Глава 4. Развитие психической деятельности в ювенильном (игровом) периоде. Общая характеристика игры у животных.

Как уже отмечалось (см. ч. 2, гл. 1), о ювенильном (или игро­вом) периоде развития поведения можно говорить только относи­тельно, у детенышей высших животных, у которых развитие пове­дения совершается перед половым созреванием в форме игровой активности. Поэтому только о таких животных и пойдет здесь речь. У других животных — а их подавляющее большинство — ин­дивидуальное развитие поведения ограничивается описанными в предыдущей главе процессами созревания врожденных форм по­ведения, облигатного и факультативного научения, равно как эле­ментарными формами исследовательского поведения.

Игры животных давно привлекают внимание исследователей, но тем не менее они до сих пор еще плохо изучены. Сформулиро­ванные в разное время взгляды поэтому вопросу в основном мож­но объединить вокруг двух концепций, впервые выдвинутых еще в прошлом веке, с одной стороны, Г. Спенсером, а с другой, — К. Гроосом.

В первом случае игровая активность животного рассматри­вается как расход некоей «избыточной энергии», как своего рода суррогат «естественного приложения энергии» в «настоящих дей­ствиях» (Спенсер). Этот взгляд, акцентирующий эмоциональные аспекты игры, получил новое воплощение в современных представ­лениях о «вакуумной активности», наглядным примером которой являются описанные Лоренцом «действия вхолостую», т. е. ин­стинктивные движения, выполняемые при отсутствии соответству­ющих ключевых раздражителей. Правда, Лоренц указал и на су­щественные различия между игрой и «вакуумной активностью».

Основной недостаток трактовки игры у животных как реали­зации «избыточной энергии» заключается, как отмечал С. Л. Ру­бинштейн, в отрыве этой формы активности от ее содержания, в ее неспособности объяснить конкретные функции игры в жизни [150] животных. Вместе с тем этологическая концепция о «действиях вхо­лостую» проливает некоторый свет на возможные элементы эндо­генной мотивации игрового поведения животных.

Во втором случае мы имеем дело с «чисто функциональной» трактовкой игровой деятельности как упражнения в особо важных сферах жизнедеятельности. Вслед за Гроосом игру рассматривал как «практику для взрослого поведения» и К. Ллойд-Морган. Он подчеркивал, что игра позволяет молодому животному без риска упражняться в жизненно важных действиях, ибо в этих условиях ошибки не влекут за собой пагубных последствий: в ходе игры воз­можно совершенствование наследственных форм поведения еще до того, как недостатки поведения роковым образом «предстанут пе­ред судом естественного отбора».

Ясно, что полноценная теория игр животных должна включить в себя синтез положительных моментов концепции обоих этих на­правлений. Тем не менее до настоящего времени одни исследовате­ли решительно отрицают функциональное значение игр молодых животных для формирования взрослого поведения, другие, наобо­рот, видят в последнем все значение игр. При этом отрицательная оценка (зачастую сопровождается ссылкой на возможность созре­вания взрослого поведения без упражнения в ювенильном возрасте.

Так, известный голландский зоопсихолог Ф. Бойтендийк, вы­ступая против концепции Грооса, утверждал, что игра важна толь­ко непосредственно для играющего, приводя его в положительное эмоциональное состояние, но не Для его будущего. Инстинктивные формы поведения, по Бойтендийку, созревают независимо от уп­ражнений); там же, где наблюдается упражнение в каких-то дейст­виях, это не игра. Критику концепции Бойтендийка дал Д. Б. Эльконин, указав, в частности, на то, что Бойтендийк недооценил ори­ентировочно-исследовательскую функцию игры.

Значение игры для формирования взрослого поведения жи­вотных отрицается также и некоторыми другими зоопсихологами. Ряд ученых оставляют вопрос об упражняющей функции игры от­крытым (например П. Марлер и В. Гамильтон), другие видят в игре некую «пара-активность» (А. Броунли, неспецифическую «мнимую деятельность» (М. Мейер-Хольцапфель), «самоподкреп­ляющуюся активность» (Д. Морис), «образцы» взрослого поведе­ния (К. Лойзос) и т. д. Мейер-Хольцапфель называет одним из критериев ^игрового поведения «пробование», основанное на любо­пытстве. Существенно также, что игра имеет место лишь тогда, ко­гда не выполняются подлинные инстинктивные действия.

Темброк также отстаивает «автономность» игровой активно­сти и считает возможным дать лишь негативное определение игр как поведенческих актов, функцию которых, как он пишет, нельзя непосредственно уяснить ни из действия, ни из их результатов. Все же Темброк допускает, что игра увеличивает альтернативы пове­дения особи по отношению к окружающему миру, а путем включения [151] элементов научения, возможно, формируются новые системы поведения в моторной сфере. Вслед за Лоренцом Темброк сравни­вает игру с «действиями вхолостую». Игра тоже является «неза­вершенной», но указанные действия определяются мощной внут­ренней мотивацией и выполняются в жестких, невариабельньг формах, в то время как игра во многих случаях зависит от внеш­них факторов, в частности от объектов игры, и выступает в весьма лабильных формах. Вместе с тем и для игрового поведения суще­ствуют поисковые (подготовительные) фазы и собственные клю­чевые раздражители, как это имеет место при типичном инстинк­тивном поведении. Игра часто направлена на «биологически нейт­ральные объекты», которые в остальное время не привлекают деятельность животного. В отличие от сходных инстинктивных действий (например, борьбы или ловли добычи) игровые дейст­вия выполняются многократно и неутомимо. В итоге Темброк счи­тает игры своеобразными инстинктивными действиями с самостоя­тельными мотивационными механизмами.

Иного мнения придерживается швейцарский ученый Г. Хедигер. Подчеркивая факультативный характер игры, он указывает на то, что в отличие от всех инстинктивных действий для выпол­нения игровых действий не существует специальных эффекторных образований, не существует никаких особых «органов игры». При этом он ссылается и на работы другого швейцарского ученого — физиолога В. Р. Хесса, который установил, что в мозгу кошки нет «центра игры», в то время как для всех инстинктивных действий такие центры можно обнаружить путем введения микроэлектродов.

Опираясь на исследования, проведенные совместно со своими сотрудниками, А. Д. Слоним высказывает мнение, что в опреде­ленные сроки постнатального развития инстинктивные реакции вы­зываются подпороговыми внешними раздражениями или даже только внутренними стимулами, возникающими в самом нервно-мышечном приборе. Возникшая в последнем случае «спонтанная» деятельность и проявляется в игровой активности. Хотя эта актив­ность и не зависит от внешней среды, она может усиливаться ус­ловными рефлексами или внешними воздействиями (например, температурными).

Возвращаясь к вопросу о функциональном значении игры, не­обходимо отметить, что в настоящее время большинство исследова­телей все же считают, что игра служит подготовкой к взрослой жизни и накоплению соответствующего опыта путем упражнения, причем как в сенсорной, так и в моторной сфере. В последнем слу­чае информация, поступающая реафферентно непосредственно от эффекторных систем, обеспечивает их «налаживание», выработку оптимального «режима действий».

В этой связи уместно упомянуть о предположении, высказан­ном Элькониным, что игра препятствует чрезмерно ранней фикса­ции инстинктивных форм деятельности и развивает все необходимые для ориентации в сложных и изменчивых условиях [152] афферентно-двигательные системы. Как ювенильное упражнение рассматри­вает игру также Торп. По Торпу, игра служит для приобретения животными навыков и для ознакомления с окружающим миром. Особое значение Торп придает при этом манипулированию пред­метами.

Что касается прямых экспериментальных доказательств зна­чения игры для формирования взрослого поведения, то такие дока­зательства были получены рядом исследователей. Еще в 20-х го­дах было, например, установлено, что сексуальные игры молодых шимпанзе являются необходимым условием способности к спари­ванию у взрослых особей (исследования Г. Бингхэма). В дальней­шем этот факт получил многократное подтверждение. Ф. А. Бич, а также известный исследователь поведения обезьян Г. В. Ниссен высказали даже убеждение, что у обезьян половое поведение за­висит преимущественно от научения, но не от инстинктивных на­чал. Аналогичным образом совместные игры готовят молодых обезьян к будущей стадной жизни (исследования Г. Харлоу, С. Дж. Суоми и др.).

Экспериментально удалось доказать, что самцы норок нау­чаются выполнять действия, относящиеся к репродукционному по­ведению путем сексуальных игр. Особенно это относится к ухажи­ванию и подготовке к спариванию. Само спаривание формируется у них из вполне врожденных движений и игрового опыта, накоп­ленного молодыми самцами в ходе общения с половозрелыми сам­ками.

Большой интерес представляют данные, полученные Ниссеном совместно с К. Л. Чау и Дж. Семмесом. Эти экспериментаторы лишили детеныша шимпанзе возможности играть с предметами, не ограничивая при этом движения рук, в частности кистей и паль­цев. Впоследствии возможности употребления рук, а также коор­динация их движений оказались весьма несовершенными. Обезья­на резко отстала от своих нормальных сверстников по способно­сти к хватанию и ощупыванию, не была способна локализовать тактильные раздражения поверхности тела с помощью руки (или она это делала крайне неточно), и вообще все движения рук бы­ли чрезвычайно неуклюжи. Характерно, что в отличие от других обезьян она не умела цепляться за ухаживающего за ней служи­теля, не протягивала к нему руки. Полностью отсутствовало даже столь характерное для обезьян обыскивание — важная форма их общения.

Многообразие толкований игр молодых животных обусловле­но в большой степени тем, что игровая активность животных пред­ставляет собой сложный комплекс весьма разнообразных поведен­ческих актов, в своей совокупности составляющих содержание по­ведения молодого животного на этапе онтогенеза, непосредствен­но предшествующем половой зрелости. Поэтому Фабри предложил концепцию, согласно которой игра является по своей сущности развивающейся деятельностью, охватывающей большинство [153] функциональных сфер. При таком понимании игры как развивающейся деятельности достигается синтетический подход к проблеме игро­вой активности животных, объединяющей все отмеченные выше моменты, и вместе с тем становится очевидным, что игровая ак­тивность наполняет основное содержание процесса развития пове­дения в ювенильном периоде. Игра представляется не какой-то особой категорией поведения, а совокупностью специфически ювенильных проявлений «обычных» форм поведения. Иными словами, игра является ювенильной (можно сказать, и «преадультной», т. е. «перед взрослым состоянием») формой развития поведения в он­тогенезе.

По этой причине невозможно согласиться с упомянутыми выше взглядами на игру как на «пара-активность», «мнимую дея­тельность» или «образец» взрослого поведения. Такие толкования нельзя оправдать и ссылками на несовершенство, неполноту или неполноценность игровых действий, на отсутствие соответственного биологического эффекта, ибо все это как раз и указывает на то, что мы имеем здесь дело с процессами развития поведенческих актов или, что то же самое, с действиями, которые еще не достигли свое­го полного развития. Игра — это не «образец» взрослого поведе­ния, а само это поведение в процессе своего становления.

Сказанное, разумеется, не означает, что формирование пове­дения взрослого животного совершается только путем игры или что игра идет на смену другим, более ранним компонентам онтоге­неза поведения. Наоборот, и у высших животных, детеныши кото­рых активно играют, в ювенильном периоде сохраняются и продол­жают действовать описанные в предыдущей главе факторы раннего онтогенеза, но в ювенильном периоде они часто сливаются — обычно в трансформированном виде — с игровым поведением. Одновременно, конечно, совершенствуется поведение детенышей и в «неигровых» ситуациях, как это имело место на доигровом этапе онтогенеза.

Важно также подчеркнуть, что, как будет еще показано, в хо­де игры развиваются и совершенствуются не целиком взрослые по­веденческие акты, а составляющие их сенсомоторные компоненты. Вообще же игровая активность, осуществляясь на врожденной инстинктивной основе, сама служит развитию и обогащению ин­стинктивных компонентов поведения и содержит элементы как облигантного, так и факультативного научения. Соотношение этих компонентов может быть различным в разных конкретных случа­ях. Но в целом можно сказать, что в игровой активности заверша­ется длительный и чрезвычайно сложный процесс формирования элементов поведения, берущий свое начало от эмбриональных ко­ординации и ведущий через постнатальное созревание врожден­ных двигательных координации и накопление раннего опыта к формированию и совершенствованию двигательных координации высшего уровня. Этот последний этап развития двигательной ак­тивности и представлен игрой. [154]

Наряду с этим игра выполняет весьма важную познавательную роль, особенно благодаря присущим ей компонентам факультатив­ного научения и исследовательского поведения. Эта функция иг­ры выражается в накоплении обширного индивидуального опыта, причем в ряде случаев этот опыт может накапливаться «впрок», «на всякий случай» и найти применение значительно позже в экст­ренных жизненных ситуациях.