17. “Возможные миры.”

С. 20 Один из ведущих теоретиков модальной логики Н. Хинтикка называет содержание, включающее пропозициональную установку, “возможными мирами” [Хинтикка Я. Логико-эпистемологические исследования. М., 1980]. “Возможные миры;”, по сути дела, состояния сознания субъекта, ориентированного на воспоминание или на представление будущего, погруженного в творческую фантазию или подверженного сомнениям. Вхождение субъекта в эти состояния осуществляется с помощью ментальных предикатов, выраженных с помощью специальных лексических средств. А. Вежбицка выделяет широкий пласт такой лексики, заданный в первую очередь наречиями, вводными словами, союзами типа к счастью, наверное, только, уже, давным-давно, возможно, слишком, все еще, которые имплицитно задают позицию субъекта (агента) деятельности [Вержбицка А. Из книги “Семантические примитивы” // Семиотика. М., 1983].

18. Каждое ментальное пространство задает собственный смысловой контекст.

С. 21-22 Каждое ментальное пространство задает собственный смысловой контекст, обладает собственной эмоциональной окраской и диктует свои правила построения действий. В ментальном пространстве русских сказок принято летать на ковре-самолете или использовать в качестве средства передвижения серого волка, понимать речь животных и непозволительно, скажем, пользоваться телефоном; в ментальном пространстве научной фантастики средством передвижения служит космический корабль или некая нуль-транспортировка и мир заполнен братьями по разуму; в ментальном пространстве эпохи Ивана Грозного рубят головы боярам, вводят опричнину и завоевывают Казань; в ментальном пространстве “светлое будущее” предполагается покончить с войнами и болезнями, добиться материального изобилия, братских отношений между людьми, воспитать гармонически развитую личность. /// Каждое ментальное пространство описывает свою собственную реальность - реальность человеческого представления, будь то воспоминание о прошлом, мечты о будущем, реконструкция исторической эпохи или образ самого себя. В трактовке ментального пространства как системы представлений подразумевается, что эти системы представлений имеют, конечно, различное отношение к действительности: если одни строятся на основе житейских и научных фактов и корректируются по мере получения новых знаний о мире (например, научные теории), то другие, например художественная литература или миф, обладают гораздо большими степенями свободы в модели- // ровапии действительности, сохраняя тем не менее ее отдельные черты и закономерности (например, психологическую достоверность характеров персонажей сказки). Для нас важно подчеркнуть здесь то, что ментальное пространство как система представлении есть построение некоего субъекта или группы субъектов как коллективного творца. Для одних ментальных пространств это положение, очевидно, лежит на поверхности, как авторство очевидца, утверждающего: “Я вчера это видел собственными глазами” (и далее разворачивается особое ментальное пространство виденного вчера), или для таких ментальных пространств, как “Петербург Достоевского, Булгаковская Москва или, скажем, Дублин Джойса, ставших идеальными когнитивными моделями общекультурного значения”. Для других, например для ментального пространства эпохи Ивана Грозного, авторство задано коллективным трудом историков, реконструирующих этот пласт прошлого и опирающихся на исторические документы — переписку Ивана Грозного и Курбского и т. п. (т. е. знания презентированы в общественном сознании не только в форме научных монографий, но и в произведениях художественной литературы, например в романе “Князь Серебряный” А. К. Толстого, или в искусстве игрового кино, например в фильме “Иван Грозный” С. Эйзенштейна). Общекультурное ментальное пространство как совокупность значений, образов, символов общественного сознания в той или иной степени полноты присваивается конкретным субъектом и, преломляясь через его систему ценностей, через его мировоззрение, приобретает тот или иной личностный смысл, задающий отношение субъекта к этой реальности и определяющий использование данного ментального пространства как исторической метафоры для категоризации последующих эпох.