7.34. Краткий обзор

Долгое время техника предписания симптома применялась психиатрами интуитивно. Насколько нам известно, она была введена в литературу в 1925 году Данлапом (Donlap) (39, 40) в эпизоде, связанном с негативным утверждением. Его метод состоял в том, что для того чтобы заставить пациента что-то сделать, он сообщает ему, что он (пациент) не может это сделать. Франки (Frankl) (46, 47) относится к этому вмешательству, как к «парадоксальной интенции», но не предлагает логического обоснования ее эффективности. В психотерапии шизофрении подобная техника является важной тактикой прямого анализа Розена (Rosen) (129). Он относится к ней, как «reductio an absurum» или «повторное предписание психоза»; детальное описание его техники можно найти в пространном определении Шефлсна (137). Понятие «предписание симптома» было впервые представлено в работе Бейтсона по проекту «Семейная терапия в шизофрении». Эта группа точно вносит ясность в парадоксальную природу этой техники. Например, Хэйли (60, р. 20—59) показывает, что такой вид парадоксальных (251/252) предписаний играет важную роль фактически во всех техниках трансовой индукции и приводит много примеров его применения в гипнотерапии как из его наблюдений за техникой Милтона Эриксона (М. Erickson), так и из собственного опыта. Джексон написал работу о применении этого метода исключительно с параноидальными пациентами (71, 72, 77), и эта работа будет детально позже в этой главе описана. В более раннем докладе Джексон и Викленд (75) обсуждают подобные техники в семейной терапии.

7.4. Терапевтические двойные ловушки

Предписание симптома — это только форма многих различных парадоксальных вмешательств, относимых к понятию терапевтической двойной ловушки; в свою очередь, они, конечно же, являются только одним классом терапевтических коммуникаций, хотя существует много других подходов, традиционно применяемых в психотерапии. Если в этой главе мы и фокусируем внимание на парадоксальных коммуникациях, как на целебных факторах, то только потому, что с коммуникационной точки зрения существуют более сложные и сильные вмешательства, и поэтому трудно представить, что симптоматическая двойная ловушка может быть нарушена чем-то другим, противоположным двойным ловушкам или, что бесконечные игры завершаются чем-то менее сложным, чем контригрой (155). Similia similibus curantur — другими словами, было обнаружено, что то, что сводит людей с ума, должно, в конце концов, быть полезным в их движении к нормальности. Это не отрицает важности человеческого отношения терапевта к своему пациенту, или то, что твердость, понимание, искренность, теплота и сострадание не имеют место в этом контексте, ни того, что это подразумевает, а именно то, что все эти вопросы — хитрость, игры и тактики. Психотерапия немыслима без этих свойств в терапевте, и в последующих примерах (252/253) видно, что более традиционные техники объяснения и понимания часто работают рука об руку с посредничеством двойных ловушек. Однако предполагается, что одни эти свойства не достаточны для того, чтобы иметь дело с парадоксальными сложностями нарушенной интеракции.

По своей структуре терапевтическая двойная ловушка — это зеркальный образ ловушки патогенной (см. 6.431):

(1) Это предполагает напряженные взаимоотношения психотерапевтической ситуации, обладающей высокой степенью выживания и ожиданий для пациента.

(2) В этом контексте дается предписание, которое настолько структурировано, что (а) усиливает поведение, благодаря которому пациент надеется измениться и (б) предполагается, что это подкрепление — средство для изменения, и (в) поэтому создает парадокс, потому что пациенту сказано измениться, оставаясь не изменившимся. Он оказывается в сложной ситуации по отношению к своей патологии. Если он соглашается, то он больше «не может этому помочь»; он делает «это», как мы пытались показать, делает «это» невозможным, что и является целью терапии. Если он противится предписанию, он может делать так, только не поступая симптоматически, что и является целью терапии. Если в патогенной двойной ловушке пациент «осуждается, если он делает, и осуждается, если он не делает», то в терапевтической двойной ловушке он «меняется, если он делает, и меняется, если не делает».

(3) Терапевтическая ситуация защищает пациента от ухода или в противном случае, от аннулирования парадокса, комментируя его⁹³.

(253/254)

Следовательно, даже если предписание — логически абсурдное, то это — прагматическая реальность: пациент не может не реагировать на это, но также не может реагировать своим обычным, симптоматическим, образом.

Следующие примеры (7.5) показывают как терапевтическая двойная ловушка заставляет пациента выйти за рамки его дилеммы. Этот шаг, который он не в состоянии сделать сам, но который становится возможным, когда начальная система разовьется — или из-за индивида и его симптома, или из-за двух или более человек и их бесконечной игры без окончания (но наиболее часто комбинация из того и другого) — в огромную систему, которая теперь включает и постороннего эксперта. Это не только дает возможность каждому участнику посмотреть на старую систему со стороны, но и позволяет ввести метаправила, которые старая система не в состоянии создать внутри самой себя.

У терапевтических двойных ловушек существует очень много теоретических аспектов, практическое применение которых более сложный вопрос. Достаточно сказать, что выбор подходящего парадоксального предписания — крайне сложное занятие, и, если и остается незначительная лазейка, то у пациента обычно возникает сложность в ее опознании, и поэтому терапевту приходится планировать, как выбраться из неудачной ситуации.