На охоте

К вечеру мы пришли к краю озера, где были болота, - Герасим сказал, что здесь будет перелет уток.

Место поросло кустами ивняка, осокой. Небольшие плёсы. Герасим шепнул мне:

- Шаляпина надо подале поставить. Горяч больно, не подстрелил бы. Не приведи бог. Я с ним нипочем на охоту не пойду. Очинно опасно.

Вечерело. Потухла дальняя заря. Вдали с озера показалась стая уток. Летели высоко, в стороне от нас.

Вдруг раздались выстрелы: один, другой...

- Ишь что делает, - сказал стоявший рядом со мной Герасим, - Где же они от него летят! Более двухсот шагов, а он лупит! Горяч.

Утки стаями летели от озера через болото над нами, но все вне выстрелов.

А Шаляпин беспрерывно стрелял - по всему болоту расстилался синий дым.

В быстром полете показались чирки.

- Берегись! - крикнул вдруг Герасим.

Я выстрелил вдогонку чиркам. Выстрелил и Герасим. Видно было, как чирок упал.

Низко над нами пролетели кряковые утки. Герасим выстрелил дублетом и утка упала. Был самый перелет.

Пальба шла, как на войне...

Когда стемнело, Герасим, вставив в рот пальцы, громко свистнул. Мы собрались.

- Ну, ружьецо ваше, - сказал мне Шаляпин, - ни к черту не годится.

- То есть как же это? Это ружье Берде. Лучше нет.

- Им же стрелять надо только в упор. Погодите, вот когда я здесь построюсь, вы увидите, какое у меня ружьецо будет.

- Дайте-ка я понесу Федору Иванычу ружье, - лукаво сказал Герасим. И взяв ружье у Шаляпина, его разрядил. - Горяч очень!

Убитых кряковых уток и чирка мы на берегу озера распотрошили, посыпали внутрь соли, перцу и зарыли неглубоко в песок.

Василий Княжев и Герасим нарубили сушняка по соседству в мелколесье и развели на этом месте большой костер. Выла тихая светлая ночь. Дым и искры от костра нестись ввысь,

- А неплохо ты живешь, Константин, я бы всю жизнь так жил.

- Да, Константин понимает, - сказал Серов,

Разгребая колом костер, Герасим вытащил уток и на салфетке снял с них перья, которые отвалились сами собой. Из фляжки налили по стакану коньяку. Герасим сказал:

- Федор Иванович, попробуйте жаркое наше охотницкое.

И протянул ему за лапу чирка. Шаляпин, выпив коньяк; стал есть чирка.

- Замечательно!

- Чирок - первая утка, - сказал Герасим. - Скусна-а!..

В котелке сварился чай. Ели просфоры ростовские. А Василий Княжев расставлял донные удочки, насаживая на крючки мелкую рыбешку. Короткие удилища он вставлял в песок и далеко закидывал лески, с наживкой. Сверху удилища леске висели бубенчики.

- Надо расставлять палатку, - сказал я.

- Слышишь, звонит? - вскинулся Шаляпин и побежал к берегу.

- Подсачок! - закричал он с реки.

Большая рыба кружила у берега. Василий подхватил ее подсачком и выкинул на берег.

- Шелеспер.

- Ну и рыбина, это что же такое. Спасибо, Константин. Я даже никогда не слыхал, чтобы ночью ловили рыбу.

* * *

Шаляпину нравилось жить в деревне, нравились деревенские утехи - рыбная ловля и охота. Но только, надо правду сказать, рыболов Василий Княжев не очень долюбливал ловить с ним рыбу,

- Упустит рыбину, а я виноват. Вот ругается - прямо деться некуда! И деревенский охотник Герасим Дементьич тоже отлынивал ходить с ним на охоту. Говорил:

- Что я?.. Собака Феб, и та уходит от его с охоты. Гонит ее на каждую лужу: «Ищи!» А у собаки-то чутье, она ведь чует, что ничего нет, и не ищет. Ну и собака, значит, виновата. Я говорю: «Федор Иванович, ведь видать, что она не прихватывает - нету на этой луже ничего. Кабы было, она сама прихватывать зачнет. Видать ведь». - «Нет, - говорит, - здесь обязательно в кустах утки должны сидеть». Попали раз на уток-то, ну Феб и выгоняет. Так чисто войну открыл. Мы с Иваном Васильевичем на землю легли. А он прямо в осоку сам за утками бросился. Чуть не утоп. Раненую утку ловил. А та ныряет. Кричит: «Держи ее». Ведь это что - горяч больно. Герасим лукаво посмотрел на меня и продолжал:

- А незадача - бранится... Ишь мы с тобой пропели однова - Никольское, Мелоча и Порубь - восемь верст прошли, и - ничего, ты не сердишься. Закусить сели, выпили, это самое, коньячку, а с Шаляпиным трудно. Подошли с ним у Никольского - всего полторы версты, говорю - завернем, здесь ямка есть болотная в низинке - чирки бывают. Обошли - нет ничего. Он говорит: «Ты что меня гоняешь, так-то, зря? Где чирки? Что ж говорил? Зря нечего ходить». Идет и сердится. Устали, сели закусить. Он, значит, колбасу ест, ножом режет, из фляжки зеленой пьет. Мне ничего не подносит - сердится: «Попусту водишь!» А ведь птицу за ногу не привяжешь. Птица летуча. Сейчас нет, а глядишь, к вечеру и прилетела...

Впрочем, Герасим любил Шаляпина. Однажды он мне рассказывал:

- Помните, когда на Новенькую ехали, ко мне в Буково заехали, у нас там на горке омшайники большие. Шаляпин спрашивает: «Что за дома - окошек нет?» Говорю: «Омшайники в стороне стоят, туда прячем одежу и зерно - овес и рожь, горох, гречу. Оттого в стороне дерзким - на пожарный случай, деревня сгореть может, а одежина и хлеб - останется».-

«Покажи, - говорит, - пойдем в омшайник». Ну, пошли, отпер я ему дверь понравился омшайник Федору Ивановичу. «Хорош, - говорит, - омшайник, высокий, мне здесь поспать охота». Ну, снял я ему тулуп, положил на пол, подушку принес. «Вот, - говорит, - тебе папиросы и спички, не бойся, я курить не буду». Так чего! До другого дня спал. В полдень вышел. «Хорошо, - говорит, - спать в омшайнике. Мух нет и лесом пахнет».,» Потом на Новенькую мельницу, кады к Никон Осиповичу ехали, так говорил мне на лес показывал: «Я вот этот лес куплю себе и построю дом, буду жить. Хорошо тут у вас. Хлебом пахнет. Я ведь сам мужик. Вот рожь когда вижу глаз отвести не могу. Нравится. Есть сейчас же мне хочется»... Ну, значит проезжая село Пречистое, в лавочку заехали. А в лавочке что: баранки, орехи, мятные пряники, колбаса. Он и говорит Семену, лавочнику: «Раздобудь мне рюмочку водки». Тот: «С удовольствием. У меня есть своя» Вот он выпил, меня угостил. Таранью закусывали и колбасой копченой. Так заметьте: он все баранки, что в лавке были, съел, и колбасу копченую. Вот здоров! Чисто богатырь какой. «Герасим, - говорит, - скажу тебе по правде я делом занят совсем другим, но как деньги хорошие наживу, вот так жить буду, как сейчас. Здесь жить буду, у вас. Как вы живете». «Ну, - говорю - Федор Иванович, крестьянская-то жизнь нелегка. С капиталом можно». А видать ведь, Кистинтин Ликсеич, что душа у него русская. Вот с Никоном Осипычем - мельником - как выпили они и «Лучину» пели. Я слушал не утерпеть - слеза прошибает... А гляжу - и он сам поет и плачет...

* * *

В тишине ночи до нас донеслись голоса - по дороге к деревне Кубино кто-то ехал.

- Эвона! Знать, они там. Костер жгут.

Кто-то крикнул во тьме:

- Кинстинтин Лисеич!

- Это, должно быть, Белов кричит, - сказал Серов.

- Василий, - кричали мы, - заворачивай сюда.

Из-за кустов показалась лошадь. Возчик Феоктист и Василий, спрыгнув с тарантаса, подбежали к нам.

- Федор Иваныч, к вам из Москвы приехали. Велели, чтоб беспременно сейчас приезжали.

- Кто приехал?

- Велели сказать, что приехал Еврей Федорыч, он, говорит, знает, так ему и скажи.

Шаляпин нахмурился.

- А нынче какое число-то?

- Двадцать первое июля.

- Да разве двадцать первое? Ах, черт, а я думал восемнадцатое. Мне завтра петь надо в Москве. Обещал Щукину³⁰². В «Эрмитаже» в Каретном ряду. А я и забыл.

- Вот и Еврей Федорыч говорил: «Он, знать, забыл». По комнате ходит и за голову держится. Воду все пьет. Смотреть жалость берет: «Шаляпин, - говорит, - меня до самоубийства доведет. Скажите ему, что я деньги привез, три тыщи».

- А что же он сам сюда не приехал? - спросил Шаляпин.

- Хотел, да потом говорит: «Неохота ехать, у вас все леса тут, глухота, еще зарежут разбойники».

- Что нее, - в раздумье сказал Шаляпин, - ехать, что ли? И он смотрел на нас.

- Поезжай, Федя, - сказал я. - А что петь будешь?

- Сальери. Я один не поеду.

Доехав до деревни, наняли подводу. Дорогой я спросил Шаляпина;

- А кто этот Еврей Федорович?

- У Щукина служит. Не знаю.

Когда мы приехали ко мне, приезжий бросился к Шаляпину на шею.

- Федя, что ты со мной делаешь. Я же умираю! Щукин меня ругает. Все билеты уже проданы. Вот я тебе и денег привез. Едем, пожалуйста» - поезд в три часа из Ярославля на Москву. Утром приедем, репетиция будет,

- Ну какая там репетиция. Едем утром в десять часов - в шесть вечера будем в Москве.

- Ой, умоляю, едем в три. Умоляю!..

- Ну нет, брат, я есть хочу. Поезжай в три и скажи, что я приеду.

- Как же я без тебя приеду? Мне же голову оторвут! Пожалей меня! У меня порок сердца. Курить нельзя, вина пить нельзя, Икота начинается. Тебе кланяются Рафалли и Лева. Они так тебя любят, так любят, говорят: «Ах, Шаляпин, это же артист!!!»

- Ну-ка, давай деньги.

- Деньги вот. И расписку вот подпиши.

Шаляпин внимательно пересчитал деньги, положил в карман и долго читал расписку,

- Это что же за идиот у вас там такую расписку писал? Что это значит: «Сим солист его величества обязуется...»

Ой - сказал приезжий» - не угробливай меня, Федя, у меня порок сердца

Шаляпин усмехнулся, взял лист бумаги и написал другую расписку...