Осирис и исида (Культурологический анализ мифа)

"Та Кемет" — "Черная земля" — так поэтически именовали свою страну жители Древнего Египта. Это название-символ ассоциировалось у египтян с плодородием, жизнью. Насколько щедрой и обильной была почва Египта, благодаря ежегодным разливам Нила и усердному труду обрабатывавших землю людей, настолько же неисчерпаема и его культура, породившая многие памятники художественного слова, изобразительного искусства. Древнеегипетская литература одна из старейших в мире. Своеобразие и уникальность мифопоэтического творчества народа этой страны объясняется в первую очередь тем, что у него не существовало длительной предшествующей культурной традиции, поэтому египтянам не у кого было что-либо перенимать.

Египет — страна символа, а всякий символ обладает множеством смыслов, предполагая богатую палитру интерпретации. Не исключение и миф об Осирисе и Исиде, который можно трактовать и как сочинение, повествующее о взаимоотношениях богов, и как "культовый стержень" времен расцвета Древнего Царства, и как некую программу, определяющую мировоззрение человека того времени. Именно этот миф ярко и отчетливо демонстрирует основные закономерности жизни древних египтян, характер их верований и обычаев, их мироощущение и отношение к природе, друг к другу. Как и любой другой значительный культурный феномен, миф об Осирисе и Исиде выявляет определенную шкалу ценностей, ориентиров, детерминирующих поведение человека.

Попытка объяснить происхождение мира является существенной чертой мифопоэтического творчества древних народов. Не исключение и египетская мифология, закрепленная в канонических священных текстах. Древнеегипетский миф представляет собой строгую и исторически устойчивую систему религиозных верований, являющихся некой "официальной версией" толкования общего миропорядка. Незыблемость мифологических сюжетов ассоциируется здесь с неизменностью и справедливостью социального окружения.

Характерной чертой всякого мифа является синкретизм, то есть слитность различных его сторон: религиозно-культовой, утилитарной, эстетической, этической. Это текст, рассчитанный как на художественно-образное воздействие, так и на привитие читателю (слушателю) тех или иных взглядов и представлений (религиозных, нравственных, политических).

Письмо и литература, в понимании древних египтян, являются даром богов, эманацией божественного откровения. Творчество авторов того времени прикрывается именами богов Тота и Ра. Тот записал речи Ра и передал их людям, изобретя слова и проименовав вещи:"Ра изрек, и Тот записал".⁴⁴ Тот есть посредник между народом и Ра, причем только Ра обладает истиной. Человек пользуется языком, изобретенным Тотом, но не в состоянии постичь всей глубины смысла явлений, доступной лишь Ра. Таким образом, язык есть намек на истину, некая символическая система, скрывающая высшую мудрость Ра. Слово, в верованиях древних египтян, обладает магической силой. Именно безраздельной властью слова обусловливается начало всякого бытия, ибо бог творит посредством изреченного слова — "сердцем и языком". Всякая каноническая система, каковой является и мифология Египта, предполагает извечность существования мифа, поэтому, египетские тексты, как и вся литература Древнего Востока, анонимны в подавляющем большинстве случаев.

Сюжет мифа об Осирисе и Исиде полностью не сохранился до наших дней и составлен на основании многих источников: "текстов пирамид", фрагментов уцелевших папирусов, а также переложений более поздних авторов (в частности — трактата Плутарха "Об Исиде"). Вкратце общее содержание мифа таково.⁴⁵ Осирис, Сет, Исида и Нефтида являлись четырьмя детьми бога земли Геба и богини неба Нут. Осирис был первенцем Геба и поэтому он стал законным правителем Египта. Согласно упоминаниям в древнеегипетских текстах, Осирису приписывают то, что именно он, царствуя в Египте, отучил людей от дикого и примитивного образа жизни (в частности от людоедства), показал им как выращивать злаки и печь хлеб, сажать виноградники, дал им законы и учредил культ богов. Считается, что Осирис при помощи красноречия, песен и поэзии привлек на свою сторону большинство племен.

Сет, желавший править вместо Осириса, придумал способ погубить его. После победоносного возвращения из похода в Азию, Осирис устроил пир. Сет, в сопровождении 72 соумышленников, явившись на пир с великолепно украшенным сундуком (очевидно саркофагом) заявил, что подарит его тому, кто сможет в нем разместиться так, чтобы не осталось свободного места. Саркофаг был тайно сделан по мерке Осириса и, естественно, пришелся ему впору. Когда царь в него улегся заговорщики захлопнули крышку, залили ее свинцом и бросили саркофаг в воды Нила. Течением сундук прибило к берегу, и растущий там куст вереска охватил его своими ветвями. Верная супруга Осириса — Исида, нашла тело мужа, извлекла чудесным образом сокрытую в нем жизненную силу и зачала от мертвого Осириса сына, названного Гором. Когда Гор подрос, он победил Сета. Вырванное у него Сетом во время битвы око, сын дал проглотить мертвому отцу. Осирис ожил, но не захотел продолжать править на земле. Поэтому, передав трон Гору, он стал царствовать в загробном мире.

Разумеется, миф изобилует многочисленными подробностями и существует во всевозможных вариантах. Однако, общая схема повествования не нарушается.

Сначала культ Осириса был учрежден в Дельте (местный бог города Джеду — Бусириса) и явился собирательным образом богов, популярных в поселениях Дельты. Характерными чертами культа Осириса являются культ царя и культ бога производителя. Благоденствие и процветание Египта во многом зависело от природных условий этой страны: стихии Нила и стихии Солнца. Эти два фактора определяют основу жизни египтян. Нил и Солнце в мифологии выступают как человекоподобные боги Хапи и Ра. Таким образом, история богов уподобляется природному процессу. Согласно космогоническим представлениям народа Египта, сотворению мира предшествовал хаос воды, погруженный в вечную тьму. Появление света, источником которого было Солнце, означало выход из царства Хаоса.

Эти воззрения соответствуют природным стихиям, обуславливающим ежегодный разлив Нила. Илистые воды реки покрывали всю долину, а отступая, вода давала простор для пахоты. Таким образом, выход Нила из берегов ассоциировался у египтян с актом сотворения мира, повторяющимся каждый год.

Слава тебе, Хапи!

Ты пришел в эту землю,

Явился, чтоб оживить Египет.

Бег его таится, подобно мраку

Среди дня, когда слуги его воздают хвалу ему.

Он орошает поля, созданные Ра,

Чтобы дать жизнь каждой козе,

Он поит пустыню и сушь...

(Восхваление Нила)⁴⁶

В этом контексте, вражда между Осирисом и Сетом выступает как противостояние Космоса и Хаоса — крайних противоположностей космогонического процесса. Сет, в египетской мифологии, бог пустыни, засухи, бури. В фигуре Сета представлен набор отрицательных атрибутов. Осирис, бог плодородия, природы заключает в себе положительные качества. Осирис и Сет, в конечном итоге, олицетворяют раздвоение "первобытного холма" — земли, возникшей из водной стихии бога Нуна. Этот процесс — есть проявление бесконечной смены времен года: разлива Нила и расцвета природы, а затем засухи, несущей страдания и смерть. Побежденный сыном Осириса — Гором, Сет каждый год стремится вернуть себе былую власть, но неизменно терпит поражение. Иногда имя Осириса отождествляется со стихией Нила. Вот как называет своего мужа Исида:

Ты больше, чем боги,...

Нил — истечение твоего тела,

Оживляющий знать и народ,

Владыка пищи, господин растений,

Великий, древо жизни,

Дающий жертвы богам,

И приношения — духам.

(Плач Исиды и Нефтиды)⁴⁷

Подобные представления из космогонических, объясняющих глобальные процессы мироустройства, переносятся и на понимание единичной, конкретной жизни человека. Культ Осириса непосредственно связан с заупокойным культом Древнего Египта, пафос которого сводился к отрицанию смерти, утверждению торжества жизни. Рождается вероучение, согласно которому умершего ждет воскресение: дух мог вернуться в тело, подобно тому, как Нил ежегодно возвращается на орошаемую им землю.

Жизнь и смерть, таким образом, выступают как бесконечное порождение друг друга: смерть есть одновременно и предел, и порождение новой жизни, а жизнь имеет своим источником смерть и, в конечном итоге, ведет к смерти. В египетском пантеоне два бога воплощают эту необычайной глубины идею: бог Солнца Ра, спускающийся в царство мертвых, и бог загробного мира Осирис, вечно умирающий и воскресающий.

В новом представлении о смерти, в осознании границ земной жизни отражается стремление народа Египта преодолеть смерть, установить единую логику, подчиняющую себе круговорот природы и круговорот жизни. Это подразумевает выход за пределы наличного бытия, ибо египтяне придерживались воззрения, согласно которому существует самостоятельное царство мертвых, пребывающее наряду с эмпирической реальностью. В этом царстве устраивается суд над мертвыми, где председательствует Осирис — "правитель преисподней". Вот как обращается Осирис к Ра:"...Истина погружена внутрь преисподней!... Что до этой страны, где я нахожусь, то она полна свиреполикими гонцами, и они не боятся никакого бога и никакой богини. И я заставлю их выйти, и они принесут мне сердце каждого, творящего злые дела, и они пребудут здесь со мною".⁴⁸

Таким образом, Осирис предстает одновременно как бог и как "царь смертный", по воскресающий для вечной жизни, что соответствует широко распространенной в Египте идее о божественной сущности фараона. После смерти, он также как и Осирис оживал, чтобы продолжать царствовать в ином мире. Позднее, умерший фараон именовался Осирисом, а начиная с эпохи Среднего царства, каждый умерший отождествлялся с этим богом: "После обозначения его как Осириса, произносится личное имя данного лица. И человек, соединяющийся с вечным мировым порядком, сам себя именует также Осирисом:"Я есмь Осирис N. Возрастает под цветущей смоковницей имя Осириса N".⁴⁹

Осирис живет в душе любого человека. Телесная оболочка есть "дом" Осириса. Поэтому Осирис не только извне, как всемогущий бог, направляет и наставляет людей, но, что особенно важно, и изнутри дает каждому нравственные ориентиры поведения. В этом аспекте, Борьба Осириса и Сета может быть истолкована как борьба добра и зла в сердце и уме личности. Ибо, если в образе Осириса соединены все положительные качества, то Сет есть воплощение отрицательных свойств человеческой натуры.

Для того, чтобы жизнь продолжалась после смерти необходимо позаботиться о сохранности тела, так как тело — есть творение бога. С разложением телесной оболочки, согласно верованиям египтян, нарушается связка душа (Ба) — тело и, следовательно, элиминируется главное условие загробной жизни. Поэтому в Египте был выработан сложный погребальный ритуал, включающий мумифицирование, создание скульптурных портретов, главная цель которых — увековечить тело (Сах).⁵⁰

Заупокойный культ, связывающий воедино душу и телесную оболочку, является ярким примером магического мышления, в основе которого лежит тождество между оригиналом и его словесным или материальным обозначением. Скажем, повреждение мумии или скульптурного портрета ведет, как считали жители Древнего Египта, к причинению вреда душе. Аналогично — искажение, стирание имени на гробовой плите, наносит ущерб и человеку — носителю данного имени. Действие магии распространяется не только на людей, но и на богов. Недаром Исида, жена Осириса, считалась у египтян покровительницей магии. По легенде, Исида узнала сокровенное имя бога Солнца Ра и тем самым обрела свою силу, ибо в Египте считалось, что познание подлинного имени какой-либо одушевленной сущности дает неограниченную власть над нею. Поэтому в древних текстах Осирис называется "многоименным", "дивным образами", прямо не указывая на подлинное имя бога. Вот как обращается к Осирису Тот: "Телец; Лев охотящийся для себя; Владыка обеих диадем; Защитник богов, огибает он обе земли; Золотой Гор; Создатель людей во времена предвечные; царь Верхнего и Нижнего Египта; Телец гелиопольский...; Сын Птаха; Плодоносный землями...".⁵¹ В конце последнего зимнего месяца "хойяк" — начале первого весеннего месяца "тиби" совершались мистерии Осириса. Обычно представление разыгрывалось на берегу священного храмового пруда. Жрицы в образах Исиды и Нефтиды воспроизводили поиски и оплакивание бога, воплощенного в своей статуе. Отметим, что плач жены и сестры Осириса заключает в себе магическое значение: с одной стороны, это предельное выражение глубокой скорби, тоски по умершему, но с другой стороны, оплакивание хранит в себе животворную силу, призывающую Осириса "вернуться в свой дом" и пробуждающий в нем жизнь:

О прекрасный юноша, приди в свой дом!

Давно уже, давно мы не видим тебя!

О прекрасный сотрясатель систра, приди в свой дом!

Прекрасный юноша, ушедший безвременно,

Цветущим, не во время свое!...

(Плач Исиды и Нефтиды).⁵²

Исполнителями ролей богов Гора и Сета были жрецы. Теоретически роль Гора должна была исполняться царствующим фараоном, однако обычно его заменял один из главных жрецов храма. В ходе представления воспроизводилась битва Гора с Сетом, завершающаяся победой сына Осириса. Заканчивалось представление водружением фетиша Осириса — столба "джед", символизировавшего возрождение бога и, опосредованно, всей природы.

В дни мистерий Осириса справлялись коронационные обряды, где молодой фараон выступал в роли Гора, а умерший изображался Осирисом на троне. Кроме того, те двенадцать дней, в течении которых, согласно мифу, находили части тела Осириса, отмечались в Египте ежегодно в четвертый месяц весны как Двенадцать дней Пахоты.

По господствовавшим в Египте представлениям, Гор был прообразом каждого царствующего фараона и служил неким нравственным образцом для повелителей страны. В сложной царской титулатуре фараон именовался Гором. Идеи о неразрывной связи сына Осириса и владыки Египта имели, по сути, политическую направленность: превознося Гора как воплощение благородства, могущества и сыновней преданности, жрецы славили любого царя, отождествлявшегося с богом. Это, в конечном итоге, должно было укрепить авторитет власти. Недаром в мифологическом сюжете Гор именуется "твердым сердцем и правогласным правителем":

И владеет он землей до границ ее.

Небо и земля под властью его,

Подчинены ему люди, народ, смертные и человечество,

Египет и народ островов моря,

И все, что обтекает солнце, под властью его.

(Гимн Осирису)⁵³

Мистерии в понимании древних египтян, есть шаг к низведению на землю божественного смысла, так что он обретает конкретные, зримые формы. Кроме того, мистерии были прообразами театрального действа, разыгрывавшегося строго по существующему сценарию. На стенах храмов, многочисленных заупокойных плитах, в свитках папирусов сохранились тексты, сопровождающиеся изображениями, дающие указания о том, как следует исполнять ритуал.⁵⁴

Отметим, что реальное озвучание древнеегипетских текстов практически недостижимо, ибо в иероглифической письменности египтян не существовало знаков для обозначения гласных звуков. Поэтому любое прочтение литературного памятника того времени содержит в себе элемент условности и произвольности.

Основываясь на переводах древнеегипетских текстов, можно сказать, что поэтическая речь египтян поразительно осязаема, выразительна и образна. Неожиданные сравнения, пышные метафоры делают ее необычайно живой и гибкой. Авторы прибегали к специальным стилистическим приемам: Повторениям, игре слов, аллитерации, параллелизму членов, имеющих помимо чисто художественного эффекта, глубокое магическое значение.

Параллелизм, создающий своеобразие речевого ритма, является одним из самых распространенных способов организации литературного произведения

При тебе твое сердце, Осирис,

При тебе твои ноги, Осирис,

При тебе твоя длань, Осирис.

И владеет он собственным сердцем,

И владеет своими ногами,

И владеет своею рукой.

(Воскресение Осириса.)⁵⁵

Специфические приемы и фигуры речи, используемые в творчестве древнеегипетских авторов позволяют им не только особым образом структурировать текст, но и дают возможность придавать произведению уникальную силу художественной выразительности.

Всякий миф основан на закономерностях, суть которых — столкновение коренных противоречий "логики мифа" и "логики, здравого смысла", базирующихся на диаметрально противоположных представлениях о времени, пространстве, причинности.⁵⁶ Миф "играет" этими категориями. Время и пространство могут, к примеру, сжиматься, или ,наоборот, растягиваться. Так, Осирис, родившись младенцем, взрослеет только до определенного возраста, переставая стареть. Однако, мы ничего не знаем о детстве Ра, но, согласно легенде, к моменту, когда Исида выведала его сокровенное имя, бог Солнца был уже дряхлым стариком. В мифе снимается вопрос о том, можно ли одновременно жить и оставаться умершим. Поэтому, собрав части тела Осириса и произнеся магическое заклинание, Исида призывает "животворный дух" вернуться в тело покойного бога, что позволило ей зачать ребенка от мертвого Осириса. Только окончательная победа Гора над Сетом и чудодейственная сила ока Уаджет сверхъестественным образом воскрешает законного правителя Египта.

Единственный закон, имеющий право на существование в мифе, заключается в "абсолютной силе творческой воли, желания".⁵⁷ Миф опрокидывает общепринятые представления о причине и следствии, рассуждения о возможности или невозможности преодоления какого-либо препятствия. Разве можно рационально объяснить как удалось Изиде собрать части тела Осириса, а Гору оживить отца? Особая логика чудесного в мифе подсказывает, что "чудесное... можно одолеть только чудесным способом".⁵⁸ Миф "смещает" традиционные для формальной логики системы ценностей, явленные в таких бинарных оппозициях как: явное/тайное, естественное/противо­естественное, последовательное/непоследовательное, разум/безумие, реальное/ирреальное. Всякое желание "объяснить" миф заведомо обречено на провал. Невозможно постичь глубину и совершенство мифа, раскрывая уникальную природу этого комплексного феномена сквозь призму идеологии и религии или сетовать на то, что "труднее всего усваивать мифологию из-за ее алогичности".⁵⁹

Миф, в отличии от сказки, не есть только фантазия, "чистая выдумка". Это сложный итог о-своения человеком окружающей реальности, о-сознания своего места в мире. Ощутив загадочность и, следовательно, "чуждость" действительности, миф уникальным способом пытается ее вы-явитъ, об-наружить и, тем самым, сделать доступной для созерцания каждого. Но энигматическая (загадочная) природа реальности поистине неисчерпаема, поэтому миф содержит в себе мириады возможностей толкования его смысла.

Египетская культура существенным образом повлияла на возведение здания античности, а позднее и христианства. Воздействие культа Осириса прослеживается при анализе многих образов христианской иконографии. Выстраиваются любопытные параллели между изображением суда, где председательствует Осирис и представлениями о страшном суде в христианском учении; образ Исиды с младенцем Гором несомненно предопределил создание образа богоматери. Миф об Осирисе и Исиде является одним из тех памятников культуры, в которых предельно отчетливо отражается все своеобычие и колорит Древнего Египта, наиболее емко раскрывается загадочная и могущественная сила искусства, образно выявляющего сущность эпохи.

ПАМЯТНИКИ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ КУЛЬТУРЫ

СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

Н.В. Григорьев

"ЧИСТОСЕРДЕЧНЫЙ ДАР"⁶⁰

(Христианское миросозерцание в памятниках культуры средневековой Европы)

"И пользующиеся миром сим, как не пользующиеся; ибо проходит образ мира сего."

(ап. Павла 1-епосл.коринф.7:31)

Эта статья о трех ветвях могучего Древа — Древа⁶¹ христианской культуры. Через малые листья и почки⁶² этого Древа хочу я показать не только вид⁶³ этих ветвей, но и образ и подобие⁶⁴ всего Древа, и, если будет дано, смысл⁶⁵ его.

Для размышления и экзегезы выбираю я три текста: для Западной Европы — "Видение Тнугдала"⁶⁶ и готический храм⁶⁷; для Византии гимн св. Иоанна Дамаскина "На последование погребения"⁶⁸; для Древней Руси — апокриф "Хожение Богородицы по мукам"⁶⁹ и икону "Владимирской Божьей матери".⁷⁰

Я отдаю себе отчет в том, что иные будут говорить о произволе выбора, иные о произволе толкования,⁷¹ но я вижу и чувствую культуру Средних веков именно так и именно через эти памятники. Более того, я люблю эту культуру и не скрываю этого, ибо "если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание.., а любви не имею — нет мне в том никакой пользы" (ап.Павла 1-е поел, коринф. 13:2-3).

* * *

"...Богородица воздела руки к благодатному Сыну своему и сказала: "Помилуй грешников, Владыка, так как я видела и не могу переносить их мучений, пусть буду и я мучиться вместе с христианами".

"Хожение Богородицы по мукам"

Текст, лежащий передо мною, рисует мир странный и страшный, мир стоящий на перепутьи, вернее встретивший в пути Иное, и это Иное влечет его и страшит одновременно. Благая Весть провозглашена и уже услышана, но еще не прочувствована, не принята. Мир живший суетным своеволием⁷² не может, а иной раз и не хочет принять свободу послушания и сам убеждает себя... Но как? Через Пречистую Деву!

Богородица молится на горе Елеонской,⁷³ чтобы сошел архангел Михаил и поведал о муке земной и небесной. Славянин не очень понимал, как и почему душа наказывается, куда улетучивается Воля. Для него весь мир един, его миросозерцание не структурирует его, дух его телесен и чревен. Христианство, в том числе и в этом тексте, мир видит как мир дольний и мир горний, а человек и здесь и там, только в дольнем мире душа его соединена с телом, а в горнем она бестелесна. Текст именно наполнен Благой вестью, он и начинается с обращения архангела Михаила к Богородице: "Радуйся завершение Отца..." и Пречистая отвечает ему:"Радуйся ты, архистратиг, первый воин, служитель невидимого Отца и светильник...". И здесь закладывается скрепа культуры:"Всегда радуйтесь" (ап.Павла 1-е поел. фес.5:16). Богородица молится и ждет рассказа о муках, но чистая радость, радость Благой вести выше всего. И на иконе Промысел Божий отпечатавшись в печали глаз Ее, наполняет все это золотистое пространство Света чистой, предвечной радостью, такой какая она была до грехопадения, "печаль моя светла...".

В тексте, в описаниях и перечислениях мук, сквозит мировой смысл страдания, какой оно приняло после грехопадения. Страшны муки грешников, иной раз кажется,⁷⁴ за какие мелкие грехи карается человек: проспал заутреню и сплетничал! Но ведь для читателя это не мелкие грехи, а воплощение греховности, и что печалиться об этих муках, если Христос безвинно претерпел крестную муку! И дело тут не в конкретном грехе, грех может быть вольным или невольным, но он все равно грех! Вот Богородица видит муки тех, кто не вставал к заутрене. "И сказала святая Богородица: "Но если кто не может встать, то какой грех сотворили они?" И ответил архангел Михаил: "Послушай, святая, если у кого загорится дом с четырех сторон, и обойдет его огонь кругом, и сгорит этот человек, так как встать не сможет, то он не грешен". Грешники во "тьме великой" потому что забыли заповедь:"И не участвуйте в бесплодных делах тьмы..." (ап. Павла посл. к эфес. 5:11) и не задавали себе за вечерней молитвой вопрос:"...свет, который в тебе, не есть ли тьма?" (от Луки, 11:35).

Конечно для славянских неофитов это неявно и неясно, телесность язычества не дает сразу уйти, и тогда русич читает в тексте о конкретных муках, и это не натурализм, а необходимость выявить в культуре, еще не до конца христианской⁷⁵, конкретность и явленность греха. Дохристианская культура⁷⁶, с одной стороны, привыкла к конкретности⁷⁷ наказания⁷⁸, а с другой, не ощущала конкретности помысла, мотива, выбора. Поэтому слова Богородицы "Пусть будет так по заслугам их" соединяют дохристианское сознание неофита с христианской проповедью, ведь слова эти Пречистая Дева говорит сквозь слезы. Немыслимое для язычества соединение наказания и прощения; наказание как прощение, наказание как искупление. Эта двойственность культуры выражается в перечислении языческих богов, в определении язычества как греха:"Это те, кто не веровали в Отца и Сына и Святого Духа, забыли Бога и веровали в то, что сотворил нам Бог для трудов наших, прозвав это богами...".⁷⁹ Это двоеверие, переходящее в неверие вообще⁸⁰, это внешняя вера, светильник спрятанный⁸¹. Именно поэтому так гневен апокриф на отступников. В огне те, кто клялись на кресте, но клятву не держали и лжесвятые "...они лежали, объятые огненным пламенем и поедаемые червем неусьшающим... Это те, кто имеет образ ангельский и апостольский⁸², на земле назывались славными именами патриархов и епископов, и говорили им: "Благословите, отцы святые"; но на небесах они не звались святыми, так как не сделали ничего, чтобы иметь ангельский и апостольский образ, за это и мучаются так".⁸³ Для культуры этой и ангелы⁸⁴ сторожащие грешников несут обет послушания и страдают во тьме⁸⁵ " ...спокон века света не видели" и скорбят о грешниках.

Да, грехопадение имеет мировой смысл и вызывает оно скорбь и стенание и чинов ангельских, и всякой божией твари, но ведь есть искупительная жертва! Русич, принявший, но еще не приявший христианство, понимал это через образ Пречистой Девы. Не случайно иконы Богоматери стремительно распространяются по всей Руси. И именно через нее, "завершение Отца, обитель Сына, стоящую выше всех у престола Божьего", культура эта обретает веру в спасительность чужой воли⁸⁶, в сладость подчинения и послушания воле Господней. Русич, как Дитя малое дает руку Спасителю и идет обручь с ним. Здесь начало и исток русской культуры — своеволие раба сменяется свободой⁸⁷ человека, вольно выбирающего свой удел и ответственность за него, и обретающего спасение⁸⁸. В русской культуре закладывается ее смысл на добрые шесть веков⁸⁹. Мягкость и сострадание в христианском смысле этих слов составляли суть этой культуры. Милосердие сквозит в иконах Богоматери, но это милосердие совершенно ничего общего не имеет с себялюбивым новоевропейским гуманизмом: чистая, духовная, умная любовь в единстве сладости и муки Богородицы⁹⁰ и прильнувшего к ней Сына. Новоевропейское сознание, глядя на икону, старается не вспоминать — "кто любит отца и мать более, нежели Меня, не достоин Меня..."(от Матфея 10:37) и "...некто сказал Ему: вот Матерь твоя...Он же в ответ говорившему — кто матерь Моя...?"(от Матфея 12:47-48) и забывает пророчество Симеона "...и сказал Марии, Матери Его: се, лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий, — И тебе Самой оружие пройдет душу, — да откроются помышления многих сердец" (от Луки 2:34-35). Ведь точно между сонмом небесных сил и между людьми — пропасть... В русской культуре она закрыта идеей восприимства душ Богородицей и Спасителем. Спаситель принес искупительную жертву на кресте, но разве не была эта жертва и жертвой Пречистой Девы?! Ведь тогда, когда она предалась, растворилась в воле Бога, приняв Благую весть, она искупила грех Праматери Евы, и в нашем тексте Богородица говорит: "Единственную молитву обращаю к Тебе, чтобы я могла войти и мучиться с христианами, потому что они назвались чадами Сына моего." Русское сердце взросло на этой умной любви, построило мир, который жил в терпении и ожидании, но и творил это терпение. Стойкость русской культуры — во всечасном знании, и чувстве., что "и отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет; ибо прежнее прошло" (Откр. св. Иоанна Богослова 21:4). Как бы низко ни падала Русь, как бы не грешила и не ломалась она, но свет, дивный свет нетварного Бытия сквозит в тварных созданиях ее культуры.

* * *

Тень меня покрывает, но я истину вижу: Ничего в ней другого, кроме твердой надежды. А какая надежда? Та, что очи не видят. Что же это такое? Жизнь любимая всеми. Ну а жизнь — что такое, как не Бог, всех Создатель Полюби его сердцем, ненавидь же весь мир сей. Мир есть смерть: разве стоит то любить, что преходит.

преп. Симеон Новый Богослов(949-1022) "О том, что возлюбивший Бога ненавидит мир".

Культура христианского европейского Востока это культура шока, удара. Мир, "настигнутый радостью".⁹¹ Благой Вести, не был готов к ней, радость всегда нечаянна и не всегда узнаваема, но... тот мир, куда она пришла, не только не ждал ее, но и противостоял ей. Весь уклад, вся культура — "мудрость еллинская" были направлены на внешний, тварный мир, а именно этот мир, с точки зрения христианства, был пристанищем греха, был отдан во власть Сатаны, имевшего титул "Князь мира сего". И именно этот мир не принял Христа и его жертвы, и мир этот был обречен.⁹² Брань между силами Света и Тьмы шла в нем, но главное — шла в душе каждого из людей, мир шел к гибели и гибель эта нуждалась в осмыслении⁹³, ибо стала смыслом и солью бытия⁹⁴. Здесь, именно здесь, непереносимая для язычника парадоксальность христианства, ведь "... так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного, дабы всякий, верующий в него, не погиб, но имел жизнь вечную (от Иоанна 3:16), и "не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей" (1-е ап.Иоанна Богослова 2:15). Все огромное пространство Восточной Римской империи, а затем Византийской империи содрогалось в судорогах смены времен, пронзительность⁹⁵ этой смены ощущал на себе всякий: от императора до раба, от анахорета до патриарха. Мир стал полем Брани, и воистину это были "дни скорби и гнева"⁹⁶. Единственной надеждой и утешением было обещание Царства Небесного, и человек бился, не в силах понять и приять эту надежду.

Итак, св. Иоанн Дамаскин — гимн "На последование погребения". Человек умирает, уходит в иной мир, где ждет его не холодное бесчувствие Линда, а новое, истинное бытие. Что испытывает в этот миг умирающий и люди вокруг него?⁹⁷ Вечный вопрос жизни и смерти становится личным вопросом каждого⁹⁸. Что есть жизнь для христианина? Можно ответить просто: преуготовление смерти, но... это не объясняет саму внешнюю жизнь. Ромей⁹⁹ видит в мире мешанину добра и зла, радости и печали. В нашем тексте читаю:

Сладость какая в жизни сей

пребывает с печалью не смешана?

Слава какая стоит на земле

нерушимо, незыблемо?

Все теней немощнее,

все призраков лживее.

Миг единый, и наследие приемлит смерть!

(глас 1-ый)

Да, все это так¹⁰⁰, но смысл земной жизни в жизни тела, тело и душа неслиянны¹⁰¹, но они нуждаются друг в друге, по крайней мере в дольном мире, а ведь горний и дольний миры переплетены, и судят человека по делам в дольнем мире, но обретается он после в горнем. Поэтому мир этот христианство переворачивает, мир есть наши дела в нем, не мир плох, а человек, ибо зло и вошло в мир грехопадением прародителей Адама и Евы¹⁰². И расставание души с телом есть исход и борьба. Это не смерть в языческом понимании, но успение. Св.Иоанн Златоуст пишет:"Почему же смерть христову апостол¹⁰³ назвал смертию, а нашу успением?...Говоря о Христе, он употребил слов о: "смерть", чтобы показать действительность Его страданий, а о нас — "успение", чтобы умерить нашу скорбь. Там, где уже свершилось воскресение, он смело употребляет слово "смерть", а там, где воскресение есть предмет надежды, употребляет слово "успение", самым названием и утешая нас и укрепляя благие надежды"¹⁰⁴. Именно поэтому византийская культура так направлена на дух и преуготование иной жизни¹⁰⁵. Человек в этом мире становится христианином в ощущении смерти не потому, что он не хочет жить, а потому что хочет, он помнит: "Бог не есть Бог мертвых, но живых" (от Матфея 22:32), и знает, что "увидит благость Господа на земле живых" (Пс.26:13). Эта надежда, теплая и близкая, согревает византийскую культуру, согревает ромея, слишком близко и часто видящего и слышащего как "Seva sonare verbera, turn stridor ferri tractaque catenae"¹⁰⁶. Эта надежда питает культуру, для которой размышление о смерти становится надеждой на Воскресение.

Особо св.Иоанн Дамаскин размышляет о сущности телесности¹⁰⁷. Человек, созданный по образу и подобию Божиему¹⁰⁸ и поэтому уже прекрасный и телесно¹⁰⁹, он видит красоту, но красоту преходящую, внешнюю, хотя... парадоксальность в том и заключена, что эта красота, хоть и отягощенная грехом, но красота. Поэтому понятен плач по ней:

Плачу и рыдаю,

когда мыслию объемлю смерть

и вижу в гробах лежащую

человеческую нашу красоту...

(глас 8)

и тем не менее он видит за этим тлением "таинство дивное" (глас 8), ибо наступит рано или поздно, в час урочный, Богу ведомый, Воскресение преображенной, безгрешной плоти. И как обещание этого преображения — чудесные мощи праведников, плоть, победившая грех, "ибо... нынешние временные страдания ничего не стоят в сравнении с той славою, которая откроется в нас" (ап. Павел, К римл.8:18). Это соучастие в Божественной Воле, порождающее всю полноту человеческого бытия, отраженную и в самом языке: СОстрадать, СОумереть, СОвоскреснуть¹¹⁰.

Христианство вообще, и византийское в частности, живет в надежде¹¹¹ на исполнение эсхатологической полноты. "Новая жизнь"¹¹², во всей полноте теплой надежды, дает человеку радость нынешнего бытия, силу идти вперед, когда сзади только руины и тьма, а впереди Свет — Свет, который даже и не светит, но наполняет все его существо, изгоняя древние страхи и наследие тьмы. Он может вслед за св. Иоанном Златоустом¹¹³ повторить слова Писания:" Смерть! где твое жало? ад ! где твоя победа?" (ап.Павел 1-е поел, коринф. 15:55) и с этой надеждой строить здание культуры чистое от греха и всякой нечистоты¹¹⁴.

* * *

"Горе миру от соблазнов, ибо надобно придти соблазнам; но горе тому человеку, чрез которого соблазн приходит".

(от Матфея 18:7)

Европейский Запад на заре средневековья имел достаточно отличный от восточноевропейского духовный и культурный опыт. Крушение Римской империи, нашествие неведомых племен, их бытие на землях бывших римских провинций¹¹⁵ и самого Рима, наконец, непростой ход христианизации Запада, породивший в определенный момент всесилие арианства¹¹⁶ — все это выразилось в специфических культурных идеях и формах. В "Видении Тнугдала"¹¹⁷ душа некоего рыцаря отделившись от тела три дня находится в аду и раю, где познает смысл своего земного бытия. "Он в течении трех дней и ночей лежал мертвым, во время коих он горьким опытом познал то, что прежде с легкостью отметал, так как теперешняя его жизнь показывает, что он выстрадал" (Видение). Вся жизнь этого рыцаря строилась на том, что, "чем больше верил он в красоту тела и храбрость, тем меньше заботился о вечном спасении души своей" (Видение). Весь текст наполнен идеей о том, что Вера спасает и что она может быть постигнута опытным путем. В отличие от, скажем, "Хожения Богородицы по мукам" здесь главенствует не любовь, а суровая вера. Божественное милосердие проявляется в убеждении, что даже таким страшным путем, как исход души и проведение ее по путям иного мира. Во второй части "Видения", именуемой "Об исходе души", сказано: "когда... душа... сбросила тело и познала, что оно мертво, затрепетала она в сознании греховности своей и не знала, что делать. Она страшилась, но чего страшилась, не ведала. Хотела вернуться к своему телу, но не могла войти в него; хотела удалиться в другое место, но повсюду робела" ("Видение"). И спасение обретает она в водительстве ангела хранителя, но рядом в той, земной жизни, у нее был и демон искуситель, и она свободно выбирала, но до события описанного душа не твердо знала, не ведала реальность выбора. И именно в западном христианстве момент выбора становится моментом веры через Знание, поэтому описание мучений душ неправедных носит скорее классификационный нежели ценностный характер¹¹⁸. В культуру таким образом закладывалось зерно рационализма и сколь бы ни были экзотичны принесенные им плоды, но они от этого корня. Для этой культуры даже Князь Тьмы может быть представлен в виде чудовища, но чудовища прикованного, укрощенного, и на вопрос души: "Хотела бы я знать, по какой причине чудовище это именуется князем тьмы, тогда как оно не в силах никого защитить и само себя не может спасти?", ангел отвечает: "Князем именуется он не из-за власти, а из-за первенства, которым обладает в царстве тьмы". Рациональней некуда. И не случайно рядом с адом есть место для наказания "не слишком хороших"¹¹⁹. Казалось бы, это — холодный расчет, но все дело в том, что расчет этот держится на Святой Вере в мотивированности как наказания, так и награды, ибо "не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые. Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь. Итак по плодам и узнаете их" (от Матфея 7:18-20). Во главу угла западноевропейской культуры Средневековья встает суровая Вера, спасительная в своей определенности и рациональности. Это наглядно¹²⁰ видно на готическом храме. Схоластическая ясность великих "Сумм"¹²¹ находит в них зримое воплощение. Мир горний здесь явлен в четких конструкциях нервюр, пинаклей, аркбутанов, контрфорсов, трифолей и аркад, в ясности плана собора; в его устремленном вверх силуэте — пламенеющая, но ясная вера, экстаз, воплощенный в многообразии конструкций. Мадонны попирающие исчадия ада¹²² — это и триумф и рационализация Веры. В культуру входит чистый опыт Веры, но этот опыт если не рациональный, то рационализирующий. 129-й псалом¹²³, читаемый при погребении по католическому обряду, говорит об ожидании, но ожидании знаемом.

* * *

"Дары различны, но Дух один и тот же: И служения различны, а Господь один и тот же; И действия различны, а Бог один и тот же, производящий все во всех".

(ап.Павел 1-е поел, коринф. 12:4-6)

Заканчиваю... вижу, что многого не сказал, многое сказал невнятно, но... цель достигнута. Зерно, суть, соль средневековой культуры найдена, она — в христианстве. Да, было многое иное, но только — в оттолкновении от начальной сути, от общего смысла. Мир человека преображен был проповедью и жертвой Христа и мир культуры стал отражением его, "...Святая Церковь Божия¹²⁴ есть образ и изображение целого мира"¹²⁵. Три великие идеи, три догмата: ВЕРА, НАДЕЖДА. ЛЮБОВЬ чудесным образом проявляются в трех ветвях христианского древа, в трех культурных мирах — Византии, Западной Европы и Древней Руси. Конечно эти миры включали в себя и другие идеи. Об одних, таких как символизм культуры¹²⁶, не сказано намеренно, так как это общее место всех сколь-нибудь серьезных исследований по средневековой культуре; о других, таких как специфика бытия евангельских истин в различных культурных феноменах, сказать не удалось из-за ограниченности объема статьи¹²⁷. Моя задача была показать основу, камень краеугольный этой культуры, а камнем таким конечно было христианство. Живое ощущение того, что каждый "увидит благость Господа на земле живых" (Пс.26:13) помогало жить всем и каждому, наполняло смыслом простую культурную работу. Да, культура была многообразна, ибо, будучи отражением и воплощением человеческого духа, она естественным образом включала в себя и святость, и грех, и высоты, и бездны, но постоянное сопряжение мира дольнего с миром горним, несовершенных творений человеческих с божественным образцом, создавало смысловое поле этой культуры, давало смысл человеческой жизни. И человек стремился вперед:

Дабы скорей узреть — оставя те места,

Спасенья верный путь и тесные врата"¹²⁸

(А.С.Пушкин "Странник")

Весь смысл средневековой культуры в поисках живой истины, в поисках Царства Божия. "Ищите же прежде всего Царства Божия и правды его, и это все приложится вам" (от Матфея 6:33). Конечно, иной раз поиски эти приводили в тупик, иной раз в бесовские соблазны, но они были, эти поиски, они составляли смысл Жизни и Культуры.

Л.С. Учанева