3.52. Аналоговая коммуникация - это обращение к взаимоотношениям

В неопубликованном докладе Бейтсон высказывает гипотезу о том, что при переводе с одного вида коммуникации на другой возникает существенная ошибка. Она заключается в том, что аналоговое сообщение, как и цифровое, определяется как утвердительное или указывающее. Полагая, что это совсем не так, Бейтсон пишет:

«Когда осьминог или нация напускают на себя угрожающий вид, другие могут сделать вывод: «он сильный» или «он будет сражаться», но не это было исходным сообщением. Это сообщение само по себе не является указывающим, и лучше его рассматривать как аналог предложения или вопроса в цифровом материале».

Не следует забывать и то, что все аналоговые сообщения являются обращениями к взаимоотношениям и, следовательно, относятся к будущим правилам взаимоотношений, если вспомнить другое определение Бейтсона. Своим поведением, утверждает Бейтсон, я могу вспоминать или предлагать любовь, ненависть, сражение и т.д., но от тебя зависит, какой смысл -позитивный или негативный — ты придашь моему предложению. Именно это источник многочисленных конфликтов во взаимоотношениях.

3.53

Цифровой язык, как это следует из предыдущей главы, имеет логический синтаксис и, следовательно, подходит для коммуникации на уровне содержания. Но при переводе аналогового материала в циф(99/100)ровой должны быть введены логически истинные функции, отсутствующие в аналоговом виде. Это отсутствие наиболее заметно в случае отрицания, равнозначного цифровому «нет». Другими словами, в то время как очень просто передать аналоговое сообщение «Я тебя атакую», очень сложно сообщить «Я тебя не буду атаковать», подобно тому как невозможно ввести отрицательные величины в аналоговый компьютер.

В романе «Прибытие и Отбытие» Кестлера («Arrival and Departure», Koestler) герой, молодой человек, сбежавший с оккупированной фашистами родины и чье лицо обезображено пытками, любит красивую девушку. Он не надеется, что она ответит на его чувства, и все, чего он хочет, это быть рядом с ней и гладить рукой ее волосы. Она противится этим невинным попыткам, вызывая тем самым его отчаяние и страсть, пока он не добивается своего.

«Она лежит, отвернувшись к стене, ее голова находится в странном неестественном положении, как у куклы со свернутой шеей, и теперь наконец-то он может ласкать ее волосы, нежно и успокаивающе, как он всегда этого хотел. Потом он осознал, что она плачет, ее плечи вздрагивают от сухих, беззвучных рыданий. Он продолжал ласкать ее волосы и плечи и прошептал:

«Видишь, ты не хотела слушать меня».

Она внезапно выпрямилась, перестав рыдать:

«Что ты сказал?»

«Я сказал, все, что я хотел, это чтобы ты не уходила и позволила мне ласкать твои волосы и подавать тебе охлажденные напитки... Правда, это все, что я хотел».

Она зашлась в слегка истерическом смехе: «Боже мой, ты самый большой дурак, которого я когда-либо встречала».

«Ты злишься на меня? Не надо. Я не хотел тебя обидеть».

Она подтянула к себе колени, отодвинулась от него к стене. «Оставь меня. Пожалуйста, уходи и оставь меня на некоторое время». Она опять заплакала, (100/101) в этот раз намного тише. Он соскользнул с кушетки, присел на корточки на ковре, как раньше, но взял ее за руку, безвольно лежащую на подушке. Это была безжизненная рука, горячая от лихорадки.

«Знаешь, — сказал он, ободренный тем, что она не отдернула руку, — когда я был ребенком, у нас была черная кошечка, с которой мне всегда хотелось поиграть, но она так меня боялась, что всегда убегала. Однажды, хитростью, я загнал ее в детскую, но она спряталась под буфетом. Я пришел в ярость и отодвинул буфет от стены, по она спряталась под стол, тогда я опрокинул стол, разбил две картины, висевшие на стене, перевернул в комнате все вверх тормашками и погнался за кошечкой со стулом в руках. Затем в комнату вошла моя мама и спросила меня, что происходит. Когда я рассказал ей, что мне просто хотелось приласкать эту глупую кошечку, то получил хорошую взбучку. Но я сказал ей правду...» (85, р. 40-41).

Отчаяние героя из-за того, что его отвергают и неспособность доказать, что он не хотел причинить вред, приводят к насилию.

3.351. Выражение «нет» через непоявление. Наблюдая вслед за Бейтсоном за поведением животного, можно обнаружить, что единственный способ сигнализации отрицания заключается сначала в демонстрации или намерении действия, а затем в невыполнении его до конца. Такое «неразумное» поведение можно обнаружить не только в интеракции между животными, но и между людьми.

Мы наблюдали очень интересный коммуникационный паттерн для установления доверительных взаимоотношений между людьми и дельфинами семейства афалина. Он представляет прекрасный пример выражения «нет» в аналоговой коммуникации. Животные, очевидно, решили, что рука является наиболее важной и уязвимой частью человеческого тела. Каждый из них пытался установить контакт с незнакомцем, взяв его руку в пасть и не сильно стискивая ее челюстями. Острыми зубами при желании они могли бы полностью ее (101/102) откусить. Если человек подчинялся, казалось, что дельфин воспринимал это как проявление полного доверия. Его следующее действие заключалось в перемещении брюшной части своего тела (это его наиболее уязвимая часть, грубый эквивалент человеческого горла) на руку, ногу или ступню человека, сообщая ему, таким образом, свои заверения в дружеских намерениях. Совершенно очевидно, что каждый шаг этой процедуры чреват возможными недопониманиями.

Похожая форма взаимоотношений между человеком и трансцендентальностью выражена в первых строчках Дуинской Элегии Рильке, где красота переживается как отрицание сущего и возможное уничтожение:

Кто из ангельских воинств услышал бы крик мой?

Пусть бы услышал. Но если б он сердца коснулся

Вдруг моего, я бы сгинул в то же мгновенье,

Сокрушенный могучим его бытием. С Красоты начинается ужас.

Выдержать это начало еще мы способны;

Мы Красотой восхищаемся, ибо она погнушалась уничтожить нас³⁸ (126, р. 21, курсив наш).

3.532. Ритуал. Как подтверждает пример с дельфином, ритуал может быть промежуточным процессом между аналоговой и цифровой коммуникацией, воспроизводящим материал сообщения в скучной и стилизованной манере, нечто среднее между аналогом и символом. Иногда мы наблюдаем, как животные, например кошки, устанавливают определенные комплиментарные, но ненасильственные взаимоотношения благодаря ритуалу. Животное (иди самое молодое, или находящееся вне своей территории) падает на спину, выставляя яремную вену, которую безо всякого для него вреда берет в пасть другая кошка. Создается впечатление, что такую демонстрацию взаимоотношений «Я на тебя не собираюсь нападать» понимают оба; самое интерес(102/103)ное, что этот метод успешно применяется и в межвидовых коммуникациях (например, между кошками и собаками). Аналоговые сообщения в человеческом обществе часто принимают вид ритуалов, в которых материал как символической, так и цифровой коммуникации причудливым образом переплетается в форме раз и навсегда установленного канона.

Похоже, что проявляется тот же механизм в сексуальном мазохизме на патологическом уровне. Ритуал унижения и наказания, содержащий сообщение «Я тебя не уничтожу», является единственным убедительным и успокаивающим мазохиста средством аналогового отрицания, т.к. хотя бы на время прекращает воображаемый страх перед ужасным наказанием.