлекаемых фактов и вводятся новые точки зрения на материал. По выражению Н. Д. Арутюновой, в этих работах факты увидены "глазами" новых концепций. Важно, од­нако, что сами эти концепции находятся по большей части вне пределов лингвистики и формулируются в иных, нежели лингви­стические, категориях. Так, лингвистику интересует не истин­ность/ложность высказывания, а его правильность или его осмысленность. Однако многие чисто языковые явления вне ка­тегорий логики плохо поддаются компактному описанию [Новое в в зарубежной лингвистике 1982; Новое в в зарубежной лингви­стике 1986; Фрумкина 1992].

Подчеркнем, что КА (2) имеет в качестве ключевого мо­мента постоянное присутствие "за плечом" лингвиста пары "го­ворящий-слушающий" вместе с их целями, ценностями и вообще с их внутренними мирами. Соответственно, в центр внимания должна попасть проблема интерпретации значения. Так из срав­нительно безмятежной сферы соссюровского языка "в себе и для себя" мы переходим в запутанную сферу всей совокупности чело­веческих взаимодействий, осуществляемых с помощью речевых средств. Именно эту сферу Витгенштейн неосторожно назвал "языковыми играми". Этим он обрек потомков на взамное непо­нимание, а заодно и на поиски, которые по большей части напо­минают вычерпывание бочки Данаид.

КА(3).

Вход для исследователя в данном случае — это любой язы­ковой материал без ограничений. Можно описывать как "кон­кретную" лексику, так и предикатную, как способы выражения модальностей, так и феномены типа метафоры и т. п.

Метод анализа в КА (3) — это интроспекция исследовате­ля. Вместе с тем авторы, занятые КА (3), резко отличаются по то­му, как они осознают свой метод анализа. Иначе: занимаясь сход­ными процедурами и совпадая в представлении о результате, они имеют принципиально разные "теории среднего уровня", если пользоваться терминологией Мертона. Вежбицка осознанно раз­рабатывает свою частную эпистемологию, считая нужным донес­ти до читателя свою рефлексию о методе и путях его совершен­ствования. В работах школы Мельчука-Апресяна метод полнос­тью скрыт, хотя проблеме метаязыка уделено много внимания [Мельчук 1974; Апресян 1973; Мельчук и Жолковский 1984; Ан­гло-русский синонимический словарь 1979]. Везде читателю предъявлен и эксплицирован только результат, но отнюдь не пу­ти к его достижению. И. А. Мельчук полагает семы, т. е. "кирпи­чики" своего метаязыка не наблюдаемыми, а постулируемыми сущностями. Об этом прямо сказано в работе [Мельчук 1974, 59]. В противоположность Мельчуку, Вежбицка полагает семы сущ­ностями, открывающимися лингвисту в процессе наблюдения за собственным языковым сознанием. По существу, исследователь­ские приемы, которые другими авторами использовались в неяв­ном виде, она сумела раскрыть и описать, переведя в ранг тща­тельно отработанной частной эпистемологии.

Работы [Вежбицка 1985; 1987; 1992] фактически замеча­тельны в качестве образцов эпистемологии лексической семан­тики — быть может, и ценны они именно и прежде всего в этом качестве. Разумеется, конкретный материал, в них приведенный, можно описать и как-то иначе — в частности, и так, как это сде­лано нами в книге "Семантика и категоризация" [1991]. Но все упомянутые работы Вежбицкой уникальны как образцы рефлек­сии по поводу свой рефлексии — т. е. как образцы превращения не­явного, неэксплицируемого знания в эксплицируемое.

100

101