Глоссаторы

Школа римского права в Болонском университете. Основана в 1088 г. Ирнерием, который первым выделил римское право из общего курса риторики, стал преподавать его как особый предмет и не в отрывках, а в полном объёме. Болонская школа призывала обратиться к более тщательному изучению Corpus Юстиниана, в особенности Digesta.

Глоссаторами названы по преобладающей форме своих трудов, глоссе. Метод глоссирования восходит к notae классических юристов и широко применялся в школах Равенны и Павии. Преподавание заключалось в чтении и комментировании источников. Комментирование переходило в толкования - глоссы (заметки на полях). После чтения текста учитель глоссировал его, то есть растолковывал его слово за словом, строчка за строчкой. (По-гречески glossa обозначает язык и необычное слово".) Глоссы вносились и в самые тексты, причем записывались либо на полях - glossae marginales, либо между строк - glossae interlineares. В них глоссаторы старались установить верное чтение текста (vulgata); далее глосса поясняла трудные места источников примерами или казусами,—что составляло также предмет особых сочинений, названных casus; наконец глосса указывала, по данному случаю, все другие места текста, в которых говорится о том же, о чём речь идёт в данном месте его.

Accarsius завершил эту работу изданием сборника Glossa Ordinaria (около 1250 г), содержащего 96940 глосс всей школы, сделанных по тексту Кодекса, Дигест и Институций Юстиниана. Этот сборник в судах применялся впоследствии почти как закон. Мнения глоссаторов получили позднее преобладание над самыми источниками: ученые, вместо подлинных источников, стали изучать глоссу, а суд не признавал прямых ссылок на источники. "Не думаешь ли ты, что глосса не знала текста так же, как и ты, или что она не так же хорошо понимала его, как и ты?" — отвечали адвокаты противной стороны и судья в случае такой ссылки.

Кроме того, глоссаторы составляли сборники казусов – действительных или придуманных случаев с разбором их.

Юристы Павийской школы (Х-ХI вв.) трактовали aequitas в качестве верховного критерия всякого права. Понятие aequitas при этом отождествляется с понятием ius naturale. Глоссаторы считали римское право вневременным и надгосударственным (ratio scripta — писанный разум). Ирнерий провозгласил, что в случае конфликта между jus и aequitas разрешение его принадлежит только законодательной власти. Тем не менее вопрос этот был спорным еще между ближайшими учениками Ирнерия: между тем как Булгар был последовательным продолжателем идей Ирнерия, Мартин сохранял еще воззрения до-Болонцев; оба лагеря вели между собой ожесточенную борьбу, причем булгаристы упрекали мартинистов в том, что та aequitas, которую последние пытаются ставить выше закона, есть «ficta aequitas», и награждали ее насмешливыми эпитетами «aequitas Martiniana», «aequitas bursalis» и т. д. В конце концов идеи Ирнерия и булгаристов одержали вверх и стали общим тоном всей Болонской школы.

По мысли глоссаторов, Юстиниан был величайший и единственный законодатель; немецкие императоры — преемники Юстиниана и потому юстинианово законодательство— единственное в пределах немецкой империи. Самую обязательность римского права, как законодательства, глоссаторы основывали на авторитете светской власти. Немецкие императоры признавались за преемников римских императоров, и потому новые императорские постановления глоссировались на ряду с римскими.

За пределами Италии возникли новые школы, основанные глоссаторами: магистр Вакарий переправился в 1144 году в Англию, где основал университет в Оксфорде; в 1160 г. Плацентин основал юридическую школу в Монпелье, во Франции.

Критическая криминология Н. Кристи¹.

Почему то, что считалось законными действиями во время войны, позже было признано страшными преступными деяниями против мира и человечества?

Н. Кристи анализировал «народное восстание» против коллаборационистов – «квислингов»². Н. Кристи говорит, что правильнее было бы применить все возможности объективного разбирательства, объективного правосудия, но в подобных обстоятельствах приходилось уважать «жажду мести». Н. Кристи часто приводит в пример следующую ситуацию. «Недалеко от Кракова находится Освенцим, а рядом с ним – еще один лагерь смерти, Биркенау. После Второй мировой войны в конце железнодорожной ветки, ведущей в Биркенау, была воздвигнута виселица. Здесь вздернули коменданта лагеря. Вот этого я никогда не мог понять. Одна жизнь – и полтора миллиона жизней! Одна сломанная шея – и горы задушенных, умерших от голода или просто убитых в том лагере. Для меня эта казнь на виселице стала знаком унижения полутора миллионов жертв. Ценность жизней каждого из них оказалась лишь полуторамиллионной долей ценности жизни коменданта. Ну а что еще можно было сделать? Может быть, надо было устроить над ним процесс. День за днем выжившие заключенные рассказывали бы о том, что там происходило. Все жертвы смогли бы выразить свое отчаяние, гнев и жажду мщения. И комендант также высказал бы свое видение событий, свои соображения перед лицом жертв и судей. <…> Но пока пережитые злодеяния еще были живы в памяти, люди жаждали не анализа, а отмщения». А этот анализ, возможно, был действительно необходим. «Отправляя на эшафот людей, непосредственным образом причастных к злодеяниям, мы преподаем урок: все виновные в массовых убийствах кончат виселицей. Возможно, мы таким образом отвращаем других от служения силам зла. Так, по крайней мере, утверждает теория универсального средства сдерживания». Но ведь стоит понимать, что исполнители подобных злодеяний рассматривают себя как слуг государства, причем зачастую как слуг народа, находящегося во вражеском окружении, и не осознают своих преступных действий. Поэтому такой способ решения конфликта не сможет предостеречь общество от потенциального предателя в будущем.

Преступник не монстр. В студенческие годы Н. Кристи провел расследование, взяв интервью у охранников, которые пытали и убивали заключенных в лагере «Нахт-унд-Небель» в северной Норвегии. «Расследование обескураживает тех, кто надеется узреть звериный оскал за нацистскими зверствами; по большей части не было там никаких монстров». Почему же эти люди совершали столь ужасные деяния против мирных людей? «СС говорило, что заключенные – это очень опасные элементы, что они нечеловеческие, что с ними так и надо обращаться, как со зверьем. <…> Ни один из «убийц», которых я интервьюировал, не мог увидеть в заключенном «человека»; они никогда не были настолько близки с заключенными, чтобы у них был хотя бы шанс обменяться фотографиями, замечаниями, что-то спросить».

Заключенные в прямом смысле этого слова гибнут в местах лишения свободы от голода, болезней, а также жестокого обращения. Почему мы считаем оправданным причинение невыносимых физических, нравственных страданий заключенным в местах лишения свобод? Условия нахождения в следственных изоляторах, в исправительных колониях и тюрьмах сами по себе носят пыточный характер, что прямо признавал начальник ГУИН МВД РФ, а затем ГУИН МЮ и ФСИН генерал Ю. Калинин: «Условия в наших следственных изоляторах по международным нормам можно квалифицировать как пытки. Это лишение сна, воздуха, пространства». Тот, кто попадает в тюрьму, наказывается не единожды, а многократно. И получается, что государство само является преступником, позволяющим по факту творить беззаконие в сфере уголовного правосудия.

Закон создает преступление. Понятие преступления связано с господствующими на сегодняшний момент социальными идеями в обществе. Как пишет Н. Кристи, «преступление – это не вещь. Это понятие, применяемое в определенных ситуациях, когда это возможно и соответствует интересам одной или нескольких сторон». Центральной идеей в рассуждениях Н. Кристи является следующее: «В процессе присвоения оценок решающую роль играет социальная дистанция. Чем больше эта дистанция, тем чаще тот или иной поступок считают преступлением». Н. Кристи указывает на то, что для сегодняшней России и США стало желательным такое социальное устройство, при котором контроль низших классов осуществляется главным образом с помощью карающего аппарата. «Современное государство пытается переложить ответственность за существование преступности и переложить ее на отдельных лиц, для чего оно разработало и отладило специальный механизм для перевода структурного неравенства в переживание личной несостоятельности и чувство вины». Н. Кристи заключает, что уголовное правосудие есть орудие господства более благополучных групп общества над менее защищенными.

Преступник – это общественное отношение. Сегодня мы живем в обществе, в котором всегда чувствуем себя в некоторой степени опасности, «мы ощущаем себя так, будто кругом – враги». Каждого прохожего на улице мы можем воспринимать как потенциально опасного, как того, кто может причинить вред своими действиями. Но ведь вред причиняют и дети, когда берут то, что им не принадлежит, или наносят друг другу телесные повреждения. Однако детей редко считают преступниками, считая деяния, совершенные ими, или лишенными той степени общественной опасности, которая необходима, чтобы счесть поступок преступным, или принимая во внимание субъективный фактор поступка – ребенок не осознает, что своими поступками он причиняет вред другому лицу. Но если лицо достигло возраста уголовной ответственности, находится в здравом уме и может осознавать значение своих действий, оно может считаться потенциальным преступником.

Лицо, преступившее черту закона, также включено в сеть социальных нитей. Преступление, затронувшее интересы одного человека, всегда тем самым повлечет за собой некое развитие событий; благодаря этому одному человеку будут затронуты иные многочисленные общественные связи: интересы членов его семьи, друзей, коллег, а также правоохранительных органов (ведь и организация людей есть общественное отношение).

Реально, когда что-то происходит, мы вешаем на это понятие – «преступление». Но что следует сделать – так это посмотреть, что действительно произошло, кто это сделал, почему и как, и является ли единственным выходом запереть человека в тюрьму». Стоит рассматривать преступление в каждом конкретном случае как можно более тщательно, всегда необходимо выявить, что являлось причиной совершения преступления, что было его предпосылкой и следствием. Надо попытаться вскрыть предпосылки уголовного закона, основания уголовно-правового запрета.

Индустрия борьбы с преступностью. Борьба с преступностью стала индустрией, которая имеет очень мало естественных врагов, способных создать конкуренцию. Есть огромные группы людей, заинтересованные в том, чтобы эта индустрия существовала, ведь она решает две главные задачи: она является источником работы и прибыли (и этот источник неиссякаем), а кроме того, обеспечивает контроль над теми, кто мог бы стать источником социальных потрясений (и это представляет интерес как для общества, так и для государства). Государство провоцирует нас и подвигает к тому, чтобы думать о преступности, вместо того чтобы обращаться к реальным человеческим ценностям. И такая неблагополучная ситуация ведет к тому, что все больше и больше поступков, которые неприятны, неудобны обществу, будут расцениваться как преступление.

«Оттого становится неограниченным и набор поступков, которые можно счесть преступлениями, и бесчисленны возможности для борьбы со всякого рода нежелательными поступками». Н. Кристи, учитывая эту неограниченность, заключает, что преступность и преступников можно рассматривать как неисчерпаемый природный ресурс. И это является одной из основополагающих причин, почему сфера борьбы с преступностью занимает одну из самых привилегированных позиций. Здесь нет недостатка сырья, поскольку конца преступности не видно. Не видно также и конца спросу на соответствующие услуги, равно как и готовности платить за то, что понимается как безопасность.

Сегодня в ряде стран наблюдается значительный рост количества заключенных. В одном из своих публичных выступлений Н. Кристи приводит следующие данные: «Стандартная мера числа заключенных – это количество заключенных на 100 тыс. населения. В Скандинавии на 100 тыс. населения – «сидит» 60-70 человек. В Западной Европе – около 100 человек. Это было в Западной Европе, за исключением Великобритании, т.е. Англии и Уэльса, – к их стыду, поскольку они более чем в 2 раза превышают скандинавский показатель, – около 150 человек на 100 тыс. населения. А вы знаете, сколько у вас в России? Эта цифра сильно увеличилась, за последние два года опять выросла до 600 человек (вместо 60!) на каждые 100 тыс. населения. Я считаю, что это моральная катастрофа. Почему у вас должно быть так много заключенных? Может быть, вы знаете, только одна страна обогнала вас в этом – США. У них 730 заключенных на 100 тыс. населения».

От «возмездной юстиции» (retributive justice) к юстиции возмещающей, восстанавливающей (restorative justice). Проблема уголовного наказания. Это аболиционисты, которые выступают за упразднение не только тюрем, но и института уголовного права как такового; минималисты, не выступающие за упразднение института уголовного наказания и тюремного заключения, однако призывающие реформировать систему уголовного правосудия и уменьшать количество заключенных в тюрьмах, а также сочетать уголовное правосудие с гражданскими способами решения конфликтов. Третью группу составляют максималисты, утверждающие, что если есть преступление, значит, должно быть наказание как естественное следствие правонарушения, а что это за наказание – не так важно. В этом случае количество заключенных определяется факторами, не зависящими от уголовных властей.

Суть любого наказания сегодня заключается в причинении «боли», страданий (ограничений, лишений). Вопрос о пределах причинения этой боли – о границах, последствиях и целях наказания. Н. Кристи указывает, что современная уголовная система является жестко запрограммированной на механическое применение заранее фиксированных наказаний, в этой системе нет места ни гуманизации, ни милосердию, ни учету свойств личности преступника, условий его жизни. Н. Кристи принадлежит ко второй группе криминологов – к минималистам. Уголовный суд, как отмечает норвежский криминолог, являет блестящий пример мастерства по части причинения боли и страданий преступникам. Но большой ли от него будет прок, если нам требуется восстановить в обществе согласие, а не сводить этот процесс лишь к обузданию чувства мести? И – что еще важнее – способен ли уголовный суд помочь враждующим сторонам добиться взаимного примирения? Суд, скорее, усугубляет пропасть между конфликтующими сторонами. Н. Кристи считает, что его полномочия должны быть ограничены и часть из них передана гражданскому сектору. Он утверждает, что именно гражданский сектор и медиация наряду с уголовным правосудием должны стать основным вариантом решения конфликтов в обществе. Необходимо использовать медиацию, вместо того чтобы навязывать новые боль и страдание. Медиация – это посредничество, когда идет обсуждение конфликта и встреча сторон, пострадавшей стороны и причинившей страдание

Суть стратегии к юстиции возмещающей, восстанавливающей (restorative justice) состоит в том, чтобы с помощью доброжелательного и незаинтересованного посредника (нечто в роде «третейского судьи») урегулировать отношения между жертвой и преступником. Во многих случаях корыстных преступлений потерпевший больше заинтересован в реальном возмещении причиненного ему ущерба, нежели в том, чтобы «посадить» виновного (и, как правило, в течение многих лет дожидаться результатов исполнения обязательств по удовлетворенному в уголовном процессе гражданскому иску). А лицо, совершившее это преступление, скорее будет готово возместить ущерб, чем «идти в тюрьму».

Н. Кристи видит четыре причины, по которым ликвидация института уголовного правосудия невозможна. Во-первых, не все желают участвовать в процессе примирения. Некоторые преступники просто не осмеливаются посмотреть жертве в глаза, а тем более попросить прощения – они выбирают обезличенную судебную процедуру. Пострадавшие тоже не всегда хотят примирения, предпочитая наказать преступника. В обоих случаях начинается уголовный судебный процесс. Во-вторых, существует возможность дегенерации процесса примирения, когда преступник или его близкие родственники в отчаянии могут наобещать слишком много, чтобы повернуть процесс в более благоприятную сторону. Судья должен положить этому конец, начав судебное разбирательство. На преступника также может слишком сильно давить другая сторона. В-третьих, возможна ситуация отсутствия пострадавшего как такового. Н. Кристи приводит в пример факт нанесения оскорбления вере, когда кто-то проклинал Бога в стране, в которой это считается серьезным преступлением. В-четвертых, соблюдение ряда простых правил требует поддержки закона. Когда недостаточным оказывается применение гражданских мер, на крайний случай остается уголовное наказание. Н. Кристи заключает, что уголовные власти должны лишиться монополии на ведение дел, а конфликтующие стороны во всех случаях должны иметь право использовать любую возможность для гражданского примирения.

Исследователь М. Фили говорит «о новой пенологии», идентифицировать неуправляемые группы и найти способ ими управлять (например, молодежь).

Билет №3

Два града Августина Аврелия

Аврелий Августин (354—430), с 395 г. и до конца жизни он — епископ Гиппона (Северная Африка).

Амвросий обратил в христианство и крестил блаженного Августина.

Развивая вслед за своим учителем епископом Амвросием идею верховенства церкви над государством, Августин именует церковь пленницей, которая вынуждена сносить несовершенство навязываемых ей человеческой властью законов, но в то же время признает право государства на поддержку церкви и вмешательство в борьбу церкви против еретиков или соперничающих религий. В обязанности христиан по отношению к христианскому правителю вменяется лояльность, а в обязанность церкви — быть наставницей в гражданских добродетелях.

В работе «О граде Божием» он отмечает, что «великое преступление» Адама и Евы, от которых происходит весь человеческий род, привело к тому, что «изменилась в худшую самая природа человеческая и передана потомству повинная греху и неизбежной смерти». Сама эта греховность предопределена замыслом бога-творца, наделившего человека свободной волей, т. е. способностью жить по-своему, по-человечьи, а не по-божьи. «Не тем человек сделался похожим на дьявола, — поясняет Августин, — что имеет плоть, которой дьявол не имеет, а тем, что живет сам по себе, т. е. по человеку... Итак, когда человек живет по человеку, а не по Богу, он подобен дьяволу». При этом само пожелание человека жить не «по человеку», а «по Богу» порождается лишь божьей благодатью, которая ниспосылается только «избранным». «Итак, — подчеркивает Августин, — грех — первая причина рабства, по которому человек подчиняется человеку в силу состояния своего; и это бывает не иначе как по суду Божию, у которого нет неправды и который умеет распределять различие наказания соответственно винам согрешающих».