Кельтский эпос

Одним из самых значительных художественных памятников эпохи раннего средневековья стал кельтский эпос. Его творцами были кельты, народность, населявшая территорию современной Ирландии, южную часть Англии и север Франции. Примерно до начала VIII в., до скандинавских вторжений, кельты, жившие на отшибе Европы, сохраняли архаическую стадию культуры, общинное землепользование, натуральное хозяйство, пережитки группового брака, матриархата. Хотя в V в. кельты подверглись христианизации, но она не пустила глубоких корней. Кельты оставались верны языческим традициям, верили в племенных богов, в природные силы и духов, во всякого рода магические заклинания, зароки, табу.

Из родовых и местных преданий вырос кельтский фольклор, насыщенный богатейшим мифологическим материалом. Долгое время, несколько столетий, эти предания сохранялись в устной форме. Их хранителями были две категории сказителей: барды, исполнявшие стихи в сопровождении музыки, и филиды, рассказывавшие предания и подвергавшие их литературной обработке. Рассказчики конечно же разное количество произведений хранили в своей памяти. Иные помнили до 300 произведений. Первые записи преданий были сделаны в VII—VIII вв., наносились они на шкуры животных. Один текст, например, назывался «Книга Бурой коровы». Всего в библиотеках собрано до 300 томов сказаний, которые назывались «сагами». Сага— небольшой по объему рассказ, который исполнялся в течение одного вечера. Обычно это происходило тогда, когда мужчины, вернувшиеся домой после охоты или рыбной ловли, коротали время перед сном. Иногда саги образовывали цикл, длительное по сюжету повествование. Наиболее известный цикл — «Похищение быка из Куалнге».

Самая древняя часть кельтского эпоса — улад-ский цикл, рожденный сказителями из племени уладов, живших в северной части Ирландии, на территории современного Ольстера. Главный герой цикла— Кухулин, в нем находим черты народного заступника: благородство, смелость, готовность отдать жизнь за своих близких. Он гибнет как герой, великодушный и отважный.Вместе с ним его верная подруга Эмер, воплощение кельтского женского идеала.

Для кельтского эпоса, тесно связанного с фольклорной традицией, характерны элементы фантастики, богатство и красочность сюжетов и какая-то особая непосредственность, наивность, «детскость» восприятия мира.

4 вопрос Старшая эдда как основной источник знаний о скандинавской мифологии

«Старшая Эдда» написана в поэтической форме, состоит из песен, повествующих о начале мира, богах и героях. Интересовать он нас будет в связи с тем, что именно в «Старшей Эдде» можно совершенно ясно проследить смысловую взаимосвязь окружающего мира и человека, в котором он ощущает себя как звено в космосе.

Прежде всего, определение своего божественного происхождение и сопричастности к некоторому божественному бытию - есть одна из отличительных свойств скандинавско-норвежской мифологии. Безусловно, это является одним из составляющих мифологического мировоззрения, но это может быть выражено самыми разнообразными способами. В «Старшей Эдде» это происходит буквально и совершенно определенно. Например, каждое небесное явление имеет свое назначение и смысл: радуга - мост, соединяющий мир людей и богов, солнечный круговорот описывается как путешествие по небесным морям бога солнца на корабле, построенном гномами (жителями подземного царства), соединяя, таким образом, три мира (небесный, земной и подземный, на которые человек подразделял мир).

Это смысловое соединение всего живого, космоса - есть соединение символическое, которое само по себе наделено личностным началом, т. е. сами символы имеют имена и одушевлены. Отличие от подобных фетишей и тотемов, существующих у других народов, заключается в том, что у скандинавов эти одухотворенные символы имели образы очень яркие, поэтичные и совершенно очеловеченные, определяющие деятельность символов. Например, вот определения неба - бремя (ноша) карликов, шлем карликов Вестри (восток), Аустри (запад), Судри (юг) и Нодри (север); дорога Колесницы; лохань ветров; чаша бурь; чертог гор; шлем солнца и пр. Определения моря - звучат так: земля корабля, кольцо островов, дом песка, страна попутного ветра, земля лебедей, узы островов, зыбкая земля. Вот еще несколько определений: солнце - полымя вселенной, ветер - волк деревьев, огонь - солнце домов, зима - пора буранов, змеи - рыбы долины.

Мифологическая смысловая полнота во взаимосвязях с миром заключала в себе полное отрицание человеческой индивидуальности. В Скандинавской мифологии, как ни в какой другой, существуют описания злодейств и убийств. Это обусловливается тем, что само мифологическое сознание воспринимало человеческую жизнь как продолжение жизни природы. Поэтому человек всегда обрекал на смерть тех, кто не способен воплощать и олицетворять расцвет обожествляемых природных сил.

В мифе не только человек зависит от мироздания, но и мироздание, космос зависит от него. Взаимосвязи человека и мира, соединенные в символы и словесные формы обнажает «Младшая Эдда», которая поясняет «родство» богов и стихий, людей и животных, существующих в мире, и обучает тому, как возможно воздействовать на то или иное живое существо, влияя на его имя или изображение.

Самым сильным воздействием всегда было слово, потому что всегда связано с самым глубоким смыслом явлений и предметов. Именно поэтому в Скандинавии, Норвегии и у Саксов поэт и поэзия - были настоящими властителями мира, т. к. поэзия - это была сила, которая владела тайнами предметов, явлений и человека, раскрывала его образ деятельности, а поэт - держатель этой могущественной силы. Ни в одной стране поэт не имел такую мощную власть как на Севере. По преданиям даже верховный бог Один отдал свой глаз за то, чтобы владеть этим даром, который уподоблялся меду - божественному напитку с таинственным знанием. Во многих Северных преданиях, прежде всего в борьбе со злом, используется слово, а уже потом меч.

Любопытно, что у кельтов было подобное отношение к поэзии. Например, друиды - жрецы и мудрецы кельтских народов. Из древних источников можно заключить, что друиды во многом напоминали персидских магов или индийских браминов. Цезарь полагал, что это общественный слой, стоящий, наряду с воинами, над плебсом. Иные источни­ки того времени упоминают три группы жрецов: бардов, ватов (вещунов, пророков) и собственно друидов. Часто друидов приравнивали к бардам - певцам, поющим сакральные космогонические песни, заставляющих внимать леса, поля, деревья и все живой своей песне (как и греческий Орфей).

Происходит слово «друид» из кельтского и гэльского слова «друи», что значит «колдун», а оно, в свою очередь, происходит от древнего индоевропейского корня, озна­чавшего у греков слово «дуб». Друиды были од­новременно жрецами, гадателями, пророками, врачами и юристами. Разделение друидов, филидов и бардов в Ирландии было на ранних этапах развития этой культуры. Все люди творческих специальностей: художники, музыканты, ювелиры, врачи, в особенности те, что ис­пользовали в диагностике гадания, а в лечебных проце­дурах — магию, причислялись к друидам. Считалось, что друиды умеют вызывать и заклинать духов, способны своими заклятиями побеждать даже богов.

Друиды играли роль древних юристов, разрешая воз­никающие споры, пользуясь при этом традиционными наборами законов, а также прецедентами, передававши­мися изустно из поколения в поколение. Для решения споров к ним обращались даже короли. Они были также историками, обязанны­ми знать наизусть древние мифы и легенды, а также родословные предводителей их племен. При вступлении на трон нового короля, друид должен был подтвердить благородное происхождение претендента и принять от него присягу на верность древним обычаям.

Известно, что также как и скандинавские прорицатели, друиды излагали все свои заклинания, мифы, истории, вообще все - в поэтическую форму. Вот один из примеров сочетания поэзии и магических заклинаний. Гадание друидов состояло из трех этапов. Первый состоял в вызове перед сном богов, что предварялось поеданием мяса вепря, собаки или кота. Второй состоял из прикосновения волшебной палочки (жезла) к исследуемому предмету, после чего следовало предска­зание в форме импровизированного четверостишия. Третий этап тоже завершался прочтением четверостишия, вдохновение которого вызывалось укусом собственного пальца.

Отрывки из «Старшей Эдды».

Песни о богах. Это первая песня в «Старшей Эдде». В этой песне повествуется о том, как сыны верховного бога Бора - Один, Вили и Ве создали Мидгард - средний (людской) мир, два великана Бримир и Бляин - мир богов. Определили день и ночь, назвали их и определили времена суток - вечер, утро и полдень. Перечисление имен карликов имеет свой смысл: Норди - северный, Судри - южный, Аустри - западный, Вестри - восточный, Альтков - новый, Двалин - мертвый, Бивёр - дружественный, Бавёр - смелый, Бёмбур - мудрый и т. д.

«Кто должен племя

карликов сделать

из Бримира крови (великаны)

И кости Бляина.

Модсогнир старшим

из племени карликов

назван тогда был,

а Дурин - вторым;

карлики много

из глины слепили

подобий людских,

как Дурин велел.

Нил и Ниди,

Норди и Судри,

Аустри и Вестри,

Альтков и Двалин,

Бивер и Бавер,

Бембур, Нори,

Ам и Анар,

Аи, Мьедвитнир,

Гандальв и Вейг,

Виндальв и Троин,

Текк и Торин,

Трор, Вит и Лит,

Нар и Норад - вот и карликов -

Регин и Радсвинн -

всех назвала.

Фили, и Кили...»

«Прорицание Вельвы» - пророчество о начале, устройстве и конце мира.

«Стоял на севере

в Нидавелир

чертог золотой, -

то карликов дом;

другой же стоял

на Окольнир дом,

чертог великанов,

зовется он Бримир.»

Космогоническая мифология «Эдды» раскрывает процесс формирования мира из пустоты Гинунгага, преобразующейся в космос путем заполнения.

Мир его был создан из тела великана Имира, который был двуполым. В темном мире, Нифльхейме из потока Хвергельмир вытекали многочисленные ручьи, а из огненного мира исходил жар, огненные искры. Из застывших рек образовался иней, заполнивший мировую пустоту Гинунгагап, который под влиянием тепла стал таять, и из него и возник Имир. Выкармливала этого великана корова Аудумла и из соленых камней, которые она лизала, возник Бури отец богов. Из подмышек Имира родились мальчик, девочка, а из ног -сын Трудгельмир, породивший Бергельмира.

Бури породил Бора, Один с братьями Вили и Ве убили Имира, и из его тела сотворили мир. Плоть Имира стала землей, кровь - морем, кости -горами, череп - небом волосы - лесом, а ресницы — стенами Мидгарда.

Сыновья Бора подняли землю, устроили на ней Мидгард, а затем оживили деревянные изваяния людей, населив ими свое царство. Боги устроили небесный свод и определили роли Солнца и Луны, упорядочив движение этих светил и, таким образом, установив смену суток и месяцев.

На этом этапе обустройства мира боги, к тому же обуздывают змея Ёрмунгарда, волка Фофнира и хозяйку царства мертвых Хель.

Наступившая эпоха на земле считалась «золотым веком» (все было сделано из золота, боги развлекались играми и «радостны»). Век счастья длился недолго и вскоре наступает первая смерть - коварное убийство юного бога Бальдра, возвещающее грядущие катаклизмы, которые превратят космос в хаос. В «Прорицании» описываются содрогания Мирового древа, высвобождение некогда усмиренных богами чудовищ, появление корабля Мертвецов, великанов и иных злых сил. В последней битве Одина и волка Фенрира, Один проигрывает, все чудовища погибают, а мир поглощается огнем и инеем, то есть приходит в исходное состояние. Именно в смерти Бальдра заключен конец мира. Интересно, что в начале мира, в его рождении находится его смерть.

В «Речах Высокого» (т. е. в Речах Одина) описывается жертвоприношение Одина, которое совершает он сам, когда, пронзенный собственным копьем, он девять дней висит на Мировом Древе Ясене Иггдрасиль, а затем его дед, великан Бельторн, приносит ему мед для утоления жажды и вручает руны — символ мудрости. Описание данного ритуала исследователи почти единодушно считают совпа­дающим со схожими инициациями шаманов у северных народов. Один считается знатоком колдовства и магических заклинаний, и эти его свойства частично объясняются действием священного меда, называемого иногда «медом поэзии».

В «Речах Высокого» дается свод законов, советов и нравоучений, установленных «Высоким», верховным богом Одиным.

«О мудрости и о тех, кто слывет мудрым.

День хвали вечером,

жен - на костре,

меч - после битвы,

дев - после свадьбы,

лед - если выдержит,

пиво - коль выпито.

Руны найдешь

и постигнешь знаки,

сильнейшие знаки,

крепчайшие знаки,

Хрофт их окрасил,

а создали боги,

и Один их вырезал,

Один у асов,

а Даин у альфов,

Двалин у карликов,

у ётунов Асвид,

и сам я их резал...»

«О заклинаньях колдовских» - песня с разнообразными житейскими советами, с советами магическими (влияющими на человека), разбитая на пункты:

1совет о том, как помочь в печалях, заботах и горестях.

2совет о том, как врачевать.

3совет о том, как защищаться в битве.

4совет о том, как все оковы могут пасть от заклинанья.

5совет о том, как могут быть взору стрелы покорны.

6совет о том, как наслать несчастья врагам.

7совет о том, как погасить пламя.

8совет о том, как восстановить мир.

9совет о том, как послать повеленье стихиям.

10совет о том, как не дать ведьмам вернуться в тело.

11совет о том, как одержать в битве победу (заклинание в щит).

12совет о том, как оживить кого-либо.

13совет о том, как освятить младенца, чтоб меч не коснулся.

14совет о том, как (159) «Четырнадцатым

число я открою

асов и альфов,

прозванье богов

поведаю людям, -

то может лишь мудрый».

(Асы - боги, альфы, эльфы - малые боги).

15совет о том, как «Тьодрерир пел

пред дверью Деллинга;

напел силу асам,

и почести - альфам,

и Одину - дух».

16совет о том, как вызвать любовь, покорить помыслы человека.

17совет о том, как опутать душу

18совет о том, как сохранить великую тайну.

В этой песне также идет речь о том, что Один принес сам себя в жертву на мировом древе (начало мира, которое соединяет собой весь мир), чтобы обрести знание рун (сами руны при написании окрашивались кровью), а также Священное кольцо, на котором давались клятвы (это повествование об Одине натолкнуло Толкиена на написание своей трилогии «Властелин колец», он использует как сам сюжет, так и образы, имена гномов, эльфов, богов).

В следующих двух песнях «Речи Вафтруднира» (великана) и «Речи Гримнира» (Одина) раскрывается происхождение и смысл некоторых вещей и событий в мире. Например, радуга Бильрёст (или Биврёст) считается мостом асов, по которому они соотносятся с Мидгардом; Скидбладнир - волшебный корабль для сына Ньёрда (небо) светлого Фрейра (солнце), то есть небо уподобляется морю, по которому плавает корабль солнца, этот корабль строят Ивальда отпрыски (карлики, гномы - жители подземного мира). Такими сравнениями и словесными формулами небо, земля и подземный мир соединены воедино.

В песне «Поездка Скирнира» рассказывается история любви бога Фрейра к Герд, дочери великана Гюмира. Скирнир (олицетворение дождя, живительной и благодатной влаги, которая соединяет небо и землю) - слуга Фрейра, посланный за невестой. Он совершает заклятье, чтобы Герд полюбила Фрейра:

«Тролли вседневно

тебя будут мучить

в жилье исполинов;

в дом трусов инея

будешь всегда

безвольно плестись,

неизбежно плестись;

не радость познаешь,

но тяжкое горе

и скорбные слезы...»

«Кольцо тебе дам,

что на костре

Бальдра сгорело! (сын Одина)

восемь колец

из него возникают

кольцо Драупнир».

По прорицаниям Вельвы Бальдр - король, умирающий на костре, олицетворения культа плодородия, всегда воскресающего бога, что породило обряд инициации «умерщвление короля», который способствовал обновлению плодородящей силы. По верованиям эта сила зависит от короля, который представляется как наместник верховного бога на земле. Костер Бальдра описывается Вельвой как пророчество конца мира, после разрушения которого будет новый, обновленный мир. Таинственными знаками этого обновляющего костра являются восемь колец, хранящих в себе таинственные силы, воздействующие на мироздание.

В «Песне о Хюмере» и «Речи Альвиса» (карлика) возникает великое множество поэтических символических сравнений: вершина волос - голова, высокая башня крепких рогов - голова быка, козел волн - ладья, вепри прибоя - киты, основа шлема - голова, податель пива - кубок, влаговаритель - котел, ткач ветра или дом влажный - небо, друг Двалина - солнце (ироническое: для карликов солнце смертельно - оно их обращает в камень), грива поля - лес, грезы Ньёрун (богиня слез) - ночь и т. д.

В «Старшей Эдде» есть две ироничные песни-перебранки, в которых высмеиваются одним богом страсти других богов - «Песнь о Харбарде» и «Перебранка Локи». Один и Тор - два могущественных бога в первой песне выясняют свои отношения как два викинга, оскорбляя и насмехаясь друг над другом, в другой Локи - смешной, одноглазый бог бранит и высмеивает пороки 7 богов и 7 богинь. Эти песни существуют в основном своде законов, которому обучают во время инициации, видимо, с тем, что все-таки считают человека равным богам, и насмешкой освобождают от полной зависимости богам и мирозданию. Вероятно, суть этого заключается не только в высмеивании, т. е. разоблачении, свержении, но также и в обновлении, таким образом, плодоносящей силы богов. Эти элементы в сознании человека определили в Средневековье такие обряды как карнавал, который и заменил собой обряд инициации.

Вторая часть «Старшей Эдды» посвящена героям. Одной из ярких и интересных является «Песнь о Вёлюнде» (Булгаковский Воланд происходит именно от Вёлюнда). Вёлюнд - сын финского конунга, волшебный кузнец, властитель альфов (сказания о нем имеют некоторые сходства со сказаниями о Дедале; в Древненорвежском памятнике лабиринт Дедала на Крите с минотавром назван «Домом Вёлюнда»).

У Вёлюнда было волшебное кольцо, с помощью которого он мог летать. Конунг Нидуд, решив завладеть этим кольцом и волшебным мечом Вёлюнда, подрезал ему сухожилия. Вёлюнд решил отомстить конунгу. Заманив двух его сыновей к себе, он убил их, а из их черепов сделал роскошные чаши, заковав в серебряную оправу. Эти чаши он отправил Нидуду. Сделал из глаз их яркие яхонтовые броши для его жены. Дочь Нидуда Бёдвильд (валькирия), носившая его кольцо (ставшая поэтому его женой, т. к. кольцо - символ супружества) Вёлюнд опоил и сделал своей женой, оставив в своей пещере. Вёлюнд снял кольцо с ее пальца и улетел от нее навсегда.

Это одно из типичных песней о героях, когда совершается беззаконие, рожденное завистью к какому-то имению, которое рождает страшную месть. Самое яркое место в этих повествованиях занимает герой Сигурд (герм. Зигфрид). Древняя легенда о лебедином озере (озере валькирий) рассказывала о герое Сигурде (Зигфриде), который полюбил одну из лебедей (валькирию), но злой колдун хотел воспрепятствовать этому. Пройдя через испытания, Сигурд (Зигфрид) соединяется со своей возлюбленной. На основе этой легенды П. И. Чайковский сочинил музыку для балета «Лебединое озеро».

5 вопрос .Беовульф как памятник, объединяющий различные проявления англо - самсонской эпической традиции ,  Сюжет и композиция Беовульфа.

       «Бе́овульф»^[1] (Беовулф, др.-англ. Beowulf, буквально «пчелиный волк», то есть «медведь»^[2]) — англосаксонская эпическая поэма, действие которой происходит в Скандинавии^[3] до переселения англов в Британию. Названа по имени главного героя. Текст создан в начале VIII века и сохранился в единственном списке XI века, который чуть не погиб во время пожара библиотеки Роберта Коттона в 1731 году. Это древнейшая эпическая поэма «варварской» (германской) Европы, сохранившаяся в полном объёме^[4].

Сюжет

Основное содержание заключается в сказаниях о победе Беовульфа над страшными чудовищами Гренделем (др.-англ. Grendel) и его матерью, и над опустошавшим страну драконом, к чему прибавлено несколько побочных эпизодов.

Действие происходит в Скандинавии (Дания и юг нынешней Швеции). В блистательном чертоге славного конунга Хродгара под названием Хеорот пировали дружинные воины из племени данов (датчан). Однако вот уже 12 зим на Хеорот нападает страшное чудовище по имени Грендель, истребляя лучших и знатнейших воинов. Знатный гаутский военначальник Беовульф, известный своей силой и воинскими умениями, отправляется морем с дружиной на помощь Хродгару, помня о гостеприимстве, оказанном его отцу конунгом, когда он вынужден был уйти из своих земель как изгнанник. В одиночку он побеждает Гренделя в ночном единоборстве, оторвав ему руку, и тот умирает в своем логове. Чтобы отомстить за него, из морской пучины поднимается ещё более жуткий враг — мать Гренделя. Чтобы одолеть её, Беовульфу приходится спуститься в её морское логово.

Во второй части поэмы Беовульф — к тому времени уже конунг гаутов — вступает в поединок с драконом, который мстит людям за посягательство на охраняемый им клад. Дракон убит, но и Беовульф получает смертельную рану. Автор не рассматривает это как трагедию, скорее как достойный венец героической жизни. Дружина во главе с доблестным Виглавом торжественно сжигает Беовульфа и клад дракона на погребальном костре.

Как и в других произведениях древнегерманского эпоса, наряду с действиями героев большое внимание уделяется их речам, в которых раскрываются характеры, ум и ценности героев, служащие идеалами своей эпохи и авторов, а также использующиеся для изложения дополнительных сюжетных линий, предыстории и других сведений.

6 вопрос Развитие устной традиции. Проявление ее памяти героического эпосазрелого Средгевековья. Роль жонглеров хугларов и шпильманов.

Устная поэзия с конца XVIII до середины XIX в. — XVIII в. представляет собою один из наиболее сложных и в то же время наименее изученных в истории устной поэзии периодов. Появляющиеся за последние годы публикации и работы по фольклору XVIII в. постепенно раскрывают его многообразный состав, в котором, с одной стороны, продолжаются еще старые линии, а с другой — наблюдаются качественно новые явления. Эти последние определяются целым рядом моментов; возникновением больших мануфактур (на основе еще крепостного труда), ростом крестьянского движения, вылившегося в пугачевское восстание, развитием в городе «третьего сословия», в частности — мещанства и т. д. Отсюда — переходный характер устнопоэтического процесса в XVIII в. Новые явления носят, правда, еще зачаточный характер, те тенденции, которые здесь зародились, получили вполне отчетливое развитие с конца XVIII и в XIX вв. Но все же на фоне старинной крестьянской поэзии эти зачаточные явления — лирика фабрично-заводских рабочих, крестьянская сатира, мещанский романс и пр. — выделяются отчетливо и своеобразно. Вместе с тем, указанный переходный характер фольклора XVIII в. сказывается и в своеобразном соотношении устной поэзии и литературы в этот период. Если связь между устной поэзией и литературой весьма тесна с самого начала возникновения письменности, то со второй половины XVIII в. граница между ними становится, говоря по существу, совершенно условной. Явления, по своему характеру явно родственные устной поэзии — крестьянской, мещанской, — проникают в литературу (крестьянские сатирические сказки о деревнях Камкине и Киселихе, противокрепостнический, крестьянский «Плач холопов», солдатские стихи и пр.), и обратно — устная поэзия испытывает интенсивное влияние литературы, энергично пополняет свой репертуар произведениями письменности, которые сами опять-таки представляют стилизацию устного (крестьянского) творчества (песни Мерзлякова, Нелединского-Мелецкого, Дельвига и др.). Более тесная связь устной и письменной поэзии сказывается в лубочной литературе. В поэзии дворянства, достигшего высшей точки своего исторического и культурного развития, устное творчество отошло на задний план. Но в творчестве крестьянства оно продолжало играть огромную роль. Наконец различный удельный вес имела устная поэзия в творчестве разных городских групп, — несомненно большим он был в творчестве мещанства.

Содержание устнопоэтического процесса данного периода, как и процесса литературного, определялось в конечном счете зарождением и развитием капиталистических отношений в недрах феодального общества. В крестьянской поэзии начинается процесс ломки старых традиций, разложение старой поэтики и формирование новой, хотя наследие старой поэзии продолжает сохраняться, в значительной своей части даже не получая коренной переработки (предпосылкой этому служит сначала наличие феодальных отношений, а затем — упорное сохранение пережитков феодализма вплоть до Великой социалистической революции). Однако поскольку процесс создания старого традиционного стиля уже закончился, его сохраняющаяся продукция становится уже по существу лишь составной частью крестьянского репертуара данного и последующих периодов, подвергаясь все же даже и без переработки по существу изменениям в отдельных деталях. Однако наряду с этим мы наблюдаем и коренную переработку наследия прошлого, определявшуюся социально-историческими условиями данного времени. И наконец создаются совершенно новые произведения, стиль которых характеризуется ростом реалистических тенденции и отталкиванием от традиционных принципов творчества.

Зарождение промышленного капитализма и загнивание феодально-крепостнического строя обостряли классовую борьбу крестьянства против помещиков. Отсюда усиление антикрепостнических тенденции в крестьянской поэзии, проявляющееся прежде всего в развитии сатирической струи в ней. Сатира данной эпохи освобождается от тех традиционных ситуаций, фабул и схем, которые были характерны ранее. Полнее всего эта тенденция выражается в бытовой сказке, обличающей паразитическую сущность эксплоататорских классов. Накопленная веками классовая ненависть крестьянина к помещику, к попу делала его сатиру напряженной, острой и меткой, но вместе с тем узость кругозора крестьянина определяла бытовой характер образного отражения действительности. Ведущий жанр в крестьянском стиле данного времени, бытовая сатирическая сказка, охватывал взаимоотношения крестьянина с барином-помещиком, с попом, с купцом, а также и все углубляющееся противоречие между бедняком и богачом. Процесс расслоения крестьянства впрочем получает отражение не только в мотиве «богатого и бедного братьев» (который несомненно традиционен, но в данный период приобретает особую остроту), но и в характере разработки тем «мужик и барин», «мужик и поп» и т. д. Если для экономически маломощной части крестьянства характерен мотив мести барину (или попу) в той или иной форме — за его жестокость, самодурство, издевательство («Сердитая барыня», «Разбойник Тришка-сибиряк», «Барин и собака» и мн. др.), то для сказок кулацкого происхождения типичен мотив наживы мужика за счет глупости и непрактичности барина («Мужик и барин», «Старичок Осип и три попа» и др.). Это не значит впрочем, что крестьянину-бедняку чужды собственнические мотивы.

По своему жанровому характеру сатирические сказки данного периода — типичные новеллы. В противоположность сюжетному строению чудесной сказки в основе сюжета бытовой сатирической сказки-новеллы лежит единое, последовательно развивающееся событие. Сюжет сказки-новеллы остро динамичен, ее композиция закончена, лишена схематической расчлененности на составные звенья, характерной для фантастических сказок. Отсутствуют в сказках этого стиля (в их наиболее типических образцах) общие места и мотивы, легко переносимые из одного сюжета в другой («Пир на весь мир» и пр.). Каждый сюжет носит гораздо более индивидуальный характер. Установка на передачу определенною якобы фактического события приводит к отсутствию трафаретных зачинов, концовок, повествовательных формул. Концовка приобретает специфически новеллистический характер, будучи связана с конкретным содержанием именно данного рассказа (такова концовка напр. в сказке «Барин и мужик», рассказывающей о том, как мужик продал барину овцу, уверив его, что она умеет ловить волков; барин спрашивает кучера, нашедшего разорванную волками овцу: «Не видал ли чего?» — «„Ах, сударь, хороша овца! Вся изодралась, а волкам не поддалась!“ Мужик три сотенки получил, сидит теперь, барину сказочки рассказывает, а три сотенки в кармане лежат». Ср. с этим такие традиционные концовки чудесных сказок, как «Сказке конец — мне меду корец» и т. п.). Наконец в языке такой сказки нет готовых формул, одинаково применяющихся в текстах различных сюжетов и носящих орнаментальный характер. Язык бытовой сказки близок к обычной практической речи, и каждый отдельный прием здесь связан с содержанием данной сказки, его достоинство — в меткой характеристике ситуации, индивидуальной для данного сюжета («Хороша овца! Вся изодралась, а волкам не поддалась»). Бытовой сатирической сказке присуща большая действенность: она ярка, хлестка, бьет не в бровь, а в глаз. Их художественный принцип — принцип плаката-карикатуры, отбрасывающего детали, но подчеркивающего основное, путем нарушения внешних пропорций  раскрывающего истинную сущность явления («Барин и собака», «Мужик и барин», «Тришка-сибиряк», «Добрый поп», «Поп и работник» и др.). В этом — основание того факта, что к такой сказке обращались крупнейшие художники, — достаточно указать на Пушкина, особенно на Салтыкова-Щедрина. В известной мере использовал приемы крестьянской сатирической сказки Д. Бедный.

Положительное социальное значение сатирической сказки в ходе классовой борьбы было ограничено проявлением в ней крестьянского индивидуализма, благодаря которому конфликт социального порядка она обычно разрешает в плане индивидуальном. Любая из этих сказок оканчивается или наживой за счет барина (или попа) данного мужика или отместкой именно данному барину, попу и т. д. («Вороватый мужик», «Как поп работника морил» и пр.). Эта отрицательная сторона понятно сильнее и раньше давала себя чувствовать в кулацких сказках («Барин и мужик» и т. п.), чем в сказках эксплоатируемых масс крестьянства (таких напр., как «Разбойник Тришка-сибиряк»).

Фантастическая сказка в рассматриваемый период продолжала не только сохраняться, но и трансформировалась, вовлекая новые мотивы из лубочной литературы, приближаясь к последней по общему своему характеру (ср. напр.: М. К. Азадовский, Сказки из разных мест Сибири, № 15, 16 и т. п.). Но ведущую роль играла конечно не эта деформирующаяся фантастическая сказка, а сказка сатирическая.

В системе жанров крестьянской поэзии данного периода наиболее близкими к сатирической сказке по характеру и функции являются антипомещичьи и антипоповские пословицы и поговорки. Здесь то же обличение паразитической сущности помещика и попа, выражение насмешки и гнева по отношению к ним, что и в сказке («Душа божья, тело царское, а спина барская», «Хвали рожь в стогу, а барина в гробу», и пр.). Не менее ярко, чем в сказках, отражается в пословицах процесс разложения феодально-крепостнического хозяйства, выдвижение кулачества и т. д. («Не шей дубленой шубы — оброку прибавят» и т. п.). К этой же линии крестьянского фольклора примыкают и «народные драмы» этого времени — «Лодка», «Барин», «Голый барин», — в значительной мере повторяющие мотивы и ситуации сатирической сказки (см. «Драма народная»).

Процесс, параллельный тому, что мы видели в сказках, происходит и в области лирического творчества крестьянства (и его пролетаризирующихся групп). И здесь — ломка традиционной поэтики в связи с новым тематико-идеологическим содержанием, обусловленным социальными процессами данного, времени. Реалистическая тенденция, ведущая к «снижению» старого стиля традиционной крестьянской лирики, проявляется здесь не менее определенно, чем в области сказки. В песнях, наиболее характерных для этого времени, мы не найдем как системы поэтических средств ни традиционной образной символики, ни схематической расчлененности композиции, ни стилистической орнаментальности. Жизнь крестьянина, дворового, солдата, пролетаризирующегося крестьянского парня, ушедшего в город на заработки, правдиво и безыскусственно рассказывается здесь самым простым языком, показывается в реальных бытовых картинках, компанующихся вне какой бы то ни было готовой схемы. Ср. с упоминавшимися выше песнями («Не шуми ты, мати, зеленая дубравушка», «За лесом, лесом...» и др.) таким как «Уж мы сядем, посядем», «Я такой был раскрасавчик» (Соболевский, т. VI, № 550) и т. п.

Впрочем такого рода песни не исчерпывают всего лирического творчества крестьянства и его пролетаризирующихся групп данного периода. Значительная часть лирики этого стиля менее резко порывает с традициями прошлого и в то же время теснее связывается, как было сказано, с влияниями книжной поэзии — дворянской и мещанской. Тот же в конечном счете процесс (рост капиталистических тенденций), который служил предпосылкой интереса дворянства к крестьянской поэзии, обусловил усиление «городских» влияний на крестьянство. Частью непосредственно от дворянства, частью через посредствующее звено — через мещанство — крестьянский репертуар усваивал стилизованные песни (Дельвиг, Нелединский-Мелецкий, Мерзляков и др.), обнаруживал влияние их поэтики. Будучи посвящена гл. обр. любовной тематике, эта лирика носит более сентиментальный характер, традиционные образы «молодца» и «девицы» приобретают здесь черты манерности, в поэтическом словаре наряду с архаизмами встречаем новые элементы (см. напр.: Соболевский, Великорусские народные песни, т. III, №№ 304 и сл., 348 и сл., 342, 428, 438, 444, 458 и сл., т. II, № 95 и др.).

Эта вторая линия крестьянской лирики как на этом этапе, так и в последующее время тесно соприкасалась с мещанской песней. С ней связаны такие характерные явления следующего периода, как тексты кадрилей, «жестокий романс», отчасти — частушка. Судьба первой линии тесно связана с процессом пролетаризации крестьянства и ведет далее к устному творчеству пролетарских масс того периода, когда рабочий класс превращается из класса в себе в класс для себя. Этот процесс в его различных этапах весьма отчетливо вырисовывается в устнопоэтическом творчестве фабрично-заводских масс. В этом отношении характерны песни, отразившие положение предпролетариата мануфактурных производств (песня «Вы леса ль мои лесочки», в которой упоминаются мануфактурные «светелки», песня рабочих ярославской большой мануфактуры 40—50-х гг. XVIII в. и т. д.). Для начального этапа характерны «патриархальная» форма взаимоотношений с хозяином, тяга в город, надежда на заработки и отталкивание от деревни: деревня рисуется отрицательными красками («Деревенская работа — Одна скука и забота»), город привлекает возможностью заработка и развлечений. Надежды однако не оправдываются: молодец оказывается без денег. Сначала неудача объясняется неустойчивостью перед соблазнами города. Но затем сознание поднимается до более правильного понимания, — возникает тема эксплоатации, тема ненависти к капиталисту, первоначально весьма примитивной трактовке и без понимания необходимости организованной борьбы (см. «Слава богу, наш хозяин», «По Вижаю, по реке» и др.). Лишь в дальнейшем осознается правильный путь, путь революционной борьбы против буржуазии, но об этих мотивах правильнее будет говорить при рассмотрении следующего периода.

Так. обр. развитие реалистических и сатирических тенденций мы наблюдаем в сказке, в пословице и песне, в народной драме, в лирической песне.

Весьма существенную роль в формировании нового лирического репертуара, а частью и лирического стиля крестьянства данного периода играло творчество городской буржуазии, особенно мелкой городской буржуазии — мещанства. Творчество мещанства было промежуточным звеном между творчеством деревни (крестьянства) и «города» (дворянской литературой). Если, как сказано выше, дворянская поэзия проявляет в определенный период тяготение к «снижению», к «опрощению» в своих романсах, стилизующих крестьянскую песню, то творчество мещанства идет в обратном направлении, что обусловлено самим процессом формирования этой группы, рекрутировавшийся в значительной мере из складывающихся кулацких слоев крестьянства. «Двойственность элементов стилевой ткани, обусловленная восхождением от основ крестьянской песенной поэзии к „барской“ книжной лирике», является, по выводам П. М. Соболева, характерной особенностью поэзии городского мещанства данной эпохи.

Специфика мещанского творчества и отличие его как от крестьянского, так и от дворянского стилей очевидна. Это однако не исключало усвоения мещанством значительного числа романсов, созданных поэтами-дворянами в духе крестьянской песни, а частью и иного характера. Таковы «Выйду я на реченьку» Ю. А. Нелединского-Мелецкого, «Стонет сизый голубочек» И. И. Дмитриева, «Среди долины ровныя» А. Ф. Мерзлякова, «Голова ль моя, головушка» А. А. Дельвига, «Под вечер, осенью ненастной», «Черная шаль» Пушкина и мн. др. В устный репертуар городского мещанства попадают и соответствующие произведения мелкобуржуазных поэтов (таковы напр. песни Н. Г. Цыганова «Не шей ты мне, матушка...», «По полю, полю чистому» и др.).

Со стороны тематической мы находим здесь преобладание любовных мотивов в вульгарно-жеманной, сентиментальной или в мелодраматической трактовке, определившей преобладание в мещанском стиле так наз. «жестокого романса». Жанр этот зародился уже в рассматриваемый период, но наиболее яркое выражение получил в следующем. В таком же сентиментальном и мелодраматическом духе обрабатывало мещанство и фантастические сказки как в устной традиции, так и в лубочной литературе.