3.22. Обратное утверждение

Ситуация, изобилующая обратными утверждениями, описана в книге Л. Кэрролла «Сквозь зеркало и что там увидела Алиса, или Алиса в Зазеркалье», когда непосредственная коммуникация Алисы испорчена «промыванием мозгов» со стороны Черной и Белой Королев. Обе утверждают, что Алиса пытается что-то отрицать, и приписывают это состоянию ее ума:

«Я совсем не думала...» — начала было Алиса, но Черная Королева нетерпеливо прервала ее:

«Вот это мне не нравится! Ты должна была подумать! Как по-твоему, нужен кому-то ребенок, который не думает? Даже в шутке должна быть какая-то мысль, а ребенок, согласись сама, вовсе не шутка! Ты нас в этом не разубедишь, как ни старайся, хоть обеими руками!»

«Я никогда никого не разубеждаю руками!» — возразила Алиса.

«Никто и не говорит, что ты разубеждаешь руками! — сказала Черная Королева. — Я и говорю: руками нас не разубедишь».

«Она в таком настроении, — прибавила Белая Королева, — когда обязательно нужно с кем-то спорить. Неважно с кем — только бы спорить!»

«Злобный, отвратительный нрав», — заметила Черная Королева

И на минуту или на две наступила неловкая пауза²².

(71/72)

Можно только восхититься интуицией автора в постижении прагматических эффектов такого типа алогичной коммуникации, потому что после еще такой промывки мозгов он наконец позволяет Алисе потерять мужество.

3.23. Более широкие смыслы

Однако обсуждаемый феномен встречается не только в сказках или шизофренической коммуникации. Его участие в интеракциях между людьми намного шире. Попытки не общаться могут возникнуть в любом другом контексте, в котором происходит избегание обязательств, присущих всем коммуникациям. Типичная ситуация этого рода — это встреча двух незнакомых людей, один из которых хочет поговорить, а другой не расположен, например, два пассажира самолета, соседи по креслам²³.

Пусть пассажир А — это тот, кто не хочет общаться. Он не может сделать двух вещей: он не может физически покинуть поле действия, и он не может не общаться. Таким образом, прагматика этого коммуникационного контекста сводится к всего лишь нескольким возможным реакциям:

3.231. «Отказ» от общения. Пассажир А может, так или иначе, прямо дать понять, что он не заинтересован в общении, для чего ему потребуется мужество, поскольку правила хорошего тона этого не позволяют, тогда возникнет напряженная и растерянная тишина. Фактически, избежать взаимоотношения с В не удается.

3.232. Принятие общения. Пассажир А может согласиться на общение, проклиная себя за собственную слабость и соседа, но это нас не касается. Важнее для нас (72/73) то, что вскоре он поймет мудрость армейского правила: «если вас захватят в плен, сообщите только имя, звание и личный номер», потому что пассажир В не остановится на полпути и попробует узнать об А все, включая его мысли, чувства и убеждения. Если А начнет отвечать, то В будет безумно сложно остановить; факт хорошо известный благодаря «промывке мозгов».

3.233. Исключение общения. А может защитить себя с помощью техник исключения, т.е. сводя на нет собственные коммуникации или коммуникации других. Исключение включает огромное число феноменов коммуникации, такие как самоопроверженис, несовместимость, изменение тем разговора, отклонение от тем, незавершепие предложений, недопонимание, невразумительная речь, буквальная интерпретация метафор и метафорическая интерпретация сухих замечаний и т.д.²⁴

Превосходный пример этого типа коммуникации предложен в первой сцене фильма «Лолита», когда Куильти, напуганный вооруженным пистолетом Гум-берта, начинает нести вздор, в то время как его противник тщетно пытается четко изложить свое послание: «Смотри, я собираюсь тебя застрелить!» (Понятие мотивации вряд ли поможет разобраться, является ли это явной паникой или же умной защитой.) Другой пример такого очаровательного логического нонсенса предложен Льюисом Кэрролом в стихотворении, которое прочитал Белый Кролик:

При нем беседовал я с нею

О том, что он и ей, и мне

(73/74)

Сказал, что я же не умею

Свободно плавать на спине.

Хоть я запутался — не скрою, —

Им ясно истина видна;

Но что же станется со мною,

Когда вмешается она?

Я дал ей семь, ему же десять,

Он ей — четыре или пять.

Мы не успели дело взвесить,

Как все вернулись к нам опять²⁵.

И так дальше еще два четверостишья. Отрывок беседы с добровольным абонентом, очевидно испытывающим дискомфорт из-за вопросов, которые задает ему интервьюер, но считающим, что он должен на них отвечать, содержит, очень похожую как по форме, так и по недостаточности содержания коммуникацию:

Интервьюер: Как вам удается, мистер Р., жить в одном городе и с родителями, и со своей семьей?

Р: Ну, мы пытались, я имею в виду... я хотел бы, чтобы Мэри (его жена) руководила ими, а не мои руководили Мэри. Мне нравится навещать их, но я стараюсь это делать не очень часто... они точно знают, что... так было всегда, еще до того как мы познакомились с Мэри, и это принималось как факт — и нашей семье я — единственный ребенок, и они предпочитали никогда, для собственного блага, не вмешиваться. Я не думаю, что... в любом случае, я думаю, что всегда, в любой семье есть что-то лежащее в основе, мне все равно, в наше семье или любой другой. И это то, что Мэри и я чувствуем, когда мы... мы оба весьма требовательны к совершенству. И хотя опять, мы очень... мы... мы строгие и... мы ожидаем, что дети, как нам кажется, что если бы вам пришлось остерегаться — я имею в виду, если... у вас было препятствие в виде родни со стороны жены или мужа, мы чувствуем, нам приходилось видеть это у других, и мы... это то, что моя семья пыталась защитить, но... и, как здесь — (74/75) почему мы... Я не хочу, что мы надменны по отношению к людям (157, р. 20—21).

Неудивительно, что такой вид коммуникации типичен для всех, кто обращается за помощью или оказался в ситуации, когда чувствует себя обязанным что-то говорить, но в то же время хочет избежать обязательств, присущих всем коммуникациям. С коммуникационной точки зрения, следовательно, нет существенной разницы между поведением так называемого нормального человека, оказавшегося в руках интервьюера в ходе эксперимента, и так называемого психически нездорового человека, решающего такую же дилемму: или уйти, или не общаться, но по каким-то своим причинам несклонного поступать таким образом. В любом случае результат будет похож на бред, за исключением беседы с психически больным пациентом, поскольку интервьюер, если он -- психоаналитик, попытается истолковать все в понятиях бессознательных проявлений, а для пациента эти коммуникации — хорошее средство доставить собеседнику удовольствие с помощью искусного приема: «сказав что-то, ничего не сказать». Следовательно, анализ в понятиях «когнитивная недостаточность» или «иррациональность» игнорирует учет контекста при оценке такой коммуникации²⁶.

3.234. Симптом как коммуникация. Наконец, существует четвертый вариант, который пассажир А может использовать, чтобы защититься от болтливости В: он может (75/76) симулировать сонливость, глухоту, пьянство, незнание английского языка или любой другой дефект или неспособность, из-за которой, по вполне понятным причинам, общение невозможно. Во всех этих случаях сообщение выглядит примерно таким образом: «Я бы не против потолковать с тобой, но есть что-то, что мешает мне, что сильнее меня, и за это меня нельзя винить». У этого варианта есть одно «но»: А знает, что на самом деле он привирает. Но в коммуникационной «уловке» все станет на свои места, как только человек освободится от угрызений совести, убедит себя, что находится под влиянием сил, находящихся вне его контроля. Однако это слишком изощренный способ сказать, что у него психоневротический, психосоматический или психотический симптом. Маргарет Мид (М. Mead), описывая разницу между американцами и русскими, отметила, что первый сошлется на головную боль, чтобы не пойти на вечеринку, в то время как у русского действительно заболит голова. Психиатр Фромм-Райхманн (Fromm-Reichmann) в статье, не получившей широкой известности, указала на катотонический симптом как средство коммуникации (51), а в 1954 году Джексон отмстил эффективность использования истерических симптомов при общении пациента со своей семьей (67). Если читатель заинтересован в более углубленном изучении симптома как вида коммуникации, предлагаем ему обратиться к работам Заза (Szasz) (151) и Аттиса (Attiss) (3).

Может показаться, что коммуникационное определение симптома включает некое спорное допущение, что есть возможность убедить самого себя таким образом. Вместо того чтобы ссылаться на ежедневный клинический опыт, подтверждающий это предположение, обратимся к экспериментам Мак-Гинна (McGinnies) по изучению «защиты восприятия» (102). Испытуемого усаживали перед тахистоскопом, устройством, с помощью которого он мог видеть слова в маленьком окошечке в очень короткие промежутки времени. Сначала (76/77) определялся порог восприятия испытуемого с помощью предъявления нескольких пробных слов. Затем ему давалась инструкция сообщать экспериментатору, что он видит или думает, что видит во время каждого предъявления. Список слов состоял как из нейтральных, так и «критических», эмоционально окрашенных слов, например, «изнасиловать», «грязь», «проститутка». Сравнение узнавания испытуемым нейтральных и критических слов показало очень высокий порог узнавания последних, т.е. он «видел» незначительное число таких слов. Но это значит, что для того, чтобы «не узнать» как можно меньше социально табуированных слов, испытуемый должен сначала осознать, что они таковы, а затем убедить себя, что он не может прочесть, а, следовательно, произнести вслух. (В этом отношении напомним, что во время психологических экспериментов следует принимать во внимание контекст этих тестов.) Например, не должно быть и тени сомнения, что на испытуемого и его восприятие влияет, общается ли он с высушенным старичком-профессором, роботом или привлекательной блондинкой. В действительности, недавние исследования Розенталя (Rosenthal) (например, 130) в области взаимоотношений в процессе эксперимента выявили, что сложное и эффективное, хотя и неопределенное общение возникало даже в жестко контролируемых экспериментах.

Подведем итоги. Теория коммуникации представляет симптом как невербальное послание: я не хотел (или хотел) это сделать, это сделало что-то вне моего контроля, например, нервы, болезнь, тревожность, плохое зрение, алкоголь, воспитание, коммунисты или жена.