17. Проблема толкования темных мест «Слова о полку Игореве». Пояснить выражение: «Мыслью по древу…». «Плачет мать Ростислава»

Подлинник или подделка?

Спор о подлинности «Слова…», о том, создано оно древнерусским книжником или является мистификацией, составленной кем-то в исходе XVIII столетия, ведётся вот уже почти двести лет: сомнения в подлинности “песни” об Игоревом походе появились уже спустя лет десять после её первого издания (1800).

Недавно вышла в свет новая книга, посвящённая вопросу о подлинности «Слова…», точнее, исследованию языка как критерия подлинности или подложности памятника. Это исследование А.А. Зализняка «“Слово о полку Игореве”: Взгляд лингвиста». А.А. Зализняк, скрупулёзно проанализировав лексику и грамматику «Слова…», пришёл к выводу: в тексте нет явных свидетельств, что “поэма” — не памятник XII века. И одновременно анализ языковых особенностей памятника доказывает: ни Н.М. Карамзин, ни чешский славист Й.Добровский не могли создать это творение. Однако итоговый вывод А.А. Зализняка о подлинности «Слова…» очень осторожен: “Всё это не значит, что в «Слове o полку Игореве» нет больше ничего странного, что всё загадочное объяснилось. Тёмная история находки памятника остаётся. Тёмные места в тексте остаются. Слова спорного происхождения остаются. Озадачивающие литературоведов литературные особенности остаются <…>

Просто мы увидели, как мало шансов, несмотря на все эти подозрительные обстоятельства, оказалось у той прямолинейной, родившейся из надежды развязать все узлы одним ударом, гипотезы, что перед нами продукт изобретательности человека XVIII века”.

“Тёмные места” в свете новых толкований

“Тёмными местами” “принято называть чтения, неясные по смыслу или содержанию, явные нарушения грамматических норм древнерусского языка. Тёмные места могли возникнуть в процессе воспроизведения текста древнерусскими переписчиками и в новое время — в результате неверного прочтения текста издателями или как следствие типографских опечаток”.

“Тёмных мест” в «Слове…» очень много. В изданиях памятника предлагаются самые разные, непохожие одно на другое исправления или толкования, призванные прояснить смысл этих фрагментов, выражений и отдельных слов. Встречаются в “песни” об Игоревом походе места, грамматически правильные и вроде бы ясные в своём буквальном значении, но непонятные по своей художественной (символической) функции. Таков фрагмент, повествующий о вокняжении в Киеве Всеслава Полоцкого в 1068 году: “…връже Всеславъ жребий о двицю себлюбу. Тъй клюками подпръся о кони, и скочи къ граду Кыеву, и дотчеся стружиемъ злата стола Киевскаго”. Исследователи в целом приняли толкование, принадлежащее ещё переводчикам в издании 1800 года: “...Метнул Всеслав жребий о милой ему девице. Он, подпершись клюками, сел на коней, поскакал к городу Киеву, коснулся древком копья своего до золотого престола Киевского”. Но “клюки” в более поздних переводах обычно заменяются словом “хитрости”; “клюка” в древнерусском означало “хитрость, обман, коварство”. Другое значение этого слова (“палка с согнутым верхним концом, кочерга”) фиксируется источниками не ранее XVII века (из чего, однако, не следует, что его точно не было раньше). Девица — иносказательное обозначение Киева: “Връже жребий о двицю, — кинул Всеслав жребий, предметом которого была девица, ему любая, или стихотворно, — Киев” (Слово о плъку Игорев Святъславля пстворца стараго времени. Объяснённое магистром Дмитрием Дубенским. Кони же трактуются иногда как реальные кони, которых требовали восставшие киевляне у своего князя Изяслава, чтобы идти против угрожавших городу половцев (Изяслав коней и оружия не дал, и горожане вывели из темницы и провозгласили своим князем вероломно схваченного Изяславом Всеслава Полоцкого). Иногда же — как условный, сказочный конь, на котором герой волшебной сказки должен доскочить до окна любимой; так и Всеслав — дотронуться до престола Киева, олицетворённого в образе любой ему девицы.

Но в чём же “клюки” Всеслава, если это не клюки-палки, а хитрость? Источники — древние летописи — не говорят, что он пообещал киевлянам коней; если же это символический конь, то почему слово стоит в форме множественного, а не единственного числа?

Р.О. Якобсон видел в “о кони” искажённое “о копии”. Звучала и версия, что это “окони” — форма слова “окно”; окно символическое, у которого сидит девица — Киев.

Но недавно А.А. Зализняк предложил ещё одну интерпретацию. Он обратил внимание, что в «Слове…» употребляется в других случаях не слово “конь”, а более архаичное “комонь”. Кроме того, глагол “подпръся” предполагает управление “чем”, а не “обо что”. “Окони” — это вариант известного по древнерусским источникам слова “оконо” — “как бы”, “как будто”. “При такой интерпретации фраза буквально означает: «Хитростями (то есть волшебными чарами) (или: клюками, палками, шестами) как бы подпершись, он скакнул к граду Киеву и коснулся древком копья золотого престола Киевского»”.

Некоторые очень любопытные, хотя и небесспорные примеры прочтения “тёмных мест” есть в книге Ю.В. Подлипчука «“Слово о полку Игореве”: Научный перевод и комментарий». Обычно, “проясняя” непонятные фрагменты “поэмы”, учёные руководствовались предположением, что в них искажена грамматика, и смело (а порой и рискованно) исправляли грамматические формы. Ю.В. Подлипчук предпочитает другой приём: он изменяет не формы слов, а варьирует разбивку текста на слова и на предложения. Ведь в древнерусской письменности слова писались слитно; не было и постоянных знаков (наподобие современной точки), отделяющих одно предложение от другого. Текст «Слова…» дошёл до нас только в писарской копии, составленной для Екатерины II, и в печатном издании 1800 года. При подготовке копии и печатного издания, вероятно, сплошной текст древней рукописи часто был неверно разбит на отдельные слова и предложения.

Подход Ю.В. Подлипчука одновременно прост и оригинален. “Так как текст в рукописи был дан при начертании слитно, то первым издателям пришлось быть пионерами и в разбивке текста «Слова...» не только на слова, но и на синтаксические структуры. Первые переводы наглядно показывают, как многого не понимали первоначально в «Слове...» из-за ограниченных знаний истории русского языка и древней русской истории. Многое позднее было уточнено и в переводах, и в комментариях. Но разбивка А.И. Мусина-Пушкина сохранилась в основе и по сей день. Сличение многочисленных переводов приводит к любопытному заключению: исследователи с большей решительностью исправляли древний текст, дошедший в копиях, чем разбивку на слова и синтаксические структуры Мусина-Пушкина и соредакторов”

Отдельные примеры правки текста у самого Ю.В. Подлипчука, предполагающие не только изменения границ предложений, но и буквенные замены, сомнительны.

Грешит Ю.В. Подлипчук и использованием словаря В.И. Даля как источника параллелей к лексике «Слова…».

Автор книги, думается, излишне склонен к “распечатыванию” метафор «Слова…» — как при введении исправлений, эти метафоры порой разрушающих, так и при переводе.

Сомнительна в принципе возможность прояснения всех “тёмных мест” «Слова…». Между тем Ю.В. Подлипчук исходит именно из такой позиции и делает “всё тайное явным”. И всё-таки это исследование — один из наиболее интересных опытов “прояснения” трудных чтений, “тёмных мест” «Слова…».

«Растекаться мыслью по древу»

Выражение «Растекаться мыслью по древу» из «Слова о полку Игореве»: «Боян бо вещий, аще кому хотяше песнь творити, то растекашется мыслию по древу, серым вълком по земли, шизым орлом под облакы». То есть: «Ведь Боян вещий если хотел кому сложить песнь, то растекался мыслью по древу, серым волком по земле, сизым орлом под облаками». Выражение «растекался мыслью по древу» у комментаторов «Слова» получило различные толкования. Одни считают слово «мыслию» не соответствующим двум другим членам сравнения – «волком по земли», «шизым орлом под облакы», – предлагая читать «мысию», объясняя «мысь» псковским произношением слова «мышь»; мысью же в Псковской губернии называлась, даже и в XIX в., белка. Другие не считают такую замену нужной, «не видя необходимости доводить до предельной точности симметрию сравнения». Слово «древо» комментаторы объясняют как аллегорическое древо мудрости и вдохновения: «растекаться мыслию по древу» – творить песни, вдохновенные поэтические создания. Однако поэтический образ «Слова» «растекаться мыслью по древу» вошел в литературную речь с совершенно иным значением: вдаваться в излишние подробности, впадать в болтовню, отвлекаясь от основной мысли.

Автор видит всю Русскую землю в целом и вместе с тем слышит все звуки — птиц и зверей, видит движение облаков от моря и поникающую траву. Поражение для него всегда и личное несчастье, и несчастье всей страны. Оба начала гениально соединяются и поэтому особенно действен его призыв к единению и миру.

Единство «Слова» определяется и сочувствием, с которым автор рассказывает о горестной судьбе того или иного князя — будь то Игорь или Всеволод, Святослав Киевский и даже их общий дед Олег Святославич, которого автор «Слова» зовет Гориславичем не оттого только, что он принес много горя Русской земле (хотя и это не исключается), но главным образом сочувствуя его горестной судьбе.

Сочувствием в «Слове» пользуются не только Ольговичи, но и их противники — Мономашичи: это, во-первых, утонувший в Стугне юноша князь Ростислав, по которому плачет его мать на берегу. Во-вторых, это сам Владимир Мономах.

Это удивительное сочувствие, уделяемое автором «Слова» самым разным персонажам, соучастие, смешанное иногда с осуждением, скрепляет «Слово» эмоционально.